Беспризорный принц

      Дом Одиссея возвышался над Итакой на холме, окружённый оливковыми рощами, и со стороны города со своими белыми стенами выглядел как далёкий храм.        Прежде чем вызвать такси, Телемах отошёл от ночного клуба на добрых семь кварталов и, не доезжая до дома, попросил его высадить, чтобы дойти самому. Многие часы или несколько минут прошли с их с Антиноем разговора. Телемах не знал, его мозг уже устал и хотел спать. Прежде чем обогнуть дом, он посмотрел вниз, на спящий город. Где-то там ходил Антиной. Думал ли он об этом непутёвом принце? Или уже заливал за кадык с кем-то из своих друзей? Или проводил время с другими любовницами… Или любовниками.        Телемах тряхнул головой, отгоняя от себя эти мысли. Зачем он вообще думает о мужчине, с которым они вряд ли встретятся снова?        Обогнув высокий забор, что окружал двор, Телемах прошёл к своему тайному лазу, устиланном травой, который специально обустроил для — он думал — незаметных побегов из дома. Он пролез под забором, отряхнулся от пыли, и на ладонях осталось неприятное землистое ощущение. В эту же минуту подбежал Аргус, большой бурый пёс, и принялся скакать вокруг младшего хозяина и лезть ему под руки, дабы его погладили.        Телемах улыбнулся, впервые за долгое время. Он присел на одно колено, погладил пса по макушке и приставил указательный палец к губам. Аргус сел на задние лапы, высунул язык и, казалось, понятливо кивнул. Телемах кивнул в ответ и направился к дому, не пытаясь прятаться под камерами видеонаблюдения, потому что никто уже не помнил, работают они или нет. Уже поравнявшись со стеной дома, парень прижался к ней спиной, как вор, и когда он хотел миновать окно столовой, как услышал голоса. В самой комнате было темно, не горел ни верхний свет, ни светильники, но если бы Телемах поднял голову, ну при свете луны увидел бы очертания своих родителей, склонившихся через стол друг к другу.        Телемах уловил тяжёлый вздох матери. Прислушался.        — Я уже не знаю, что с ним делать, Одиссей. Я понимаю, у него такой период, но сил моих больше нет это терпеть. Когда же он…        — Я поговорю с ним, — тут же сказал Одиссей, но Пенелопа его остановила:        — Нет. Сделаешь только хуже.        — А что мы ещё можем предпринять? Если он не возьмётся за голову, на кого мы оставим остров? А его поведение? Это уже кошмар!        — Я знаю, знаю! Но я боюсь, Одиссей. Он может окончательно отвернуться от нас…        Ненадолго повисло молчание. Телемах почувствовал, как у него вспотела спина, пальцы впились в белый камень дома, собирая пыль под собой. Внутри завязывается противный узел из колючей проволоки.        — Я не понимаю что и когда мы сделали не так? — Голос отца. — Мы же его и воспитывали хорошо, никогда не кричали, не били… Просто хотели сделать из него достойного наследника. Неужели… совсем ничего нельзя сделать?        — Пойдём спать, Одиссей. Утро вечера мудрее.        Они встали из-за стола, Телемах понял по тому, как заскрипели стулья по полу. Мягкий шорох ткани, наверное, Пенелопа плотнее закуталась в свой любимый фиолетовый платок. Шаги постепенно стихали, пока не исчезли за дверью столовой. Только после этого Телемах смог позволить себе выдохнуть, и он ощутил, будто не дышал всё это время, пока подслушивал отца с матерью.        Он продвинулся дальше, свернул за угол и стал взбираться по верёвочной лестнице на второй этаж, прямо к своему окну. Оказавшись в спальне, он свернул лестницу и бросил на пол под подоконником. Верхний свет он не включал, вместо этого зажёг светодиодную ленту на потолке, не обращая внимав на цвет и режим, и вперился в своё отражение в зеркале.        Из резной рамки на него смотрел… Никто. Взгляд уставший. Чёрный для глаз заметно потекла от проступившей испарины и скаталась в нижних складках под веками некрасивыми комочками. Тёмные волосы ещё более растрёпанные, чем обычно. Лак на ногтях заметно облупился, под пластинами собрались грязь и белая известь, на груди остался след от пыли и травы. Едва ли этого человека можно было называть наследником Итаки.        Телемах закрыл глаза ладонями и со вздохом упал на кровать спиной, даже не глядя, а после раскинул руки по сторонам, и ему в глаза ударил ярко-розовый свет, которые плавно перетекал в оранжевый, а следом в жёлтый и зелёный…        — Простите меня, — сказал он в потолок. — Я и… сам не знаю, что на меня нашло. Я люблю вас. И я не хочу подводить вас. Просто я…        Он не договорил. Сил едва хватило на то, чтобы скинуть обувь, после чего Телемах свернулся калачиком на кровати уснул, даже не раздеваясь.

***

      Одиссей и Пенелопа проснулись, когда солнце уже заливало всё вокруг своим утренним, чуть посеребрённым светом. В доме было ожидаемо тихо. Разве что во дворе мог изредка лаять Аргус, когда мимо пролетала ворона или белка бежала по забору, тем самым привлекая внимание пса.        Они не поприветствовали друг друга, не сказали «Доброе утро». Потому что оба знали: уже как полгода, если не больше, утро в их доме не бывает добрым, и неважно, какая за окном погода. Они нацепили тапочки, Пенелопа надела домашний халат и, закутавшись в него, вышла с Одиссеем из спальни, минуя дверь в комнату сына, так как оба знали, что его кровать наверняка пустует. Они перестали проверять кровать Телемаха на его наличие пару месяцев назад, когда он стал сбегать из дома чаще обычного, и тогда супруги совсем отчаялись. Спустившись по лестнице, оба почувствовали, как со стороны столовой тянется приятный аромат завтрака: свежий хлеб, наверняка с покрошенной на него фетой, маслины омлет с овощами и едва уловимый запах кофе.        Однако оказавшись на пороге кухни, Одиссей и Пенелопа были крайне удивлены. Вместе с двумя служанками вокруг стола сновал… Телемах.        Он снял с себя эту мрачную одежду сменив их светлыми футболкой и штанами, чёрный лак с ногтей он тоже стёр, хоть по самым краям ещё оставалось совсем чуть-чуть чёрного цвета, видно, тёр плохо. Волосы наконец были причёсаны, но даже так из-под прядей торчали его заострённые уши. Когда он поставил на стол три чашки с йогуртом и такую же с орехами, он заметил родителей. И не отвёл взгляд. И лицо его было чистым, без следа карандаша для глаз. Разве что пирсинг с нижней губы не снял. Но теперь это казалось мелочью.        Одиссей и Пенелопа посмотрели на него в ответ, и никто не находил слов. Служанки только поставили три чашки кофе и ушли, поняв, что они тут лишние. Пенелопа открыла рот, чтобы что-то сказать. Закрыла, не найдя нужных слов. Одиссей тоже предпринял попытку, но Телемах его опередил:        — Простите… меня. За то, что заставлял вас… нервничать из-за меня. И что я плохой сын. И никудышный наследник. И что я…        — Сын, — наконец заговорил Одиссей. — Мы… ты нас тоже прости. Мы понимаем, что тебе тяжело, но…        — Я знаю, — пожал плечами Телемах, подходя к родителям. — Я у вас единственный сын. Поэтому у меня нет выбора.        Пенелопа едва не прослезилась, то ли от того, что этот юноша перед ней наконец стал похож на её сына, то ли от того, что он наконец-то дома, но она первая подорвалась его обнять.        — Прости нас, если мы слишком давили… Мы хотели как лучше, но вышло… вот так. Пожалуйста, больше не убегай так, я чуть с ума не сошла.        Телемах стоял как громом поражённый, не зная, куда себя деть от неловкости. Вскоре к ним присоединился Одиссей, и парень оттаял, обняв их обоих. С плеч будто свалилась ужасная тяжесть, и он снова почувствовал себя тем мальчиком, который нуждался в родителях.        Трон никуда не делся. Обязательства перед Итакой — тоже. Но Телемах надеялся, что теперь в их семье будет меньше недопониманий. Возможно, его «трудный период» подходил к концу, а может, помог ночной разговор с Антиноем на крыше. Но это всё было неважно, в отличие от наступившего в семье мира.