pleasure

—Может, тебе стоит немного изменить направление в этом месте? — предлагает Чимин после долгого молчания, задумчиво перебирая у себя в голове последние строчки. — И как ты себе это представляешь? Всю песню вести в одном направлении, а потом внезапно свернуть в совершенно другую сторону? — усмехаются в ответ. — Это была последняя здравая идея на этот счет, я сдаюсь, — отчаянно выдыхает Чимин, завязывая свои отросшие светлые волосы в небрежный хвост, и наливая вторую чашку сладкого ванильного латте. Время давно перевалило за поздний вечер, а потому Чимин совсем не рассчитывал на гостей. Тем более на неожиданно появившегося на пороге Юнги. Домашняя светло-серая футболка, висевшая на нём мешком, и старые спортивные брюки с неровно оборванными по низу штанинами были лучшим тому подтверждением. Это уже была своего рода традиция: каждый раз, когда Юнги застревал в своих текстах — что справедливости ради случалось исключительно редко, они встречались в квартире Чимина ближе к полуночи, с чашкой кофе или чего покрепче. Хотя их разделяли лишь две квартиры на одной лестничной площадке, раз за разом они неизменно собирались именно в квартире светловолосого. В целом, вопрос похода в обитель Юнги никогда и не возникал, так как вход туда был разрешен исключительно ему самому и его коту. Тем не менее, из всех ребят Чимин очевидно имел свои привилегии, и обладал негласным разрешением на вход в святая святых практически в любое время дня и ночи. Но так как он подходил к Юнги с особой трепетностью, зная его любовь к своему личному пространству, сборы практически всегда устраивались именно в его квартире. Даже Намджун — один из самых близких людей в окружении Юнги, живший буквально в соседнем корпусе, — за все годы их дружбы бывал в его квартире всего дважды. — Ладно, черт с ним, — вздохнул Юнги и поднялся с бежевого кожаного дивана, — Давай наливай. Чимин усмехнулся себе под нос, понимая, что нихрена там не «черт с ним». Юнги бился над этим мостом между вторым куплетом и финальным припевом уже больше двух месяцев — срок для него совершенно немыслимый. Обычно нужные слова находились сами, стоило лишь немного подождать. Сейчас же вдохновение будто намеренно обходило его стороной, медленно подводя к самому краю срыва. Чимин прекрасно знал: если Юнги приходит искать вдохновение не где-нибудь, а именно у него, значит, дело действительно плохо. От Чимина не требовалось ни малейших усилий. Не нужно было придумывать решения, искать вдохновение или помогать с текстом. Достаточно было просто сидеть рядом, ненавязчиво поддерживать разговор ни о чём и периодически снабжать Юнги крепкими горькими фильтрами. Он был для Юнги вдохновением, своего рода музой, просто по факту своего существования. И все вокруг прекрасно об этом знали. Но на этот раз всё было иначе. Похоже, ситуация действительно выходила из-под контроля, потому что даже обаяние Чимина не сработало. — Запор у меня, блять. Творческий, — продолжил Юнги, так и не дождавшись, пока блондин доберётся до его любимого ящика с крепким алкоголем. Он сам направился к тёмным деревянным полкам и, сосредоточенно нахмурившись, принялся перебирать их содержимое. Немного погодя он зачесал назад отросшие чёрные локоны, кончики которых всё ещё слегка завивались после душа, принятого ещё днём, и посмотрел на часы. Ровно полночь. Юнги был одет в максимально простую и удобную домашнюю одежду, которая по правде говоря, не слишком отличалась от его «праздничных» вещей на выход. Удобство и комфорт всегда и везде. Поверх тела был накинут хлопковый черный лонгслив какого-то местного корейского бренда, такие же хлопковые серые штаны и его самые любимые домашние тапки, которым он никогда не изменял. Настолько, что даже домой к Чимину приходил в них, хотя у того в прихожей специально для Юнги стояли черные меховые тапочки с изображением котят. Под стать хозяину, как бы Юнги не отплевывался от этой уже всем приевшийся ассоциации. В этом образе он выглядел по-особенному тепло. Так тепло, что у Чимина каждый раз возникало почти непреодолимое желание придвинуться ближе, прижаться к нему боком или хотя бы коснуться плечом. И самое важное — Юнги позволял. Ему одному. Всегда. — Макаллан… — покрутив в руках пол-литровую стеклянную бутылку в руках, пробормотал брюнет, — Далмор? — он прогладил этикетку и приподнял бровь, глядя на Чимина. — Ну, я же знал, что ты еще не раз ко мне забредешь в желании забыться. Вот и купил недавно… — немного смущенно пробормотал он в ответ, — Я надеюсь, ты пьешь что-то из этого…? Чимин прекрасно знал, что да, Юнги пьёт именно этот виски, поэтому и купил его около месяца назад. На губах Юнги мелькнула едва заметная улыбка. Он тут же отвернулся к шкафчику, тщетно пытаясь скрыть предательски вспыхнувший румянец. Чимин всегда был таким.

***

Около двух месяцев назад они устраивали ночь кино, опять-таки, в квартире у Чимина (у Юнги так-то и телевизора дома не было), как любили периодически это делать, но в тот вечер к ним присоединился Хосок. Хосок с Чимином были как два сапога пара, и если бы не меланхоличная примесь в лице Юнги, эти двое ещё час обсуждали бы всё на свете, так и не добравшись до фильма. О том, чтобы смотреть его в полной тишине, и речи не шло. Но исключительно из уважения к старшему, оба с особым усилием воли замолкали на время просмотра кино, да и в целом вели себя вполне себе цивильно. В общем и целом неплохое получалось трио. У всех было настроение глянуть что-то в жанре нео-нуар в перемешку с боевиком, поэтому выбор пал на легендарный «Джон Уик». В фильме с завидной регулярностью то и дело мелькал тот самый бренд дорогого виски, который Юнги только что обнаружил в квартире Чимина. И когда в очередной сцене главный герой с явным удовольствием сделал глоток именно этого напитка, брюнет молча указал на экран. По словам Юнги, это был именно тот самый виски, который бы он потягивал по вечерам в одиночку с тлеющей сигаретой в руке, забываясь в себе и забывая всё и всех вокруг. Но у него всё никак не получалось найти его в Корее, а импортные сайты наводили на него приступы ненужной головной боли, поэтому он просто пошёл по привычному сценарию — забил. Но Чимин запомнил. Чимин запомнил. И когда поехал с семьёй в Японию, обошёл не одну лавку с импортным алкоголем в поисках той самой терпкой мечты Юнги, которой всё никак не суждено было исполниться. Хранил две купленные бутылки около месяца в тайне, ждал когда же его друг в приступе внезапной хандры заявится в гости на чашечку сорокаградусного. Хотел сделать сюрприз. Хотел проявить заботу и внимание. Да, в этом весь Чимин. Фильм практически пролетел мимо ребят. Юнги после увиденного в кадре виски забылся и, видимо, улетел в свои несбыточные фантазии о том, как он на балконе попивает терпкий янтарный напиток под хорошую спокойную музыку. Чимин задирал Хосока, и тому с виду было гораздо интереснее то, что происходит у брюнета в волосах, нежели в сюжете. А Хосоку изначально было плевать чем заняться, главное не сидеть в пятницу вечером одному дома. По большому счету всем было параллельно что смотреть, важность играла компания. Даже не взирая на то, что теперь они редко собирались вот так, втроём. Обычно к этому неугомонному дуэту присоединялся Чонгук, а Юнги довольствовался одним Чимином. А вот конкретно с Хосоком Юнги не оставался наедине уже более двух лет, но по сей день никто не знал и не спрашивал причину. Не было смысла. Юнги бы закрылся и ушел в игнорирование, а Хосок бы в своей привычной манере отшутился. Чимин пробовал, Джин тоже — безуспешно. Переломный момент наступил неожиданно — где-то посреди сольного тура Юнги. Бесповоротно. И, кажется, навсегда. Первыми это почувствовали остальные. Холодность, возникшая будто из ниоткуда, постепенно пропитала каждое их взаимодействие. Привычные разговоры становились всё короче, улыбки — всё более натянутыми, а взгляды всё чаще расходились в разные стороны. От посторонних это ещё можно было бы скрыть. Для любого зрителя, журналиста или случайного знакомого они по-прежнему оставались такими же друзьями. Но только не для тех, кто прожил рядом с ними долгие годы. Ребята слишком хорошо знали их обоих. Они замечали малейшие изменения в голосе, взгляде, интонации, привычках. То, что другим показалось бы обычной усталостью, для них кричало громче любых слов. И уж точно подобные изменения не могли ускользнуть от Намджуна.

***

Flashback Тот случай произошел спустя год после начала их холодной войны и взаимного отчуждения. Однажды Намджун задержался в студии, плотно сидя за написанием своей финальной песни к сольному альбому, и когда уже направлялся к лифту, чтобы наконец-то поехать домой спать, услышал характерные звуки летящей в стену музыкальной аппаратуры. Грохот был как кувалдой об стену, только с музыкальным послевкусием. Ему неоткуда было знать, как звучит разбивающаяся в дребезги аудиосистема, но сомнений, что это именно она, не было. Особенно после того, как он вычислил источник шума — студию, где в тот момент работал Юнги. Тот постоянно задерживался на работе, если можно её конечно можно таковой назвать. Скорее — это был его второй дом. Но не это показалось странным — всё-таки, он знаком с Юнги уже долгие годы, а то, что помимо металического звона, из студии были отчетливо слышны два мужских голоса. Два активно спорящих друг с другом мужских голоса. В этот самый момент Намджун решительно двинулся в сторону закрытой двери и с резким напором, без стука, чуть ли не выбил её с петель. Предположения брюнета оправдались в ту же самую секунду, как он увидел под своими ногами мелкие переключатели, провода с кабелями и вылетевшие из панели переключатели громкости. Юнги же тем временем стоял в противоположной стороне комнаты с небольшой колонкой в правой руке, которую крепко сжимал Хосок, не давая угробить еще один дорогостоящий инструмент. Юнги был практически прижат к звукозаписывающей панели, а Хосок, пользуясь преимуществом в росте, грозно нависал над ним. Но несмотря на его крепкую устрашающую позу, виднеющийся сбоку профиль лица оставался расслабленным, с ноткой беспокойства и какого-то вселенского сожаления. Лицо Юнги, напротив, было полностью открыто появившемуся словно из ниоткуда Намджуну. И оно выражало лишь одно — желание убивать. Левая рука была опущена вдоль тела и сжата в кулак, на шее проступили вены, а сжатые губы подрагивали так, будто Юнги был готов сначала хладнокровно убить Хосока голыми руками, а потом там же взахлёб разрыдаться. Левое запястье Юнги Хосок не сдерживал, и было понятно, что тот сейчас прилагает титанические усилия, чтобы не снести Хосоку подбородок. Держался. На последних, едва оставшихся силах, но держался. Намджун успел застать эту позу и выражения лиц всего лишь на пару долю секунд, потому что как только те осознали, что больше не одни, отпрыгнули друг от друга как магниты одинакового полюса. Юнги резко опустил несчастную колонку вниз, буквально вырвав ту из хватки чужой руки, и небрежно поставил ее рядом с клавиатурой. Машинально поправил свои взъерошенные волосы и демонстративно отвернулся всем корпусом к окну, попросту проигнорировав Намджуна. На его лице не дрогнул ни один мускул, однако холод, застывший в его взгляде, ясно говорил о том, насколько его возмутило столь бесцеремонное вторжение лидера. Он ему это обязательно припомнит, но не сейчас. Хосок же опомнился чуть позже, быстро прокашлялся и наконец обернулся к вошедшему лидеру. — Джун-а, привет, — слегка хриплым, видимо из-за раннего спора на повышенных тонах, голосом поздоровался Хосок. — Ты чего так допоздна сегодня? Попытку сменить тему Намджун оценил, но не повелся, серьезно ответив: — Почему ваши крики из коридора слышно? — он пытался не звучать как какой-то разочарованный родитель, которого не слушаются собственные дети, да и не дело это, отчитывать двух взрослых самостоятельных людей. Но именно эта привычка лидера настолько въелась в него, что избавиться от неё Намджун так и не смог. — Объясните хотя бы мне, что между вами двумя происходит? Я должен знать. Хосок мгновенно перестал давить из себя натянутую улыбку, и поднял руки в не принужденном жесте, указывая пальцем на себя и на сзади стоящего Юнги, который за всё время так и не посмотрел в сторону Джуна. — Да ты же как никто другой знаешь наши темпераменты. Мне не понравился вариант аранжировки, да и тональность слегка подводила, вот я и решил немного высказаться. Переборщил, что тут сказать, — опять включив простодушный тон, отпарировал Хосок, вновь улыбаясь. В этот раз, казалось, что искренне. Недостаточно. Намджуна подобная выдумка нисколько не убедила. Она не могла объяснить, почему Юнги вдруг начал с такой яростью разрушать место, которое долгие годы было для него почти что святыней. Хосок это и сам прекрасно понимал, но и оригинальным фантазером он никогда не являлся, так что вышло то, что вышло. — Понятно, — Намджун только тяжело выдохнул. — Я не буду читать вам нотации, мы все уже не в том положении находимся. Но я вас очень прошу: сделайте так, чтобы ваши разногласия по «аранжировке» оставались только между вами двумя. А ещё лучше — придите наконец к мирному соглашению и прекратите уже всё… это, чем бы оно ни было. И помните, я всегда здесь для вас, — под конец его голос смягчился, и не сказав больше ни слова, он молча вышел из студии и поехал домой. Время уже перевалило за час ночи. Что там происходило дальше между оставшимися в студии заклятыми друзьями — неизвестно. Но после, подобных случаев больше не происходило. Намджун в тот период был действительно сильно подавлен из-за накалившейся ситуации, и, как и подобает настоящему лидеру, брал всё на свой счёт. Так как он напрямую нёс ответственность за атмосферу и обстановку в группе. В первую очередь переживания были за дальнейшую совместную деятельность и сотрудничество, ведь Хосок с Юнги буквально являлись ведущими реперами и хочешь не хочешь, но им приходилось много времени проводить вместе. Раньше это не было проблемой, они ценили и искренне наслаждались обществом друг друга, вплоть до того самого дня. Но к огромной радости, опасения так и не подтвердились, и не привели к самому страшному из возможных исходов — распаду группы. Слишком большой опыт стоял за их спинами, слишком сильное уважение было друг к другу, слишком много времени они провели бок о бок, как семья. Так что трещина появилась исключительно в звене Юнги—Хосок, но так и не поползла дальше, к остальным участникам. Поэтому во имя избежаний новых подозрений и переживаний, в частности у Намджуна, Юнги научился не убегать куда подальше в присутствии Хосока. До тех пор, пока с ними в комнате был кто-то третий, жизни и здоровью ничего не угрожало.

***

Юнги выбрал вариант покрепче и поднялся с одного колена, чтобы подойти ближе к Чимину. — Ты запомнил, — совсем тихо сказал он, — Спасибо. Блондин сначала растерялся, не думая, что Юнги вообще помнит ту ночь кино. Он не хотел, чтобы этот его жест выглядел как-то театрально или демонстративно. Чимин потупил взгляд куда-то в сторону, пробубнив себе под нос тихое «да не за что, чего там…». Юнги слегка склонил голову набок, пытаясь заглянуть ему в глаза, чтобы одним взглядом показать, насколько такие маленькие, на первый взгляд, детали для него важны и ценны. Но блондин так и не поднял свои удивительно красивые глаза обратно вверх. Оно и к лучшему, думает Юнги, ведь так он сможет сохранять полное спокойствие на своем лице и в очередной раз не утонуть в них. В нём. Он медленно поднимает свою руку и проходится ей по шелковым волосам окончательно смутившегося Чимина, зачесывает выпавшую из густой копны волос прядку обратно за ухо, и произносит: — Тебе очень идет новый цвет. Я не говорил этого раньше, прости. Чимин так же медленно перехватывает его руку около своей головы, переплетает пальцы и задерживает их на какое-то время в таком положении. Слегка подняв голову, он смущено улыбается. Самой красивой улыбкой на этом свете. Самой счастливой, самой светлой. Самой лучшей. Лучшей для Юнги. Они вдвоем практически не дышат в этот момент, боясь чего-то, боясь самих себя. Чимин самое нежное создание в глазах Юнги, он больше всего в мире боится потерять его, испугать, ранить. Поэтому он понятия не имеет, как вести себя сейчас, не знает, допустимо ли будет наклонить голову чуть ближе, опустить взгляд на желанные губы, которые сводят его с ума вот уже который год подряд. Это призрачное «что-то», которое висит между ними на протяжении долгих лет, всё никак не может сдвинуться с мертвой точки. Может, время наконец-то пришло. У Чимина подрагивают ресницы, а Юнги плывёт с каждой секундой всё больше. Каждое движение аккуратное, продуманное до мелочей. Ведь Чимин самое хрупкое сокровище в этом мире. Сейчас или никогда. Нет больше сил, и самое главное — нет больше желания сдерживать себя. Они оба готовы и оба дают на следующий шаг негласное согласие. Юнги понимает, что именно ему предстоит сделать первый шаг, а Чимин лишь молча подталкивает его к этому, наконец поднимая взгляд. Его глаза блестят, и кажется, что в их бездонной глубине невозможно скрыть ни единой эмоции. Брюнет наклоняется ближе, вплетая вторую ладонь в мягкие волосы, пахнущие ванилью и чем-то фруктовым. Бутылка виски давно потерялась и забылась где-то в ногах. Вторая рука всё ещё остаётся в тёплом плену ладони Чимина, и Юнги совсем не хочется разрывать этот контакт. Ему хочется как можно дольше чувствовать тепло его кожи. Хочется сохранить его рядом. Везде, где это только возможно. Расстояние между ними стремительно исчезает, словно лёд в кипящей воде. До момента, после которого прежней жизни уже не будет, остаются лишь считаные миллиметры. Чимин прикрывает глаза и цепляется за Юнги так крепко, словно в этом простом жесте сосредоточено всё, что он так долго не решался сказать. Чимину можно везде. Ему можно всё. Для него открыт каждый уголок тела Юнги. Всегда. Рука Юнги давно уже на затылке у Чимина, и она тянет его голову ближе, еще ближе к себе. Земля уходит из-под ног в тот самый миг, когда его губы впервые касаются губ ангела, будто спустившегося с райских небес лишь ради него — в этот тяжёлый, мрачный ад на земле. За мгновением, которого они оба ждали так долго, весь остальной мир перестаёт существовать. Они больше не замечают ничего вокруг — ни посторонних звуков, ни приближающихся шагов. Не проходит и секунды, как ощущение мягких губ исчезает, так и не позволив Юнги сполна насладиться этим мгновением. И в ту же секунду боковым зрением он замечает причину внезапного отстранения Чимина. Не успел. Момент был безвозвратно упущен. Тот самый момент, которого он так долго ждал. Юнги медленно смыкает веки, глубоко выдыхает и, вновь открыв глаза, смотрит в сторону прихожей, которую с кухни видно как на ладони, слыша режущее тишину: — Кхм… Чон Хосок.