pleasure

Юнги беспокойно бегает глазами по комнате в отчаянном поиске путей к отступлению. Получается, за один вечер Хосок загнал его в ловушку уже во второй раз. Только если в первый раз надежда на побег ещё казалась вполне реальной, то сейчас от неё почти ничего не осталось. — Хосок, пожалуйста, — кажется, Юнги впервые за долгое время обращается к нему по имени, не боясь услышать его шумным эхо в своей голове. — Нет. Юнги истерически мотает головой из стороны в стороны, и не найдя, за что зацепиться взглядом , решает воспользоваться своим первым планом отступления — просто сбежать в свою комнату. Не сводя глаз с наступающего на него Хосока, похожего сейчас на неотвратимую смерть, Юнги медленно пятится к коридору. Он обязан видеть каждое его движение, каждый новый шаг вперёд. Лишь это позволяет удерживать хрупкую, почти мнимую уверенность в том, что ситуация всё ещё находится под его контролем. Хотя бы отчасти. Хотя бы пока. Хосок моментально замечает мельтешения брюнета, хмыкает себе под нос и ускоряет шаг: — Ну уж нет. Хватит бегать. Загнанный в угол, Юнги почти срывается на бег — единственное спасение от стремительно надвигающейся катастрофы. Но та настигает его раньше: Хосок чуть ли не прыгает на него, крепко перехватывая чужое тело своими руками и, разворачивая спиной к стене, грубо прижимает к ней всем своим весом: — Я всё понял, — уже тише выдыхает он, перехватывая чужие запястья и без особых усилий фиксируя их над головой одной рукой. Этого хватает, чтобы лишить Юнги последних возможностей сопротивляться. Опять. Юнги мысленно проклинает всех и вся за то, что судьба вновь оказалась к нему настолько неблагосклонна и снова оставила его один на один в этой безвыходной ситуации. — Ничего ты, блять, не понял, мудак, — выплывает ему в лицо Юнги, извиваясь всем своим телом, пытаясь снова заехать Хосоку между ног — только в этот раз так метко, чтобы у того там напрочь всё отсохло. — Ага, — он снова включает свой грёбаный игривый тон и подходит ещё ближе. Настолько близко, что Юнги начинает ощущать его дыхание на своей шее. Этого оказывается достаточно, чтобы по телу в одно мгновение прокатилась волна щекочущих мурашек. Хосок слегка наклоняет голову, будто невзначай улавливая въевшийся запах сигарет и лёгкий шлейф виски, выпитого несколько часов назад. Затем тихо, задумчиво мычит себе под нос. Совсем негромко. Но этого звука хватает, чтобы по спине Юнги пробежала новая волна мурашек, а сердце пропустило один удар. Особенно раздражало то, что Хосок прекрасно понимал, какой эффект оказывает на него подобная близость. — Ты отвратительный, — принимается за старую шарманку. — Я тебя сейчас снова ударю, — угрожающе добавляет задыхающийся Юнги. Никакими словами и поступками уже невозможно было оттолкнуть Хосока от себя. Все эти мнимые угрозы, грубость и оскорбления больше не производили на него никакого впечатления. Наоборот. Они лишь укрепляли в нём уверенность, что он движется в правильном направлении. К самому важному. К тому, что Юнги прятал глубже всего. Чем больше яда было в его словах, чем ожесточённее он пытался оттолкнуть Хосока от себя, тем очевиднее становилось обратное. Хосок видел и читал это сквозь чужие грубые слова. И потому продолжал медленно сокращать расстояние между ними. Сокращая оставшиеся сантиметры, он прикасается мягкими губами к повлажневшей, видимо, от неподдельного страха, шее. Юнги глубоко выдыхает и пытается пустить в ход ногу, рассчитывая выиграть немного пространства и оттолкнуть от себя этого ублюдка. Но попытка заканчивается, едва начавшись. Его движение моментально перехватывают на середине, не позволяя довести задуманное до конца, и прижимают его ногу своим коленом обратно к стене. Хосок плавно двигается по шее вверх, переходя нежными поцелуями на мягкий угол челюсти, начиная выцеловывать дорожку от подбородка до самого уха и обратно. Проделав так несколько раз, он останавливается напротив чужих губ и поднимает свой пристальный взгляд, сверля желанные губы помутневшими глазами. Юнги всем своим телом ощущает приближение пиздеца: если у Хосока получится его поцеловать — всё это окажется напрасно, всему придёт конец и ничто больше не будет иметь значения. Для него поцелуи были гораздо интимнее секса во всех планах. Чимин. Он целовал Чимина всего каких-то три часа назад. Собственные губы всё ещё помнили очертания мягких пухлых губ. Их сладость. То головокружительное чувство, будто земля уходит из-под ног от одного-единственного мимолётного касания. И Юнги не позволит Хосоку опорочить это воспоминание — единственное по-настоящему светлое, что у него осталось. — Даже не думай, — быстро предупреждает он и максимально отворачивает голову в сторону, зарываясь лицом в свою вытянутую вверх руку, чтобы Хосок не посмел стереть с его губ родной вкус. — Нет? — лукаво уточняет он. Когда дело касалось подобных вопросов, Чон Хосок будто состоял из двух совершенно разных людей. Сначала появлялся один Хосок — осторожный, внимательный, почти робкий. Тот, что терпеливо прощупывает чужие границы и следит за каждой реакцией, боясь испугать. Но стоит ему понять, что он движется в верном направлении, как наружу выбирался совсем другой человек. Дерзкий и самоуверенный. До неприличия провокационный. И самое страшное заключалось в том, что остановить этого Хосока было практически невозможно. Юнги окончательно и бесповоротно влип. — Я откушу тебе язык и сдеру твои чёртовы губы в кровь. Только посмей, — глухо бормочет он, продолжая скрывать лицо в сгибе руки. Но брошенная фраза даёт противоположный эффект: — М-м…— сладко тянет Хосок и свободной рукой обхватывает Юнги за щёки, вынуждая поднять голову. Он без особого труда вытаскивает его из неуклюжего укрытия, которым тот пытался отгородиться, спрятавшись за собственным локтем, и разворачивает лицом к себе. Они не целовались. Ни разу. Даже в ту ночь, когда Юнги извивался всем телом в крепких руках Хосока, принимая его в себя до основания, параллельно выстанывая грязные проклятья — они не целовались. Юнги не позволял. Это было тем, что он всегда берёг для другого человека. — Не переживай, я не собираюсь тебя целовать, — успокаивает его Хосок, крепче сжимая чужие щёки, заставляя его губы невольно вытянуться вперёд, так, как будто это сам Юнги отчаянно пытается дотянуться до чужих губ для поцелуя. — Я подожду, пока ты сам меня об этом не попросишь. Юнги что-то протестующе мычит сквозь сомкнутые губы, всё ещё сжатые тяжёлой ладонью Хосока, и мотает головой в разные стороны. Хосок снова пускает в ход свои чёртовы руки. Свободная ладонь мягко опускается на талию Юнги, скользит чуть дальше, за спину, протискиваясь между стеной, к которой тот прижат, и тонкой хлопковой тканью кофты. Он снова это делает. В этом весь Хосок — в его невозможной, сводящей с ума двойственности. Пока одна рука продолжает удерживать щёки Юнги почти болезненно, не позволяя отвернуться или сбежать, другая действует с совершенно противоположной нежностью. Медленно, осторожно, будто пытаясь приручить вечно настороженного дикого кота, она скользит вверх и вниз по его спине, оставляя после себя лишь тёплую дрожь и ещё большую растерянность. Хосок мог смотреть так, будто хотел придушить его собственными руками, а через секунду касаться с такой осторожностью, словно Юнги был чем-то хрупким и бесконечно ценным. И именно это сводило с ума. Юнги чувствует, как пальцы на его спине продолжают свои неторопливые движения, опускаясь ниже. Никакой спешки. Никакого давления. Только размеренное тепло чужой ладони и тягучая тишина между ними. Слишком близко. Слишком знакомо. Он ненавидит то, как быстро его тело начинает реагировать на эту обманчивую мягкость, ведь прекрасно знает, что за ней на самом деле стоит. Ненавидит то, что прекрасно помнит подобные прикосновения. Ненавидит то, что часть его всё ещё невольно тянется навстречу этим касаниям. А Хосок, кажется, чувствует это лучше самого Юнги. Поэтому продолжает. — Остановись, — выдыхает Юнги, стоит чужой ладони отстраниться от его лица. Он облизывает пересохшие губы, саднящие после долгого соприкосновения с чужой ладонью. — Мы не можем. Рука Хосока после недолгих блужданий по чужому телу, будто восстанавливая в памяти каждую знакомую линию, внезапно ложится ниже и сжимается с неожиданной жёсткостью. Создавая болезненный контраст с той почти бережной нежностью, что была в его движениях всего несколько мгновений назад. В тот же момент он придвигается бедрами ещё ближе, лишая Юнги последних сантиметров свободного пространства, и вынуждая того сильнее вжаться в стену. — Я прошу, блять, отпусти меня, — начинает паниковать Юнги, как только чувствует крепкую хватку на своих ягодницах. — Не здесь. Хотя бы не здесь. — Не здесь? Ты имеешь в виду не здесь, не в твоей квартире? — уточняет Хосок, на что Юнги кивает. — А какая проблема в твоей квартире, Юнги? В том, что это твоя безопасная зона, куда ты никого не пускаешь и не хочешь, чтоб каждый угол пустых коридоров потом ассоциировался со мной? — он слегка наклоняет голову в сторону, вопросительно заглядывая тому в глаза, выдерживая давящую паузу. — Или в том, что Чимин буквально за соседней стенкой? — рука сжимается ещё крепче. Удар ниже пояса. Юнги проклинает его за то, что от него буквально ничего невозможно скрыть. Любая кинутая фраза читается Хосоком искусно точно, не на поверхности, как делают большинство людей, а с тщательным погружением во всю глубину каждого сказанного слова. Юнги, вероятно, и сам до конца не осознавал, почему мысль о том, чтобы зайти так далеко именно в его квартире, вызывала почти что животный страх. Хотя где-то глубоко внутри он всё отчетливо понимал. Просто предпочитал не смотреть в эту сторону. А Хосок же, как обычно, добрался до самого нутра и вытащил эту мерзкую истину на поверхность, впервые облекая её в слова. — Делай что хочешь, но не смей сейчас произносить его имя. — Почему? — он издевается. И делает это намеренно. Потому что они оба знают почему. Но только один из них продолжает это отрицать. — Потому что тебя это заводит? — он перестает смотреть в упор на Юнги, приближаясь лицом ближе. — Заводит настолько, что сводит в животе? И становится так невыносимо тесно там, внизу? — Заткнись, — это уже даже не жалкая попытка остановить происходящее, это крик утопающего. — Закрой свой рот. — Юнги удаётся выдернуть одну руку из капкана и он, не задумываясь, замахивается, пытаясь скинуть с себя руку, крепко сжимающую его задницу. У него получается заставить Хосока убрать руку. Правда, лишь затем, чтобы тот тут же поймал выскользнувшую из хватки ладонь брюнета и сжал её ещё крепче, чем прежде. Хосок снова хватает его, одновременно с этим разворачивая поверившего в себя Юнги к себе спиной, и с такой силой прижимается вперёд, что тот больно ударяется лбом о стену. — Я так сильно хочу тебя трахнуть, — наглая рука опускается на незакрытый пах. — Позволишь мне? «Господи, иди нахуй» — стонет про себя Юнги, медленно теряя рассудок. — Нет, блять, не позволю. Но будто мои слова имеют какое-то значение. — Ты прав. Слова нет, — Хосок сжимает руку между чужих ног. — А вот твоё тело — да. Юнги вынужденно всхлипывает, потому что, блять, да — у него внизу действительно так невыносимо тесно, что думать головой уже просто не остаётся никакой возможности. Его действительно до помутнения в глазах сейчас заводит то, как грубо рука Хосока ласкает его через одежду, а он уже готов кончить только от этого. Да, его сводит с ума само осознание того, что Чимин — его драгоценный, обожаемый Чимин — сейчас находится на той же лестничной площадке. В соседней квартире. А Юнги в свою очередь, вкусивший сегодня его сладкие губы, как последняя блядь извивается в руках другого человека. Всё это просто чертовски сводит его с ума. — Твоё тело имеет значение, потому что оно, в отличие от твоих слов, пропитанных очевидной ложью, говорит мне правду. Хосок плавно двигается рукой к кромке его штанов и запускает руку прямо под белье, перехватывая болезненно ноющий член пальцами. — Твоё тело позволяет, — он всё также, сохраняя мнимую нежность в своих движениях, мягко двигается рукой вверх-вниз. — Позволяет именно мне, как бы сильно ты не пытался этого отрицать. Юнги начинает чувствовать ровно то, что чувствовал два года назад, в их первый раз. Возбуждение, которое перечеркивает в голове все ненужные сейчас мысли и образы. Возбуждение, которое доводит его до той самой точки под названием «смирение» — когда ему становится плевать на всё. Он сдаётся. — Ты уже трахал его, м? — тон в очередной раз сменяется, и Юнги напрягается всем телом. — Тебе понравилось это больше, чем чувствовать меня внутри? — он ускоряет свои движения, усиливая давление. Юнги держится. Держится ради себя, ради него, чтобы не застонать в голос от этих блядских вопросов. — Иди нахуй. Хосок большим пальцем зажимает головку, останавливается, проверяя реакцию: Юнги дрожит. Дрожит, но непроизвольно подается бедрами назад, прижимаясь к чужому возбуждению, ищя хоть какого-то трения. — Неправильный ответ, — он начинает водить большим пальцем по повлажневшей головке, кожа на которой горит от возбуждения. — Блять, — Юнги пытается бедрами снова двинуться назад, чтобы показать Хосоку, что если тот сейчас же не продолжит свои движения рукой, он сойдет с ума. — Я не трахал его, — обреченно признаётся он. — Только целовал? — Д-да. Хосок довольно кивает и моментально продолжает двигать рукой, доводя Юнги до предела. Он вжимается своими бедрами в его задницу, намекая, что сам возбуждён не меньше. Коленки — злейшие враги Мин Юнги, потому что в самый неподходящий момент они просто перестают слушаться хозяина и уходят в свободное плавание. Он едва стоит, практически повиснув на Хосоке. Голова тяжелеет, ноги становятся ватными, а внутри всё болезненно натягивается до предела. Юнги чувствует — ещё немного. Не сами по себе эти простые, почти механические движения так стремительно подводят его к краю. Всё дело в человеке, которому они принадлежат. В осознании того, чьи именно руки сейчас касаются его, и именно это лишает Юнги последних остатков самообладания. — Представь, что бы он подумал, если бы увидел тебя сейчас, — дьявол. Хосок был самым настоящим дьяволом, по какой-то злой насмешке судьбы скрытым под обликом невинного ангела. Юнги кончает практически молча, издав только какое-то невнятное мычание. Прямо на стену перед собой, но это последнее, что его сейчас волнует. Хосок довольно стонет, размазывая обильно вытекающую сперму по члену и своим пальцам, имитируя бедрами плавные толчки. — Вот так, — шепчет дьявол, и в его голосе слышится что-то до невозможности похожее на похвалу. — Отпусти мои руки, — еле-еле просит Юнги, всё ещё каким-то чудом сохраняя ровный тон. — Только одну, — идут ему на уступку. Юнги чувствует долгожданную лёгкость в левой руке и заводит её назад, хватая Хосока за ремень джинсов, сразу притягивая ближе. Вторая рука так и остается в плену над головой. Он неуклюже пытается расстегнуть никак не поддающийся ремень и уже сто раз успевает передумать о своём решении, в отчаянии хлопая ладонью по чужому возбуждению. — Мог бы просто попросить, а не пускать опять кулаки в ход, — Хосок наигранно ахает и ухмыляется, понимая, что Юнги всё-таки сдался. Спустя столько времени и грязных фантазиях о повторении их совместной ночи, Хосок наконец-то снова держит его в своих руках. Юнги наконец-то снова его. Даже если только на одну ночь. Хосоку не нужны никакие слова, он читает его как открытую книгу по одним телесным реакциям. Сейчас он уверен в том, что Юнги уже никуда не убежит, поэтому дает ему полную свободу, освобождая и вторую руку. Юнги выдыхает и опирается уже двумя руками о стену, наконец ощущая какую никакую устойчивость. Он тяжело дышит после оргазма, чувствуя неописуемое облегчение и своего рода освобождение, потому что как бы не хотелось этого признавать, Юнги тоже неоднократно воспроизводил в своей голове их единственную ночь. Лежал по ночам в своей кровати и глушил стоны подушкой, без перерыва дроча себе за одну ночь по несколько раз, вспоминая, как волшебно ощущались руки Хосока на собственном теле. Пока Юнги восстанавливает дыхание и пытается вернуться обратно в тело, Хосок вытирает руку прямо о свои дизайнерские джинсы, и самостоятельно принимается за свой ремень, ловко его расстегивая. — Хочешь продолжить прямо здесь? — уточняет он, сомневаясь, что в брюнете найдутся силы и дальше держать себя на ногах. Юнги рваными движениями поправляет съехавшие вниз боксеры и штаны, морща нос из-за ощущения липкости на теле. — Мне похуй. На самом деле ему не похуй. И если Хосок побывает в его спальне, если он трахнет его прямо на его кровати, на его простынях и подушках — это станет точкой невозврата. В спальню Юнги ещё не заходила ни одна живая душа. Но он лучше убьется, чем скажет об этом вслух. — Тогда спальня, — звучит как вердикт. Юнги не смеет возражать. Сейчас правила диктует явно не он, даже несмотря на то, что всё происходит на его территории. Он растерял всю свою власть тогда, когда с позором кончил на стену перед собой. Они молча следуют вглубь коридора: один борется с личным ангелом и демоном на своих плечах, пытаясь то ли остановить себя пока не поздно, то ли окончательно нырнуть в грязный омут с головой. Второй же дрожит от предвкушения всем телом, понимая, что ему вот-вот откроется тайная комната, тщательно охраняемая от чужих глаз. Но как бы там ни было, в головах обоих крепнет возбуждение от одной лишь мысли о том, что совсем скоро произойдёт в этой самой комнате. Когда они проходят почти через всю квартиру, Хосок наконец видит дверь той самой комнаты, о которой среди ребят давно слагали легенды. Каждый хотя бы раз пытался представить, что скрывается за ней, и каждый неизменно задавался одним и тем же вопросом: почему Юнги все эти годы никого туда не пускал? Но на деле комната не хранила в себе ничего необычного, если конечно не считать отражение души Юнги: тёмные тона, максимально простое и не заставленное всяким хламом помещение, большая темная кровать с таким же темным постельным бельем, две тумбочки по обе стороны от кровати, светильник, массивный шкаф и завешенные атласными черными блэк-аут шторами окна. Вот и вся загадка этой страшной комнаты. Юнги входит внутрь первым и Хосок задерживает взгляд на его спине, вдруг осознавая, насколько органично тот вписывается в окружающее его пространство. Будто эта комната, да и вся квартира в целом, является его прямым продолжением. И оттого ещё заметнее становится то, насколько беззащитным и уязвлённым тот сейчас выглядит. Они вдвоём. Только вдвоём в его спальне. Для Юнги это огроменный шаг и выход из зоны комфорта. — Иди ко мне, — Хосок не медлит и заходит следом, уверенно приближаясь к не знающему куда себя деть Юнги, который начинает пятиться назад. — Опять убегаешь? — Юнги отходит всё дальше, ближе к кровати. Хосок пока не понимает его стратегию: то ли тот играется, с целью раззадорить ещё больше, то ли действительно опять начинает бояться и пытаться убежать куда подальше. Но у нет сейчас нет никакого настроения играть: ноющая тяжесть и стягивающая теснота в штанах лишает его всякого терпения. Счёт идет на минуты — еще немного, и он жестко трахнет его без подготовки. Он терпит уже слишком долго. — Юнги, — Хосок подлетает к нему в два шага и грубо толкает на кровать. В комнате царит даже не полумрак — темнота здесь настолько густая, что с трудом удаётся различить хотя бы очертания друг друга. И это лишь сильнее сгущает атмосферу. Будто всё, что произойдёт дальше, им придётся проживать, полагаясь не на зрение, а исключительно на ощущения. Юнги отползает к изголовью кровати, пристально наблюдая за каждым новым движением своего личного дьявола: Хосок сверлит его взглядом в ответ, принимаясь за уже и так спущенные джинсы, сразу цепляясь за нижнее белье: он больше не может терпеть облегающую со всех сторон ткань, и стягивает его ниже. На нём остаются только белая майка, накинутая поверх рубашка и сверкающие цепочки. Прибитый к высокой спинке кровати Юнги машинально сжимает ноги вместе, прирастая взглядом к размерам Хосока — ему хоть и не четко, но удается проскользить глазами по всей длине. Тогда, в Бангкоке, всё было совсем иначе. Их близость была хаотичной, почти животной — рождённой огромным количеством выпитого алкоголя, вспыхнувшими эмоциями и темнотой, которая была ещё гуще той, что окутывала их сейчас. Поэтому тогда Юнги не удалось толком разглядеть тело Хосока и то, что скрывалось ниже. Было абсолютно не до этого. «О, Боже». Его глаза невольно распахиваются так широко, что даже уши сами собой приподнимаются кверху. Потому что Юнги не хочет верить в то, что это было внутри него. А мысль о том, что после этого он ещё каким-то чудом передвигался на своих двоих, и вовсе кажется невозможной. Он сильнее сжимает ноги, пятясь назад ещё больше, но Хосок, не тратя драгоценного времени, ступает коленями на матрас, от чего тот издает еле слышный скрип, напоминая, что они все ещё остаются в реальном мире. — Раздвинь ноги, — приказным тоном. У Юнги леденеют пятки. Ему до безумия страшно, и в то же время до дрожи волнует вид наполовину раздетого Хосока, стоящего прямо перед ним. Он в его комнате, в его постели, на его простынях. В его голове. Хосок подползает совсем близко, опираясь руками на его коленные чашечки, ожидая, когда исполнят приказ. Ему принципиально, чтобы Юнги сделал это сам, окончательно ему сдаваясь. Но ничего не происходит. — Мне повторить? В глазах Юнги впервые за весь вечер мелькает озорной блеск, перекрывая всё ещё живущий внутри страх. Он будто нарочно выводит Хосока из себя, прекрасно замечая, что тот и так уже находится на пределе. Хосок резко выдыхает через нос и грубо хватается руками за чужую кромку штанов, одним рывком стягивая их с пинающегося брюнета, оставляя его практически полностью обнаженным. Он откидывает шорты с нижним бельем, измазанном в сперме куда-то на пол у кровати, и строго повторяет, шлёпая по чужому бедру: — Ноги. Юнги краснеет, как самый настоящий девственник, закрывая горящие щеки руками и помедлив, начинает исполнять приказ: его свитшот задрался чуть выше талии из-за постоянных ёрзаний по матрасу, открывая обзор на плоский живот и слегка выпирающие ребра. Ноги. Ноги Мин Юнги были для Хосока отдельной больной темой. Их изящество и красота были настолько безупречны, что вполне могли соперничать с ногами самых востребованных моделей. В паху начинает просто гореть, когда Хосок наблюдает долгожданную покладистость в чужих движениях. Когда он видит, как Юнги робко и так смущенно разводит свои ножки. Для него. — Хороший мальчик, — уже открытая похвала. — Заткнись, — невнятно мычит Юнги, закрыв лицо ладонями, и, почти не осознавая этого, раздвигает ноги ещё шире. Хосок в данный момент проклинает эту непроглядную тьму в комнате, потому что не может вдоволь налюбоваться открывающейся ему картиной. Но он безошибочно подмечает взглядом вновь вставший член и то, каким гладким был Юнги. Он наклоняется ниже, устраиваясь между дрожащих колен Юнги, безошибочно выдававших его волнение. Осторожно касается губами нежной шеи, медленно оставляя дорожку поцелуев. Чтобы не переносить на него весь свой вес, Хосок упирается ладонями по обе стороны от чужой головы, нависая сверху и закрывая собой от окружающего их мира. Опускаясь ещё ниже, он не оставляет без внимания основание шеи и острые ключицы. Задержавшись на мгновение у яремной впадины, он тихо ругается себе под нос на мешающий сейчас свитшот, размышляя, как лучше от него избавиться: задрать кверху или заставить снять полностью. — Сними это, — определяется Хосок. — Обойдешься. Хосок только качает головой и усмехается, а в следующий момент хватается руками за низ кофты и грубо задирает её кверху, так, чтобы грудь и живот остались полностью обнажены. Юнги даже не сопротивляется. Он продолжает путь вниз, мягко касаясь губами мгновенно затвердевшего соска. — Блять, — Юнги резко вскидывает голову и неверяще смотрит вниз. Другая рука начинает ласкать второй требующий внимания сосок, сжимая его пальцами, и сознание Юнги начинает медленно уплывать прочь из этой комнаты. Остановившись губами на уже раскрасневшейся бусинке, Хосок подключает зубы и больно, не жалея, прикусывает, заставляя Юнги томно промычать и дёрнуть ногами. Он знает его большую часть своей жизни и понимает, какую огромную роль для того играют телесные прикосновения. И если Юнги предоставил доступ к своему телу — с ним нужно обращаться подобающим образом: уделяя внимание каждому участку тела, каждому плавному изгибу и каждой маленькой детали. Чтобы Юнги открылся окончательно, его сначала нужно было размягчить, разнежить, заставить забыть о собственной настороженности, а только потом приступать к серьезным действиям. Но. Но по счастливой случайности Хосок обнаружил и второй, куда более неожиданный подход. Грубость. Именно от неё Юнги терялся сильнее всего. Его накрывало от властного, не терпящего возражений тона, от безжалостных резких шлепков и самых грязных слов, срывавшихся с чужих губ. Его сводило с ума полное подчинение. Подчинение Чон Хосоку. Переключатель сработал. Хосок пускает в ход свое тайное оружие: — Ты был с кем нибудь за это время? — отрывается он от мучительных ласк. — А ты, как, блять, думаешь, мудак? — Какой у тебя грязный рот. Хосок резко двигается выше, задевая своим членом чужое возбуждение и жёстко перекрывает Юнги доступ к кислороду, из-за чего тот наконец отнимает руки от алеющего лица. — Я спросил, был ли в тебе кто-то после меня? — Н-нет, — пальцы судорожно цепляются за чужие запястья, пытаясь сбросить руки, сдавливающие шею. — Но ты трогал себя там? — Сука… Рука сжимается так сильно, что алеющее от смущения лицо Юнги теперь начинает краснеть от элементарной нехватки воздуха. — Да, — он задыхается. — Ты думал обо мне, пока делал это? Юнги отчаянно хочется ответить, но он не позволяет себе этого. Нельзя. Просто нельзя. Свободная рука Хосока без предупреждения смыкается на его члене, добавляя ещё одно болезненно-сильное ощущение. — Да. Да, блять, — сорвавшимся хрипом всё- таки признаётся Юнги. — Представлял, как мои длинные пальцы тебя растягивают? — победно ухмыльнувшись на приятно льстящее признание, продолжает пытку Хосок. — Мечтал почувствовать, как мой член болезненно входит в тебя, растягивая ещё сильнее? Юнги кажется, что он в самом пекле. В Аду. Он молит о пощаде, но просить её не у кого: его дьявол стоит прямо перед ним, не сводя взгляда и не позволяя вырваться. Руки на шее и члене сжимаются с новой силой: — Может даже, стонал моё имя? Стонал, пока сгорая от стыда кончал на эти самые простыни? Юнги медлит, глухо мычит и, словно смирившись, едва заметно кивает. У Хосока буквально звенят яйца от этих откровенных признаний, он шумно втягивает носом воздух, пытаясь надышаться и еще немного потянуть время, чтобы поиздеваться над принадлежащим сейчас ему одному брюнетом как можно дольше. Возможно, это их последняя ночь. А возможно, и последняя встреча в целом. Они не смогут и дальше оставаться «коллегами». И никто из них уже не сможет сделать вид, что ничего не произошло, как тогда, два года назад. Он убирает руку с члена, и тот моментально опускается на втянутый живот, пачкая уже засохшей спермой под пупком. — Ну и беспорядок ты здесь устроил, — бегая пальцами по низу живота, лукаво подмечает Хосок. Юнги даже не станет препираться и спорить с данным утверждением, ему жутко некомфортно от этого ощущения липкости и поэтому ему ещё сильнее хочется поскорее переключиться на что-то другое. Рука опускаются ниже, нащупывая плотно сжатое колечко мышц, и указательный палец начинает мягкие круговые движения, ожидая реакцию. Всё тело прошибает словно молнией во время сильнейшей грозы, и коленки снова находят друг друга. — Ноги, — строго контролирует Хосок. Дрожащие коленки вновь медленно разъезжаются в стороны, открывая ему полный доступ. — Где смазка? — В тумбочке, — отвечает Юнги, тут же ловя на себе вопросительный взгляд. — Слева, — воздуха всё ещё не хватает: чужая рука так и продолжает сжимать глотку. Хосок коротко кивает и тянется к тумбочке, наконец ослабляя хватку на шее. Юнги тут же делает жадный, глубокий вдох, стремясь наполнить лёгкие как можно большим количеством воздуха. Он знает, что эта передышка продлится недолго, и совсем скоро ему снова придётся бороться за каждый вдох. — Презервативы там же? — Ты дохрена трахался, что ли? — отнимая ладони от лица, Юнги приподнимается выше, опираясь на локти, но ответа не получает. — Бля, ты половину Сеула поимел за это время? — спрашивает он. Главное, чтобы Хосок не уловил едва заметную нотку обиды и ревности, всё же проскользнувшую в его вопросе. — Нет. Конечно нет. Просто думал, что ты свернешь мне шею, если я не предложу, — перекатывая в руках найденный тюбик смазки, успокаивает его Хосок. — Я тоже не был ни с кем после тебя. Юнги мысленно облегчённо выдыхает, тут же себя одёргивая. Его не должно волновать, кого, где и как трахает Чон Хосок. Совершенно не должно. Поэтому он лишь раздраженно бубнит «о боже», закатывает глаза и демонстративно морщится, изображая, насколько ему «противны» подобные сопливые откровения. — Тогда… Без него? Тебе точно будет нормально? — он снова становится слишком заботливым, но Юнги сейчас отчаянно нужен совсем другой Хосок. — Заткнись уже и сделай это, — нервно отвечает Юнги, и в чужих глазах снова вспыхивает опасный блеск. Хосок возвращается на прежнее место, открывает тюбик и выдавливает немного вязкой жидкости на пальцы. Неторопливо раскатывает её между ладонями, позволяя теплу кожи слегка согреть её, прежде чем продолжить. Одной рукой он перехватывает Юнги под коленкой, заводя ногу выше, тем самым открывая себе лучший доступ к самому желанному. — Сними эту рубашку, — неожиданная просьба. Хосок теряется, потому что не верит своим ушам: — Что-что ты сказал? — самодовольная ухмылка вырисовывается на чужом лице. — Повтори? Юнги прожигает его взглядом, полным неприкрытой ненависти, предупреждающе пинает свободной ногой в опасной близости от чужого достоинства, и резко садится на кровати, принимаясь агрессивно стягивать с широких плеч ненавистную ткань. Расправившись с рубашкой, он принимается за облегающую идеальное тело майку, чуть ли не разрывая ту на мелкие кусочки. Хосок уже в открытую смеётся, выводя брюнета из себя всё больше: — Полегче, полегче, — он все же решается помочь, самостоятельно стянув с себя оставшуюся ткань. — Всё, доволен? Юнги сидит почти вплотную к его подтянутому животу, под гладкой кожей которого перекатываются мышцы, натренированные бесконечными танцевальными практиками. Он жадно скользит взглядом от прижатого к низу живота члену выше, изучая чётко очерченные линии мышц и широкую грудь. Смотрит, но не позволяет себе прикоснуться. Взгляд неспешно скользит дальше — к расправленным плечам, крепким рукам и удивительно длинным пальцам. Пальцам, которые Юнги необъяснимо сильно жаждет почувствовать внутри. Прямо сейчас. Да, теперь он доволен. Но не до конца. Юнги плавно опускается обратно на спину, уже самостоятельно задирая ноги выше, без помощи Хосока, и с видом невинной души проводит языком по нижней губе, мягко её прикусывая. — Блядство, — сил больше не остаётся. Увидев эту закушенную губу и абсолютно невинный взгляд, он до красноты сжимает чужое левое бедро, вновь прикасаясь к сжатому колечку мышц пальцами, обильно смазанными смазкой. Юнги дергает бёдрами, неосознанно сжимаясь ещё сильнее. Откровенно говоря, было невообразимое желание отодрать Юнги на сухую, хотя бы за его грязный язык. Но Хосок, как бы там ни было, оставался Хосоком. И не мог позволить себе причинить ему настоящую боль. — Расслабься. Достаточно поводив вокруг указательным пальцем, он с трудом проталкивает его внутрь, моментально понимая, что Юнги не врал: он действительно ни с кем не спал эти два года. По крайней мере, не в нижней позиции. — Хочешь, чтобы было больно, как в прошлый раз? Юнги лишь мычит в ответ — очевидно, что-то матерное, снова утыкаясь лицом в сгиб собственного локтя, пытаясь хоть ненадолго отвлечься и заставить себя расслабиться. У него в конечном счете выходит, и Хосоку удаётся протолкнуть указательный палец полностью, практически на две фаланги. Живот у Юнги буквально ходит ходуном: то он втягивает его так сильно, что кажется, будто вот-вот проступит позвоночник, то вновь заставляет себя сделать глубокий, размеренный вдох. Хосок почти сразу добавляет второй палец, слегка разводя уже оба пальца в стороны, растягивая сильнее. В этот раз Юнги принимает их охотнее, но всё так же продолжает краснеть и ругаться в собственную руку. — Я добавляю третий, — предупреждает он и с большим другом добавляет обещанный третий палец, практически вызывая у брюнета мучительный стон. — Вот так, молодец. Ещё немного. — Хватит, — рявкает Юнги, заставляя его на мгновение замереть. — Больно? Слишком больно? — моментально паникует Хосок. — Извини, я сейчас… Сейчас я их вытащ… — Хватит быть со мной таким нежным. Хватит постоянно спрашивать, как я, — Хосок ловит его серьезный раздраженный взгляд. — Мне нужно, чтобы ты трахнул меня, как следует. Так жёстко, как я этого заслуживаю. Ты понял меня? Если не можешь этого сделать — проваливай. Хосоку до боли хочется встряхнуть его и заставить наконец поверить: он достоин самого бережного отношения. Достоин, чтобы к нему прикасались только с нежностью и любовью, а не причиняли боль. А уж если говорить о близости — то тем более. Но вместо этого он лишь молча кивает. Если Юнги так проще, Хосок готов подыгрывать ему столько, сколько потребуется. До тех пор, пока он однажды не заставит его поверить в простую истину — в то, чего Юнги на самом деле достоин. — Я понял, — он с влажным звуком вытаскивает свои пальцы, шлёпая по внутренней поверхности бедра. — На живот. И на колени. Быстро, — он просто мастерски входит в роль. Юнги чуть ли не закатывает в экстазе глаза и тут же беспрекословно повинуется. Пока он дрожащими руками возится со съехавшим свитшотом и пытается удобнее устроиться, опираясь на локти, он вдруг чувствует, как кровать рядом становится легче. Хосок куда-то ушёл. Он поднимается на колени, пытаясь сквозь размытую темнотой комнату отыскать взглядом знакомый силуэт. Спустя мгновение замечает Хосока у изножья кровати. Тот почему-то сидит прямо на полу, сосредоточенно роясь в одежде, которую сам же совсем недавно небрежно отбросил туда. И что это за внезапный приступ перфекционизма? — Что ты делаешь? Вместо ответа до него доносится металлический лязг, от которого по коже мгновенно пробегают мурашки. — Хосок, что?.. — начинает Юнги, но договорить не успевает. Он так и не понимает, но догадывается, что тот искал, потому что уже через мгновение Хосок снова оказывается рядом, фиксируя его руки за спиной. Из-за потери единственной опоры Юнги падает лицом в мягкую подушку, мысленно благодаря судьбу хотя бы за это, и ощущает, как кожаный ремень плотно затягивается на его запястьях. «Блять» — всё что осталось сказать. Хосок стягивает ремень настолько туго, что у Юнги начинают пульсировать кончики пальцев. «То, что надо» — думает Юнги. — Разведи ноги шире, — по правому бедру прилетает грубый шлепок. Юнги от неожиданности громко охает и моментально подчиняется. Параллельно с раздвигающимися ногами он прогибает поясницу ниже, выпячивая задницу вперёд. На что получает болезненный шлепок уже по другому бедру. Единственная проблема сейчас заключается в том, что Юнги приходиться с удвоенной силой сдерживать рвущиеся наружу стоны, так как прятать мычание в собственной руке больше не представляется возможным. Упираться носом в подушку, рискуя в какой-то момент попросту задохнуться к чёртовой матери — желания тоже не возникает. Поэтому он выбирает спокойно лежать, повернув голову влево, и глушить стоны плотно сжатыми губами. Хосок оглаживает стройные бедра двумя руками, крепко их сминая, оставляя красные отметины на белоснежной коже. Тянуть время больше не имеет никакого смысла, поэтому он вновь наощупь находит смазку, выливая её в этот раз прямо на свой член, и распределяет жидкость сразу по всей длине. Возбуждение дошло до такой степени, что даже малейшее прикосновение к эрегированному органу доставляет жуткую боль. Он приставляет головку к разработанной дырочке, хотя прекрасно понимает, что проделанной подготовки было недостаточно — Юнги все равно будет ощутимо больно. Но если это и есть то, чего он так хочет… Раздвинув ладонями две половинки в стороны, он входит одним быстрым движением непозволительно грубо, без всяких предупреждений и просьб расслабиться. Член с большим трудом входит всего на пару сантиметров, а у Хосока уже закатываются глаза от того, насколько ему узко. Узко и невыносимо горячо. По ногам Юнги проходит мелкая дрожь, и он крепко зажмуривается, привыкая к забытым размерам. Его волосы распластались по подушке и закрывали добрую половину лица, так, что Хосоку приходится делать сводки о его состоянии исключительно по чужим скорченным губам. Ведь спрашивать обычными словами Юнги запретил. Хосоку одновременно хочется остановиться и продолжить. Каждое действие даётся с трудом, но он знает, что поступает так, как просил сам Юнги. Он зажмуривает глаза и, глубоко вдохнув, делает резкий толчок вперёд, на этот раз входя до основания. В ночной тишине, окутавшей мрачную спальню, раздаётся сдавленный стон — слишком долго сдерживаемый, чтобы так и остаться внутри. Это поражение. Хосок услышал. То, что Юнги воспринимает как поражение, для Хосока становится негласным согласием двигаться дальше. Он со всей силы сжимает и так уже давно порозовевшую кожу, сразу же больно ударяя. — Маленькая блядь, — протяжный стон Юнги снес ему крышу окончательно. — Вот так тебе нравится, да? — очередной сильный шлепок. Он вжимается пальцами в тёплую кожу чуть выше бедра, помогая себе, и начинает размашистые смазанные толчки, даже не дав Юнги время привыкнуть к новым болезненным ощущениям. — Боже… Как же в тебе тесно… Хосок чувствует каждым миллиметром своего члена, с каким трудом растягиваются узкие стенки внутри. И он искренне дивится тому, как Юнги ещё не кричит во всё горло. Гордый. Глупый и до абсурда гордый. Юнги искусал себе все губы, чуть ли не плача от едкой и саднящей боли, простреливающей не только нижнюю часть, но и всё тело, вплоть до ушей. Ему больно практически на грани допустимого, и он уже готов умолять Хосока остановиться, дать время прийти в себя или хотя бы немного сбавить темп, но он намеренно этого не делает. Он хочет запомнить свою ошибку именно так. Ошибку перед ним. Он заслужил. — Да, — мычит в ответ на предидущий вопрос Юнги, распаляя еще больше. Хосок несколько раз подряд ударяет его по ягодицам, выходя практически полностью и снова грубо засаживая по самые яйца. С каждым новым толчком член погружается всё глубже, заставляя Юнги выгибаться в пояснице и глубоко выдыхать через рот на каждом новом толчке. Вид истекающего смазкой члена, который то и дело исчезает в чужом теле, хлюпающие звуки шлепков собственных бедер о чужие ягодицы, и жалко мычащий куда-то в себя Юнги — комбо, от которого Хосоку просто сносит крышу. Как же долго он об этом мечтал. Перехватив Юнги за связанные запястья, он тянет его на себя, заставляя прогнуться ещё сильнее, меняя угол входа на более глубокий. — Тебе надо видеть, как глубоко мой член входит в тебя, — выдыхает Хосок. — Хотя думаю, ты и так это прекрасно чувствуешь, — последний толчок оказывается самым глубоким, практически задевая ту самую заветную точку. Близко. Это было опасно близко. Ещё немного — и Юнги бы сорвался. Но этот раунд остаётся за ним: ему всё же удаётся сохранить молчание. Задница просто горит от разрывающей боли как внутри, так и снаружи. Юнги на грани слёз. Ведомый чужими руками, он оказывается практически на весу, удерживаемый только крепкой рукой Хосока, которая тянет за ремень ближе. Поясница начинает ныть, про боль внутри он вообще предпочитает не думать, а голова кружится от невозможности нормально вдохнуть. Угол входа меняется, и те мучения, которые были до, кажутся просто нелепой шуткой. Боль, которую сейчас испытывает Юнги, выходит за пределы того, что тот физически может вынести: — Мне больно, — из груди вырывается жалобный всхлип. — Знаю, — у Хосока разрывается сердце. Хосок перестает мучить щиплющую из-за бесконечных шлепков задницу, и перемещает руку на тонкую шею, уже в который раз за ночь крепко её сжимая. Он буквально тянет за неё Юнги на себя, помогая подняться выше, пока тот почти полностью не прижимается вспотевшей спиной к его голой груди. Пересохшие от частого облизывания губы бегут по шее вверх, мягко шепча на ухо: — Я хочу, чтобы ты стонал, — Юнги еле-еле дышит, о каких стонах идет речь? — Хочу, чтобы ты стонал моё имя, — грубо толкнувшись, Хосок внезапно замирает, переставая двигаться. — Я хочу, чтобы ты отчетливо осознавал, кто именно тебя сейчас трахает. Вот оно — то самое чувство, которого Юнги так долго ждал. Боль наконец перестаёт существовать отдельно, сливаясь с наслаждением в странное, почти неразделимое чувство. Мышцы внутри сжимаются сами собой, создавая приятную пульсацию по чужому члену. Грязные слова Хосока сделали своё дело. — К чёрту… — хриплый кашель. — К чёрту тебя, Хос… — он резко себя останавливается. Юнги не будет играть по чужим правилам. — Стони, — Хосок возобновляет движения, практически сразу находя нужную точку. — Бля-ять. Это оно. Электрическим разрядом по телу разливается ни с чем не сравнимое удовольствие, стирая остатки агонии и невыносимой боли. Собственный член тотчас начинает истекать естественной смазкой, по новой пачкая низ живота. Юнги сейчас кончит. Кончит от того, как крепко рука Хосока перекрывает ему доступ к кислороду, от того, как невыносимо близко друг к другу они сейчас находятся: Хосок ощущается везде — за спиной, у самого уха, на шее, внутри. Кончит от того, какую сладкую боль в перемешку с наслаждением доставляет растягивающий его член, который то и дело проезжается по простате, и как умопомрачительно выдыхает сдержанные стоны Хосок ему прямо в шею. Хосок моментально чувствует, как его член сжимают внутри с особой силой и шумно выдыхают, понимая — нашёл. Надо продолжать в том же духе. Он вдалбливается в разгоряченное тело практически с животной яростью, каждый грёбанный раз проезжаясь головкой по эрогенной точке, заставляя Юнги закинуть голову ему на шею и, о боги, вымученно застонать: — Мне больно, — наглое вранье. — Пожалуйста, я больше не могу. — Можешь, — шепчут ему на ухо, убеждая. Из-за неустойчивого положения Юнги невольно теряет равновесие, потому что колени снова начинают трястись. И ему не останется ничего, кроме как продолжать лежать головой на чужом плече. Член уже изнывает от нехватки внимания, а руки так и горят от невозможности прикоснуться к себе. Ему необходимо кончить. Прямо сейчас. Чтобы эти мучения наконец-то закончились. — Сильнее, — он сдаётся и сдавленно скулит, в следующее же мгновение начиная чуть ли не самостоятельно насаживаться на член. Хосок довольно улыбается, целуя за ухом, и его толчки становятся более размашистыми и сбитыми, но при этом сохраняют свой прежний бешеный темп. — Ты ведёшь себя, как самая настоящая шлюха, ты знаешь об этом? Юнги знает. — Да-а, — глаза закатываются так сильно, что он невольно думает: ещё чуть-чуть — и он увидит собственный затылок изнутри. Решив окончательно сломить чужое самообладание, Хосок переносит ладонь с шеи ниже, к груди. Пальцы с прежней настойчивостью смыкаются на затвердевшем соске, играясь с ним и выкручивая в разные стороны. Юнги хнычет. Хнычет уже откровенно открыто, так как кислород снова обильно поступает в его легкие. Удивительно, что он не потерял сознание. Первый же глоток свежего воздуха ударяет в голову с такой силой, что только сейчас становится ясно, насколько отчаянно его не хватало. — Хос… — пауза. Мучительное сомнение, воспринимаемое сейчас как самое тяжкое испытание. Юнги никогда в жизни не хотелось так отчаянно, с полным принятием поражения, выстонать чужое имя. Уверенный толчок проходится ровно по простате, одновременно с движением руки, сжимающей маленькую бусинку на груди. — Хосо-ок, — долгожданный жалобный стон. — Мм-м, — победное мычание в ответ. — Мне так больно, Хосок, — то ли кислород настолько сильно ударил в голову, что Юнги окончательно слетел со сдерживающих его цепей, то ли он уже находится на той стадии, когда скажешь и сделаешь что угодно, лишь бы тебе позволили кончить. — Ещё. Сильнее, — отчаянный полу-крик прямо в чужое ухо. — Пожалуйста… — Блять. Ты меня с ума сведёшь, — Хосок больно впивается зубами ему в шею. Кусает до крови. Так, как будто ставит на нём метку с печатью «моё». Юнги надрывно то ли стонет, то ли кричит — уже не разобрать, и дергается всем телом. Хосок знает, что потом ему конкретно прилетит за эту самонадеянную выходку, но сейчас его волнует только то, как довести своего мальчика до финала. Он аккуратно опускает Юнги за сведенные за спиной руки обратно вниз, на что тот облегченно выдыхает, находя желанную опору в мягкой подушке. И устраиваясь двумя руками с обеих сторон на выпяченной кверху заднице, он продолжает остервенело трахать его, глухо постанывая. Их стоны смешиваются в единую мелодию, и Хосок невольно думает о том, что они не только на сцене создают идеально гармоничный дуэт. — Я хочу кончить, — Юнги стонет уже без малейшего стеснения, закатывая глаза и подмахивая бедрами в такт чужим движениям. Непозволительно хорошо. Непозволительно правильно чужой член ощущается в собственном теле. — Я позволю тебе это сделать, но только без помощи рук, Юнги. — лучше бы он не называл его по имени. Член болезненно запульсировал: он очень близко. Но без рук Юнги не кончал ещё ни разу в своей жизни. — Умоляю, — он уже сам не понимает, о чём именно просит. — Заставь меня кончить, — из глаз льются бессильные слёзы. — Хосок, пожалуйста. Он чувствует, как усилилась хватка на его бедрах, как утробно замычали где-то сверху, и как ягодицу обожгло новым мощным шлепком. Хосок тоже на грани. — Только попробуй кончить в меня, — проскальзывает трезвый отголосок разума среди сбитых стонов. — Я тебя не спрашивал, — финальный жёсткий толчок, который доводит его до пика. Юнги протяжно выстанывает чужое имя, кончая на простыню под собой, сжимаясь всем телом. И моментально становится пофиг, если Хосок действительно собирается спустить прямо в него. Потому что Юнги кончил. Впервые в жизни кончил, ни разу к себе не прикоснувшись. Хосок шипит из-за усилившегося давления и кончает практически следом, демонстративно наплевав на ранние угрозы. — Ублюдок… — он убьет Хосока. Но чуть позже. Незнакомое прежде ощущение постепенно растекается по телу Юнги, захватывая его целиком. Оно не вызывает того отвращения, которого он ожидал и которого так боялся. Вместо этого он ловит себя на совершенно дикой мысли: он хочет, чтобы оно длилось как можно дольше. Осознание того, что чужая сперма сейчас внутри — сводит его с ума, и Юнги вдруг понимает, что больше не желает, чтобы это ощущение наполненности исчезало. Он не хочет, чтобы член Хосока покидал его тело, и чтобы хоть одна капелька его спермы вытекла из него наружу. Это безумие. Он поехал крышей. Окончательно. Хосок тяжело дышит и не спеша вытаскивает из раскрасневшейся дырочки измазанный в сперме член, наблюдая, как красиво он выглядит в этой идеальной заднице. С хлюпающим звуком он вынимает его полностью и с сожалением наблюдает, как остатки спермы вытекают наружу, капая на матрас. Он оглаживает его бёдра, на которых завтра без сомнений расцветут если не ссадины, то полноценные синяки, будто в последний раз. В комнате повисает гробовая тишина, нарушаемая только жадными вдохами и выдохами двух вымотанных тел. Юнги тяжело переводит дыхание и медленно оборачивается через плечо. Их взгляды встречаются. Его щёки горят ярким румянцем, ресницы слиплись от редких слёз, а слегка приоткрытые губы жадно ловят воздух. Он смотрит долго, не отводя глаз, и не говорит ни слова. И Хосок впервые за всё это время не знает, что именно скрывается за этими пронзительными глазами.

***

После ухода Хосока, Чимин решает прибраться на кухне, потому что оставленые грязные стаканы и недопитая бутылка виски напоминают ему о произошедшем инциденте. Сна всё равно не было ни в одном глазу, поэтому, вылизав всё до скрипа, он уселся на своё излюбленное место в углу дивана и, уставившись в окно, смущенно заулыбался. Несмотря на сомнительное окончание вечера и как бы невзначай брошенные слова друга, которые продолжают волновать блондина до сих пор, первая половина вечера была просто превосходной. Воспоминания о неловких касаниях Юнги, его вспыхивающих румянцем щеках и удивительно бережном отношении заставляют тепло медленно разливаться по всему телу. Думая про их первый поцелуй и надеясь, что после него они наконец-то перейдут на какой-то новый, официальный уровень отношений, Чимин укладывает голову на свое колено и мечтательно зарывает глаза, улыбаясь самой счастливой улыбкой. Пока всего в паре квартир от него, за плотно закрытыми дверьми, любимые губы в наслаждении стонут чужое имя.