mirrored hallway.

Предварительный набросок,

первое приближение формы,

ещё далёкой от завершения.

Понедельник начался с дождя. Он шёл с ночи — мелкий, затяжной, сентябрьский, — и к утру превратил кампус Сеульского университета искусств в акварельный этюд. Серое небо висело низко, мокрый асфальт отражал огни фонарей, а воздух пах мокрой листвой и тем особенным, ни с чем не сравнимым запахом нагретого бетона, остывающего под каплями. Хан Джисон вышел из общежития в семь сорок пять. Он всегда выходил в семь сорок пять. Не в семь сорок, не в семь пятьдесят. Ровно. Это давало ему пятнадцать минут на дорогу до восточного крыла, три минуты на то, чтобы снять мокрую куртку и переобуться, и ещё семь минут на то, чтобы сесть в аудитории до начала лекции, разложить бумаги и проверить расчёты. Никто не требовал от него такой точности. Просто так было правильно. Зонт у него был чёрный, складной, купленный в магазине канцтоваров три года назад. Он не ломался, не выворачивался от ветра и помещался в боковой карман рюкзака. Джисон считал это лучшей инвестицией за всё время учёбы. До восточного крыла он дошёл за двенадцать минут — дождь почти стих, оставив после себя только сырость и серость. Кампус постепенно оживал: студенты выползали из общежитий, как сонные муравьи, стягиваясь к учебным корпусам. Кто-то бежал, накинув капюшон, кто-то шёл с зонтом, кто-то — без всего, подставив лицо мороси, потому что проспал и не успел даже умыться. Джисон не просыпал. Он вообще не помнил, когда в последний раз просыпал. В аудитории 3-12, где должна была состояться первая пара — «Сопротивление материалов и несущие конструкции» у профессора Кима, — ещё никого не было. Джисон занял свое обычное место: второй ряд, крайний стул у окна. Отсюда было видно и доску, и проектор, и краем глаза — кусок неба над крышей библиотеки. Он достал тетрадь, пенал, распечатку домашнего расчёта. Проверил цифры в третий раз. Всё сходилось. Первые студенты начали подтягиваться ближе к восьми. Архитектурный поток был небольшим — двадцать три человека на четвёртом курсе, — и за три года все успели примелькаться. Джисон знал их не по именам, а по признакам: «парень, который всегда ест на лекциях», «девушка с красными наушниками», «тот, кто вечно спит на заднем ряду». Он не общался с ними близко, но и не тяготился этим. Ему хватало. Профессор Ким вошел ровно в восемь ноль пять. Ким Донмин был легендой архитектурного факультета. Сухой, желчный, с лицом человека, который перестал улыбаться примерно в том же возрасте, в каком перестал верить в Деда Мороза. Он носил очки в тонкой золотой оправе, костюмы одного и того же серого оттенка и имел привычку снимать очки и тереть переносицу, когда студент нёс чушь — жест, который стал для всего потока предвестником бури. — Доброе утро, — сказал он, хотя интонация подразумевала «всем приготовиться к худшему». — Сегодня мы разбираем прогиб железобетонной балки при неравномерной нагрузке. Открывайте конспекты. Кто не сделал домашний расчёт — можете сразу идти к декану за направлением на пересдачу. Шелест страниц, скрип стульев, коллективный сдавленный вздох. Джисон открыл тетрадь. Домашний расчёт лежал перед ним — три страницы формул, графиков и выводов. Он знал, что всё правильно. Знал еще вчера, когда закончил его в час ночи, сидя над чертежами при свете настольной лампы, пока Чонин тихо посапывал на соседней кровати. Профессор Ким прошёлся по рядам, собирая листы с расчетами. Увидев работу Джисона, он на секунду задержался — пробежал глазами формулы, хмыкнул что-то неопределенное и пошёл дальше. Это было высшей формой похвалы. Профессор Ким не хвалил вслух. Он просто не ругал. — Итак, — он вернулся к доске и взял мел, — кто может объяснить, почему при неравномерной нагрузке прогиб балки описывается не линейной, а экспоненциальной функцией? Руку подняли двое. Джисон и ещё одна девушка со второго ряда — та самая, с красными наушниками. — Хан, — профессор указал на него. Джисон встал. Поправил очки. — Потому что напряжение распределяется по длине балки неравномерно. В точке максимальной нагрузки возникает пиковое напряжение, которое вызывает нелинейную деформацию. Линейная функция предполагает равномерное распределение, что в реальных условиях невозможно, если нагрузка приложена не по центру. — Садитесь, — профессор кивнул. — Пять баллов. Остальным советую записать. Джисон сел. Кто-то сзади тихо выдохнул — не то восхищенно, не то завистливо. Он не обернулся. Лекция длилась полтора часа. К концу Джисон исписал четыре страницы мелким, убористым почерком — формулы, схемы, примечания на полях. Рука устала, но голова была ясной. Он любил этот предмет. Любил за то, что в нём всё было предсказуемо. Нагрузка — сопротивление — деформация. Достаточно знать исходные данные, чтобы просчитать результат. В жизни так не работало. В жизни исходные данные никогда не были полными, а результат всегда оказывался неожиданным. Но здесь, в мире балок, перекрытий и модулей упругости, всё было по-другому. Здесь у всего были правила. Когда лекция закончилась, Джисон собрал вещи и вышел в коридор. Впереди был перерыв, потом «История архитектуры», потом обед, потом «Компьютерное моделирование». Обычный понедельник. Обычный семестр. Четвёртый курс, дипломный год — самый важный, самый напряженный, и Джисон планировал пройти его так же, как и все предыдущие: ровно, без срывов, с максимальным результатом. Он ещё не знал, что через час всё изменится. Доска объявлений висела в центральном холле восточного крыла — между лестницей и входом в столовую, в самом людном месте. На ней обычно вешали расписание, информацию о конкурсах, списки пересдач и прочую административную рутину, которую большинство студентов пролистывало взглядом. Но сегодня вокруг доски стояла толпа. Джисон заметил это ещё с лестницы — десятка два студентов, в основном с четвёртого курса, толкались плечами и что-то живо обсуждали. Это было непохоже на обычную очередь за расписанием. Слишком много эмоций. Слишком громко. Он подошёл ближе, но не стал протискиваться. Встал с краю и посмотрел поверх чужих голов. На доске висел новый приказ — белый лист с гербом университета и подписью декана. Заголовок гласил:

«О формировании междисциплинарных дипломных групп»

А ниже — список. Два столбца. Фамилии. Джисон нашёл свою сразу — она была во втором столбце, четвёртой сверху. Хан Джисон (архитектура, 4 курс) — Ли Минхо (скульптура, 4 курс) Он прочитал это дважды. Сначала — просто глазами. Потом — осознавая. Ли Минхо. Скульптура. Тот самый. Джисон не двинулся с места. Только пальцы сжались на лямке рюкзака — сильнее, чем он сам заметил. Внутри что-то замерло — не страх, нет. Скорее предчувствие. Глухое, холодное, как сквозняк из плохо закрытого окна. — О, — раздалось над ухом, и в голосе не было ни капли сочувствия. — Удачи. Джисон обернулся. Ян Чонин стоял рядом, склонив голову к плечу, и улыбался своей вечной улыбкой — той самой, за которой никогда не поймёшь, сочувствует он тебе или тихо наслаждается зрелищем. На нём было мешковатое худи пастельно-розового цвета, которое делало его похожим на сбежавшего из дома старшеклассника, хотя Чонин был третьекурсником факультета вокала и уже два года жил с Джисоном в одной комнате. — И это всё, что ты можешь сказать? — Джисон поправил очки и развернулся, уходя от доски. Чонин двинулся следом — не догоняя, а просто держась рядом, засунув руки в карманы. — А что тут скажешь? Ли Минхо. Тот самый, чью инсталляцию ты разнёс в прошлом году. — Я не разносил. Я указал на конструктивные недостатки. — На четыре минуты, — уточнил Чонин. — С цифрами. При всём факультете. Джисон ничего не ответил. Они свернули в боковой коридор — здесь было тише и меньше народу. — И что теперь? — Чонин наконец перестал улыбаться, но глаза оставались внимательными. — Ты пойдешь к декану? — Зачем? — Просить замену. Джисон покачал головой: — Ты читал приказ? Там внизу мелким шрифтом: «апелляции и замены не принимаются». Декан всё продумал. — Тогда что? — Ничего, — Джисон остановился у двери в аудиторию, где должна была начаться «История архитектуры». — У нас пять месяцев до сдачи. Я справлюсь. Я всегда справляюсь. Чонин посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, от которого становилось неуютно, потому что казалось, что он видит больше, чем ты готов показывать. — Ладно, — сказал он наконец. — Я на вокал. Если что — пиши. — А что «если что»? — Если он тебя доведет, — Чонин снова улыбнулся, но теперь в улыбке было что-то острое. — Я, конечно, не смогу его побить. Но я могу спеть ему под дверью серенаду в четыре утра. У меня диапазон позволяет. Джисон фыркнул — почти смех. — Ты невозможен. — Знаю, — Чонин развернулся и пошёл по коридору, махнув рукой. — Удачи с историей архитектуры. Особенно с той частью, где она пересекается со скульптурой. Джисон закатил глаза и вошёл в аудиторию. «История архитектуры» была предметом, который Джисон уважал, но не любил. Лекции вёл профессор Хан Сокджин — полная противоположность профессора Кима. Толстый, шумный, с огромной седой бородой и привычкой размахивать указкой, как дирижерской палочкой. Он обожал свой предмет до такой степени, что мог расплакаться, рассказывая о Парфеноне, и искренне считал, что архитектура — это не наука, а поэзия, застывшая в камне. Сегодняшняя тема была — «Синтез архитектуры и скульптуры в эпоху барокко». Джисон открыл тетрадь. Название темы он записал с особой аккуратностью, но внутри поморщился. — Обратите внимание, — профессор Хан вывел на проектор изображение собора Святого Петра, — как Бернини использует скульптурные элементы для создания эмоционального напряжения. Колоннада площади — это не просто архитектурная конструкция. Это объятие. Камень, который обнимает верующего. Понимаете? Аудитория загудела. Кто-то записывал, кто-то кивал, кто-то спал на заднем ряду. Джисон не записывал. Он смотрел на изображение и думал о другом. О том, что скульпторы — они как Бернини. Вечно добавляют эмоции туда, где хватило бы простой прямой линии. Вечно выходят за пределы, не думая о том, выдержит ли конструкция. — Представьте себе, — продолжал профессор, — что архитектура — это скелет. А скульптура — это плоть. Скелет без плоти — мертвая конструкция. Плоть без скелета — бесформенная масса. Только вместе они создают живое тело. Джисон записал последнюю фразу. Не потому что она ему понравилась. Просто она показалась ему подозрительно похожей на то, что декан, вероятно, сказал на заседании, утверждая программу междисциплинарных групп. Скелет и плоть. Архитектура и скульптура. Ли Минхо и он. Он закрыл тетрадь и до конца лекции смотрел в окно. Вторник начался с дождя. Опять. Джисон стоял у окна в комнате общежития и смотрел, как капли стекают по стеклу. До первой пары оставался час, но выходить не хотелось. Не из-за дождя — из-за того, что сегодня должна была состояться первая встреча с Ли Минхо. Декан прислал расписание ещё вчера вечером. Переговорная 2-07, полдень, присутствие обязательно. Чонин ещё спал — свернувшись калачиком под одеялом, уткнувшись носом в подушку. Он всегда спал так, будто отключился от мира, и разбудить его мог только будильник, поставленный на максимальную громкость, или запах свежего чая с лимоном. Джисон заварил чай. Себе. Чонину оставил заварку в термосе — проснётся, выпьет. К девяти он уже сидел в аудитории на «Компьютерном моделировании». Этот предмет он любил. Здесь всё было цифрами — точными, послушными, не допускающими двойных толкований. Программа либо считала нагрузку правильно, либо нет. Никаких эмоций. Никаких «я так чувствую». К одиннадцати он освободился и пошёл в библиотеку — убить час до встречи. Библиотека Сеульского университета искусств занимала два этажа западного крыла и была единственным местом в кампусе, где всегда было тихо. Джисон приходил сюда, когда нужно было подумать. Или не думать — просто сидеть и перебирать книги. Он взял с полки каталог современной корейской скульптуры. Открыл на разделе «Ли Минхо». Да, Ли Минхо был в каталоге. Дважды. Первое упоминание — осенняя выставка прошлого года, где его инсталляция «Пульс» заняла второе место. На фотографии было нечто хаотичное, текучее, похожее на застывший взрыв. Джисон помнил её. Помнил, как стоял перед ней на открытии и думал: «Это красиво. Но это не простоит и трёх месяцев». Второе упоминание — весенний симпозиум, где Минхо выступал с докладом «Эмоция как конструктивный элемент». Название звучало как оксюморон. Джисон тогда не пошёл — у него была сдача проекта по мостам. Но теперь он пожалел. Надо было пойти. Хотя бы чтобы знать, с кем придётся работать. Он закрыл каталог и посмотрел на часы. До встречи оставалось двадцать минут. Переговорная 2-07 находилась на нейтральной территории — между восточным и западным крылом, на втором этаже, в самом конце коридора. Маленькая, без окон, с длинным столом посередине и белой доской на стене. Обычно здесь проводили собрания студенческого совета или консультации для старшекурсников. Теперь — поле битвы. Джисон пришёл за десять минут. Сел за стол с той стороны, откуда лучше видно дверь. Достал папку с техническим заданием, три варианта календарного плана и пенал с карандашами. Разложил всё перед собой — ровно, параллельно краю стола. Минхо опоздал на пятнадцать минут. Дверь открылась без стука, и он вошел — шумно, быстро, как порыв ветра. На нём была чёрная футболка с засохшими пятнами глины на рукавах, джинсы с дыркой на колене и кеды, которые когда-то были белыми, но давно с этим смирились. Волосы падали на глаза, и он откидывал их назад привычным, почти ленивым жестом. Он упал на стул напротив и оглядел разложенные бумаги. Потом перевёл взгляд на пенал — серый, аккуратный, застегнутый на молнию до конца. — Ты серьёзно? — спросил он, кивая на пенал. Джисон не поднял глаз. — Ты серьезно опоздал на пятнадцать минут? — Пробки, — Минхо пожал плечами. — Вдохновение. Задержался в мастерской. Выбирай, мне не жалко. Джисон поднял взгляд. Они посмотрели друг на друга впервые за год — после того самого семинара, где всё и началось. Минхо почти не изменился. Та же дерзкая складка у губ, тот же взгляд — острый, оценивающий, как будто он постоянно примеряет к тебе какую-то невидимую мерку. Только под глазами залегли тени — видимо, ночи в мастерской не проходили даром. — Давай договоримся, — сказал Джисон. — Мне этот проект нужен для диплома. Тебе, я так понимаю, тоже. У нас есть пять месяцев. Я предлагаю разделить зоны ответственности и свести личное общение к минимуму. Ты делаешь свою часть, я — свою. Встречаемся раз в две недели. Вопросы? Минхо улыбнулся — широко и нехорошо. — Один вопрос. Ты всегда так боишься живых людей или это я особенный? Джисон опустил глаза к бумагам. — Ты особенный. Случай, не предусмотренный техникой безопасности. В комнате повисла тишина. Минхо смотрел на него — долго, с каким-то странным выражением, которого Джисон не смог расшифровать. Потом хмыкнул и откинулся на спинку стула. — Ладно. Пусть так. Только учти: если твоя часть будет такой же скучной, как твой пенал, я имею право на творческий протест. — Если твоя часть будет такой же хаотичной, как твой внешний вид, — парировал Джисон, не поднимая глаз, — я имею право на инженерную экспертизу. Минхо рассмеялся — неожиданно искренне, коротко. — Договорились. Он встал и направился к двери. У порога обернулся: — И да, Хан Джисон. Раз уж мы теперь партнеры… у меня аллергия на скуку. Постарайся не усыпить меня до смерти. Джисон не ответил. Дверь закрылась. Он остался в переговорной один. Бумаги лежали перед ним — всё такие же ровные, всё такие же аккуратные. Но воздух в комнате изменился. Пахло глиной и чем-то ещё — может быть, уличным дождём, который Минхо принёс на подошвах кед. Джисон закрыл папку. Собрал карандаши в пенал. Застегнул молнию до конца. Пять месяцев, подумал он. Пять месяцев с человеком, который называет архитектуру склепом, а расчёты — скукой. Пять месяцев с тем, чью работу он публично уничтожил четыре минуты подряд. Он встал и пошёл к выходу. У двери остановился. Обернулся и посмотрел на пустой стул, где только что сидел Минхо. Что-то в этом жесте — в том, как тот смеялся, в том, как он сказал «постарайся не усыпить меня до смерти», — зацепило. Не злость. Не раздражение. Скорее вопрос, на который у Джисона пока не было ответа.

№ 17

— Ты уже видел список? Ли Минхо сидел на продавленном диване в своей мастерской, закинув ноги на подлокотник, и смотрел в потолок. Трещина на нём шла от угла к центру — Минхо изучил её вдоль и поперёк за последние полгода. Если бы его попросили, он мог бы воспроизвести её в глине с закрытыми глазами. — Видел, — ответил Хёнджин, не отрываясь от планшета. — И даже прочитал. Хан Джисон. Архитектура, четвёртый курс. Лучший на потоке. Стипендиат. — Тот самый, который спит с линейкой в заднице? — Тот самый, который раскритиковал твою инсталляцию на межфакультетском семинаре, — Хёнджин поднял глаза. — Помнишь? «Визуально впечатляюще, но структурно несостоятельно». Минхо помнил. Это было в прошлом ноябре. Межфакультетский семинар, где студенты представляли свои работы перед смешанной комиссией. Минхо тогда показывал «Пульс» — ту самую инсталляцию, которая потом заняла второе место на осенней выставке. Текучие формы, переплетённые арматурой, — он работал над ней три месяца почти без сна. Комиссия хвалила. Профессор Пак сказала, что это лучшая работа семестра. А потом встал какой-то очкарик с архитектурного — Минхо даже имени его тогда не запомнил — и начал говорить. Ровно, чётко, с цифрами. Перечислил четыре конструктивных недостатка. Указал на ошибку в распределении нагрузки. Сообщил, что при текущей схеме крепления форма потеряет устойчивость через два-три месяца. Четыре минуты. Минхо сидел и слушал, и с каждым словом внутри закипала ярость — не потому что очкарик ошибался, а потому что он был прав. — «Визуально впечатляюще», — повторил Минхо, всё ещё глядя в потолок. — Он хоть что-то хорошее сказал. — Это было единственное хорошее, — заметил Хёнджин. — И то прозвучало как оскорбление. Хёнджин хмыкнул и вернулся к планшету. Он сидел в углу мастерской на перевёрнутом деревянном ящике — это было его любимое место. Хван Хёнджин, четвёртый курс скульптурного отделения, был полной противоположностью Минхо: тихий, вдумчивый, с вечно отсутствующим выражением лица и острым, как скальпель, чувством юмора. Они дружили с первого курса — сошлись на взаимной неспособности вставать к первой паре и общей ненависти к академической бюрократии. Мастерская, в которой они сидели, была закреплена за Минхо с третьего курса. По документам она числилась как «помещение для индивидуальной работы №17», но на деле это была пещера, заваленная гипсом, глиной, мятыми эскизами и пустыми стаканчиками из-под кофе. Стены были заляпаны краской, пол — усыпан осколками неудавшихся форм, а в углу стоял скелет старого манекена, которому Минхо однажды нарисовал маркером улыбку. — Что ты о нём знаешь? — спросил Минхо, не меняя позы. — О ком? — Хёнджин притворился, что не понял. — Об этом архитектурном чуде. Хёнджин отложил планшет и задумался. — Учится на четвёртом курсе. Лучший на потоке. Профессор Ким его хвалит — а ты знаешь, что Ким никого не хвалит. Серьёзно, я слышал, что он один раз сказал «неплохо», и это стало легендой. — Это я знаю. Что ещё? — Живёт в общежитии. Сосед — Ян Чонин, парень с факультета вокала. Третий курс. Говорят, они дружат с первого года. Странная пара, если подумать: архитектор и вокалист. Но, видимо, сработались. Минхо наконец сел и взял со стола остывший кофе. Сделал глоток, поморщился. — Что ещё? Хёнджин помедлил. — Сирота, — сказал он тише. — Мать умерла, когда ему было пятнадцать. Отец ушёл из семьи ещё раньше. Стипендия — его единственный источник дохода. Если слетит — не знаю, что будет. В мастерской стало тихо. Дождь за окном усилился, барабанил по подоконнику. Минхо смотрел в свою чашку. — Откуда ты это знаешь? — Я слушаю, — Хёнджин пожал плечами. — Люди много говорят, если уметь молчать. Минхо поставил чашку на стол. — Это так, чтобы ты понимал, с кем имеешь дело, — Хёнджин снова взялся за планшет. — Парень не просто так строит свои карточные домики. И не просто так бесится, когда кто-то их рушит. Минхо взял кусок глины и начал мять его — бездумно, механически. Под ногтями тут же набилась серая масса, но он не замечал. — Я не собираюсь ничего рушить, — сказал он. — Знаю, — ответил Хёнджин, не поднимая глаз. — Ты собираешься защищаться. Это другое. Минхо промолчал. Он мял глину, чувствуя, как она теплеет под пальцами, и думал о мальчике, который вырос в доме, где всё рушилось. О мальчике, который построил себе мир из прямых линий и точных расчётов. О мальчике, который назвал его работу несостоятельной — и был прав. — Я его не ненавижу, — сказал Минхо негромко. — Я знаю, — повторил Хёнджин. — Просто он меня бесит. — Это тоже знаю. Минхо бросил глину обратно на стол и встал. Подошёл к окну. За стеклом кампус тонул в серой пелене дождя. Где-то там, в восточном крыле, Хан Джисон сидел над своими чертежами и, наверное, уже составлял план их первой встречи. — Ладно, — сказал Минхо, поворачиваясь. — Раз уж мы теперь партнёры… пусть будет так. Я справлюсь. Я всегда справляюсь. Хёнджин поднял голову и посмотрел на него долгим взглядом. — Только постарайся не довести его до нервного срыва на первой неделе. — Постараюсь, — Минхо ухмыльнулся. — Но ничего не обещаю. Вечер опустился на кампус мягко, по-осеннему рано. В шесть уже стемнело, и фонари вдоль аллей зажглись жёлтыми пятнами, отражаясь в мокром асфальте. Джисон вернулся в общежитие поздно — после пар, после библиотеки, после первой встречи с Минхо. Он чувствовал себя выжатым, как губка после мытья посуды. Чонин сидел на кровати, поджав под себя одну ногу, и перебирал струны укулеле — беззвучно, просто чтобы занять пальцы. На столе стоял заваренный чай с лимоном — уже остывший, но всё ещё пахнущий цитрусом. — Ну как? — спросил он, не поднимая глаз от инструмента. — Никак, — Джисон бросил рюкзак на пол и рухнул на кровать. — Он опоздал на пятнадцать минут. Назвал мой пенал скучным. Сказал, что у него аллергия на скуку. Мы договорились видеться раз в две недели. Чонин тихо засмеялся: — И это всё? — А что ещё? — Ну, не знаю. Я ожидал, что вы подерётесь. — Я не дерусь, — Джисон повернул голову и посмотрел на соседа. — Я архитектор. Мы решаем конфликты чертежами. — И сарказмом, — добавил Чонин. — Про «случай, не предусмотренный техникой безопасности» — это ты хорошо. Я бы поставил пять баллов. — Ты откуда знаешь? — Угадал, — Чонин отложил укулеле и взял чашку с чаем. — Просто это очень в твоём стиле. Вежливо, холодно и смертельно. Джисон вздохнул и закрыл глаза. — Он меня бесит, Чонин. Он входит в комнату, и воздух сразу становится… другим. Как будто кто-то включил обогреватель на максимум. Жарко, душно, хочется открыть окно. Чонин ничего не ответил. Только улыбнулся в чашку — той самой улыбкой, которая означала, что он знает что-то, чего пока не скажет. — Что? — Джисон приоткрыл один глаз. — Ничего, — Чонин сделал глоток. — Просто слушаю. — Ты всегда так говоришь, когда что-то знаешь. — Я всегда так говорю, когда жду, когда ты сам догадаешься. Джисон застонал и накрыл лицо подушкой. С улицы доносился шум дождя, редкие голоса прохожих и далёкий гул машин. Где-то на другом конце кампуса, в мастерской восточного крыла, Ли Минхо мял глину и думал о том же, о чём думал Джисон: пять месяцев. Пять месяцев с человеком, который называет его искусство несостоятельным. Пять месяцев с тем, кто носит карандаши в застёгнутом пенале и говорит фразами из учебников. Среда началась без дождя — впервые за три дня. Солнце выбралось из-за туч робко, неуверенно, как будто проверяя, можно ли ещё появляться в этом сезоне. На мокром асфальте блестели лужи, но небо над кампусом было уже почти голубым, и ветер нёс запах поздних цветов и прелых листьев. Джисон шёл на «Сопротивление материалов» — вторую пару, семинар. Сегодня профессор Ким обещал разбор практических задач, и Джисон подготовился: перерешал все три варианта, проверил расчёты, сравнил с таблицами в учебнике. Всё сходилось. Всё было правильно. Он сел на своё обычное место — второй ряд, крайний стул у окна. Достал тетрадь, открыл нужную страницу. Рядом кто-то сел — он не обернулся. Мало ли кто. Места не закреплены, садись куда хочешь. — Это твоё? — спросил голос сбоку. Джисон обернулся. Девушка с красными наушниками держала в руках его карандаш — один из тех, что он всегда носил в пенале, чёрный, механический, с тонким грифелем 0.3. Видимо, выпал, когда он доставал тетрадь. — Моё, — сказал он и взял карандаш. — Спасибо. — Не за что, — она улыбнулась. — Ты всегда такой аккуратный? Я за тобой два года наблюдаю. Ни разу не видела, чтобы ты забыл хоть что-то. Джисон не знал, что ответить. Он не привык, чтобы за ним наблюдали. — Стараюсь, — сказал он нейтрально. — Это заметно, — она кивнула на его тетрадь. — Можно я у тебя потом конспект перепишу? Я вчера половину лекции прослушала — профессор Хан так красиво рассказывал про Бернини, что я забыла записывать. — Бери, — сказал Джисон. — Спасибо. Я Юджин, кстати. Пак Юджин. — Я знаю, — сказал Джисон. — Мы с первого курса в одной группе. Юджин засмеялась — легко, без обиды. — Точно. Ты просто никогда ни с кем не разговариваешь, так что я решила представиться заново. Профессор Ким вошёл, и разговор оборвался. Юджин достала свои наушники — теперь просто положила их на стол, — и семинар начался. Когда пара закончилась, Джисон отдал ей конспект и пошёл к выходу. У двери его догнал Чонин — он стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене, и ждал. — Ты чего здесь? — Джисон удивился. У Чонина в это время должна была быть репетиция. — Отменили. Преподаватель заболел, — Чонин отлепился от стены и пошёл рядом. — Решил тебя встретить. Узнать, как дела. — Дела нормально. — С Минхо виделся? — Нет. Мы договорились раз в две недели. — А остальное время что? Игнорируете друг друга? — Желательно. Чонин хмыкнул. Они вышли на улицу — солнце уже спряталось обратно за тучи, но дождя пока не было, и по аллеям гуляли студенты. Кто-то сидел на скамейках с ноутбуками, кто-то курил у входа, кто-то спешил на следующую пару. — Слушай, — Чонин остановился. — Я тут подумал. Может, тебе стоит сходить к нему в мастерскую? — Зачем? — Посмотреть, как он работает. Понять, что он за человек. Джисон снял очки и начал их протирать — привычка, которая означала, что он нервничает. — Я знаю, что он за человек. Хаотичный, недисциплинированный, работает на эмоциях. — Ты знаешь это с его слов. Или со слов других. А сам ты его работу видел только на семинаре, да? Джисон надел очки и посмотрел на Чонина. — К чему ты клонишь? — К тому, — Чонин улыбнулся своей кошачьей улыбкой, — что ты архитектор. Ты привык работать с чертежами. Но люди — не чертежи. Их нужно видеть вживую. Он развернулся и пошёл в сторону столовой, оставив Джисона одного. Ветер шевелил мокрые листья на асфальте. Джисон стоял и смотрел, как Чонин удаляется — маленькая фигурка в розовом худи, которая, кажется, знала о нём больше, чем он сам. «Люди — не чертежи». Он ненавидел, когда Чонин был прав. В восточном крыле кипела работа. Мастерская Минхо гудела, как улей. До осеннего семестрового просмотра оставалось три недели, и все скульпторы четвёртого курса работали в режиме аврала. Кто-то лепил, кто-то сваривал арматуру, кто-то возил тачки с гипсом, а кто-то просто сидел на полу, обхватив голову руками, и смотрел в пустоту. Минхо стоял перед своей новой работой. Это была ещё не форма — скорее намёк на неё. Каркас из проволоки, обмотанный мешковиной, пропитанной гипсом, только начинал обретать очертания. Задумка была сложной: он хотел создать иллюзию падения — застывшую фигуру, которая одновременно и рушится, и взлетает. — Ты опять без эскиза, — заметил Хёнджин, проходя мимо с ведром гипса. — Эскизы — для архитекторов, — отозвался Минхо, не оборачиваясь. — Я леплю сразу. — Знаю. Поэтому у тебя каждый раз проблема с пропорциями. Минхо бросил на него взгляд, но Хёнджин уже ушёл в другой угол. Вокруг шумели другие студенты. Пак Сонхва, здоровенный парень с пятого курса, оставшийся на второй год из-за проваленного диплома, гремел железными прутьями. Две девушки-третьекурсницы, пришедшие помогать, просеивали гипс через сито. Кто-то включил музыку на старой колонке — что-то инди-роковое, с гитарой и грустным вокалом. Минхо работал. Руки двигались сами — привычно мяли, скручивали, натягивали. Он не думал о технике. Думал о форме. О том, как передать движение в неподвижном материале. О том, как заставить камень дышать. В прошлом году на семинаре какой-то архитектор сказал ему, что его работа несостоятельна. Что она не простоит. «Посмотрим», — подумал Минхо и с силой вдавил проволоку в гипс. Вечер накрыл кампус незаметно. Джисон сидел в библиотеке — не работал, просто сидел над раскрытым учебником и смотрел в одну точку. Мысли крутились вокруг одного и того же: Минхо, проект, пять месяцев. Минхо, проект, пять месяцев. Вчерашняя встреча оставила неприятный осадок. Не потому что Минхо был груб — наоборот, он был почти дружелюбен, в своей дурацкой манере. Просто он был… другим. Не таким, каким Джисон его запомнил. На семинаре он выглядел собранным, холодным, чуть высокомерным. А здесь — улыбался, смеялся, кидался словами, как теннисными мячиками. Джисон не понимал, какая версия настоящая. — Можно? — раздалось над ухом. Он поднял голову. Юджин стояла рядом, в руках — его конспект. — Спасибо. Я всё переписала. У тебя потрясающий почерк. Как шрифт на компьютере. — Спасибо, — Джисон взял тетрадь. — Это не комплимент, кстати. Архитекторам нужен читаемый шрифт. По стандарту. Юджин села напротив: — Можно вопрос? Ты всегда такой? — Какой? — Серьёзный. Как будто у тебя внутри метроном, который никогда не сбивается. Джисон подумал. — Нет, — сказал он. — Иногда он сбивается. Просто я научился не показывать. Юджин посмотрела на него внимательно. Потом кивнула — будто что-то поняла. — Ладно. Удачи с дипломом. И с твоим скульптором. — Откуда ты знаешь про скульптора? — Все знают, — она улыбнулась. — Вы самая обсуждаемая пара в списке. Джисон вздохнул. Юджин махнула рукой и ушла. «Самая обсуждаемая пара в списке». Замечательно. Ночь опустилась на кампус. В общежитиях одно за другим гасли окна. Только в восточном крыле ещё горел свет — в мастерской №17, где Минхо продолжал работать над своей падающей-взлетающей фигурой. И в комнате 412 западного общежития, где Джисон, лёжа без сна, смотрел в потолок и думал о том, что завтра — новый день. И что пять месяцев — это не так уж долго. И что он справится. Он всегда справлялся. На соседней кровати Чонин перевернулся во сне и что-то пробормотал — кажется, строчку из какой-то песни. За окном зашуршал дождь — мелкий, почти беззвучный, как дыхание. Джисон закрыл глаза.