pleasure

Чимин застревает на пороге с разинутым ртом. Собственно, произошло то, чего больше всего и боялся Юнги. Да, блондин не застал его с рукой Хосока в собственных штанах — и Юнги мысленно благодарит всевышнего хотя бы за это, — но сути это всё равно не меняет. Картина, которую увидел Чимин, в любом случае неизбежно вызывала слишком много вопросов. — О, Господи, — потрясенный Чимин прижимает свою небольшую ладошку к губам и, не снимая уличных тапок, бежит к сидящему на полу Хосоку. — Что здесь, мать вашу, произошло? — он хватает друга за затылок, чтобы тот смог запрокинуть голову назад и немного облегчить кровотечение, и косится на поникшего брюнета. — Юнги? Какого, блять, хрена? Конечно, он всё сразу понял. Выглядела вся эта ситуация прозрачнее некуда. Юнги искренне не понимал, что ему сейчас сказать или сделать, чтобы оправдаться перед Чимином. Ему было до безумия стыдно, настолько, что это чувство перекрыло напрочь тупую боль в затылке. Самое страшное, что в интонации Чимина не было злости, в нём слышалось только тяжелое разочарование. Было бы лучше, если бы он накричал на него как следует. — Сейчас я… Я принесу салфетки, — с усилием выдавливает из себя брюнет и вдруг осознает, что ему противно слышать свой голос. — Всё нормально, — наконец подаёт голос Хосок. В интонации Хосока Юнги также не находит ни капли злости или обиды — и от этого внутри всё начинает болезненно скручиваться. Ему хочется закричать. Потому что такая спокойная реакция оказывается куда страшнее любой ярости. Это самое отвратительное чувство: когда ты прекрасно понимаешь, что сделал что-то настолько неправильное и непоправимое, что после такого от тебя должны уйти как можно дальше, вычеркнуть из жизни, и оборвать все связи. Но человек почему-то остаётся рядом, не отворачивается и не покрывает тебя всеми известными матами, говорит, что «всё нормально», хотя это очевидно не так. И от этого становится только хуже, потому что вместе с облегчением внутри медленно начинает разрастаться удушающее чувство вины. С Хосоком так было всегда. И Юнги ненавидел это больше всего на свете. — Ты как? Дышать носом можешь? Сильно больно? — тараторит Хосоку в ухо Чимин, не переставая эмоционально всхлипывать. — Давай я принесу лёд? Это предотвратит появление сильного отёка. Господи, главное чтобы не было перелома. Юнги не знает, куда себя деть. — Я… Я наверное… Пойду, — сквозь ком в горле тихо говорит он, но его слова остаются без ответа. И, наверное, так даже лучше. Он быстрым шагом направляется к двери, потому что с каждой секундой находиться с ними двумя в одном помещении становится всё невыносимее. Хосоку он теперь не хочет даже на глаза попадаться. Не хочет, чтобы его присутствие — даже звук дыхания — причиняло тому хоть малейший дискомфорт. А вот взгляд Чимина, наполненный тихим разочарованием, добивал окончательно. Пусть смотрит на него как угодно — с ненавистью, злостью, даже отвращением, — Юнги выдержит всё. Всё, кроме этого тихого, убивающего разочарования в чужих глазах. Он ушёл, а застрявшие в горле извинения так и остались несказанными. — Хочешь рассказать, что между вами произошло? — тихо интересуется блондин, после звука хлопка закрывающейся двери. — Он ушёл. Хосок откладывает принесённый Чимином лёд в сторону и, коротко поблагодарив его, не спеша поднимается на ноги, опираясь на протянутую другом руку. — Вроде не сломан, — аккуратно трогая набухшую спинку носа, удостоверяется Хосок. — Я не тот человек, который должен тебе это рассказывать, Чим, — после недолгой паузы, выдыхает он. — Спроси у него сам. Я не хочу быть тем, кто испортит ваши отношения. «Но уже я их испортил. Два года назад» — скрепя сердцем, осознаёт Хосок. — Подожди, при чём здесь вообще наши с ним отношения? — даже как-то напуганно переспрашивает блондин. — Вы что, из-за меня, что ли, подрались? — его глаза практически выкатываются из орбит. Чимин перестает что-либо понимать и не может найти хоть одну адекватную причину, по которой они бы могли подраться из-за него. Но тут его внезапно озаряет: — Это что… Это потому, что ты увидел как мы с Юнги цело… — Нет, — нервно отрезает Хосок. «Да» — моментально проносится в мыслях. Если бы он не застал их вдвоём — таких счастливых, тихо льнущих друг к другу, — если бы не увидел, как губы Юнги накрывают другие губы, если бы не заметил, с какой нежностью тот запускает тяжёлую ладонь в волосы Чимина, — возможно, ничего из этого не случилось бы. Он бы снова смог сдержаться, как сдерживался всё это время. Не стал бы в очередной раз поднимать эту заезженную, болезненную тему, не пытался бы весь вечер задеть Юнги побольнее. И уж точно не прижал бы его силой к холодному стеклянному окну, окончательно теряя над собой контроль. Наверное, он действительно заслужил почти что сломанный нос. Юнги просто защищался. Так, как мог. — Это не имеет к тебе или к тому, что между вами произошло никакого отношения. Я не так выразился. Голова кругом, сам понимаешь, — поспешно выдумает ложь Хосок, демонстративно схватившись за голову. — Просто поговори с ним сам, хорошо? Не хочу еще больше усугублять ситуацию. Чимин устало кивает головой. Он тоже слишком вымотался, чтобы докапываться сейчас до истины. — Я, наверное, тоже пойду. Нам всем надо отдохнуть. — Да… Не такого вечера я ожидал, — слабо улыбается Чимин, всячески стараясь сделать вид, что всё в порядке, и его совсем не напрягли последние слова друга. — Тебя проводить? А то ведь голова… — Не нужно, спасибо. Я возьму такси, — улыбается Хосок. — И Чимин, — пристально смотря блондину в глаза. — Юнги не виноват. Пожалуйста, не злись на него. Это его убьёт. — Хорошо… Да. Я понял. Я поговорю с ним, когда он остынет. Они мягко, но с ощутимо повисшим в воздухе напряжением прощаются друг с другом, и Хосок наконец уходит, оставляя после себя только тяжёлую тишину и чувство незавершённости.

***

Юнги влетает в свою квартиру и с силой захлопывает дверь. В следующую же секунду ноги будто отказывают, и он медленно сползает по стене на пол, растекаясь по ней, как вода. Он зарывает лицо и слезящиеся глаза руками, умоляя себя не впадать в истерику. Если бы сейчас в организме не было алкоголя, он бы не реагировал так сентиментально. Сожаление и стыд накрывают его волной, неотделимой от ненависти к самому себе и мучительной потребности почувствовать ту же боль, которую он причинил Хосоку. Юнги отрывает правую ладонь от лица и сверлит её пустым взглядом какое-то время, понимая, что у него нет другого варианта справиться с этой невыносимой болью в груди. Он сжимает её в кулак и после короткого мгновения раздумий, со всей силы ударяет в тяжелую дверь за спиной. Всякий раз, когда он позволяет себе сорваться и сделать это снова, он вспоминает, почему так тяжело отказаться от этого после. Эти первые секунды после сильного удара о стену, когда боль перестаёт пожирать его целиком и сжимается до одного-единственного участка тела, кажутся почти спасением. Ни с чем не сравнимое удовольствие. Физическая боль его никогда не пугала. С ней Юнги давно научился жить. Он еле-еле разжимает онемевший кулак и надеется, что хотя бы один палец будет сломан. Он так хочет, что ему предстоит пережить не смешную боль от простого удара, а насладиться ей сполна от полноценного перелома. Костяшки пальцев уже начали краснеть и распухать, боль продолжает пульсировать и отдавать во всю руку, а Юнги уносит куда-то в космос из-за долгожданного чувства облегчения. По ощущениям не создаётся впечатление перелома, потому что он хоть и слабо, но может пошевелить всеми пальцами без сильной боли. Остались только красные ссадины и легкий отёк. Он разочарованно вздыхает. Ещё. Надо ещё. Теперь надо ударить другой другой. В этот раз уже сильнее, чтоб наверняка. Он опирается здоровой рукой об пол и привстаёт, чтобы сесть на колени лицом к двери из темного плотного дерева. И если в прошлый раз ему не хватило размаха для полноценного удара, то в этот раз он всё сделает правильно. Он замахивается, и в этот раз уже без заминки, собирается вмазать по двери, но его останавливает настойчивый стук с противоположной стороны. — Юнги? Открой, — входная дверь не передаёт звук полностью, но Юнги хватает и этого, чтобы понять, кто стоит за ней. «Звонки, блять, для чего изобрели?» — думает про себя брюнет и тут же затаивает дыхание. Вряд ли Хосок по ту сторону услышит, как напряженно вздымается и опускается его грудь из-за сбитого дыхания, но рисковать не стоит. — Я же знаю, что ты домой пошёл, — продолжает голос за стеной. — Пожалуйста, открой. Хосок наверное совсем идиот, думает Юнги, раз пришёл к нему после того, как ему чуть не снесли его прекрасный нос. Юнги искренне не может представить, о чём тут еще говорить и чего от него хотят. Плевать, он просто не будет открывать. Он ничего не должен. «Извиниться» — проносится мимолетной вспышкой в голове. Юнги резко встряхивает головой, чтобы прогнать эту навязчивую мысль и сдавливает ушибленную руку, потому что это чувство в груди снова начинает возвращаться. Он сдавливает пальцы с такой силой, что от боли начинает темнеть в глазах. И вот Юнги снова весь там — там, где за стенкой нет призрачного ощущения чьего-то присутствия и разрывающего чувства ненависти к себе. — Съебись, блять, — кричит он, чтобы вся злость и раздражение в голосе дошли до Хосока. Чтобы Хосок испугался. Чтобы Хосок, наконец-то, блять, ушёл. Юнги боялся этого больше всего на свете и одновременно жаждал сильнее всего. «Просто уйди… Пожалуйста, останься и поговори со мной… Проваливай и больше никогда ко мне не подходи… Умоляю, прости меня и будь рядом…» — безумной мешаниной проносилось у него в голове. От этих противоречивых мыслей начинало подташнивать. Юнги уже всерьёз задумался о том, что либо допился до белочки — и плевать, что там было всего три стакана виски, — либо у него прямо на глазах развивается диссоциативное расстройство личности. — Я не уйду, пока ты не откроешь дверь. Юнги одновременно чувствует облегчение и неимоверную злость из-за услышанного. Если Хосок сейчас же не свалит, он на полном серьезе сойдет с ума и обвинит во всем этого придурка. Брюнет окончательно поднимается на ноги, решаясь всё-таки открыть дверь и наорать на Хосока уже напрямую, без преграды в виде массивной двери, которая еще хоть как-то сдерживает его ярость. Ему всего навсего нужно было побыть одному, и Хосок прекрасно об этом знал — они, блин, знакомы уже больше десяти лет — Хосок знает Юнги от и до. Как и Юнги наизусть знает его. Хосок не уйдет, и если надо будет — заночует прямо на холодном полу под дверью его квартиры. Ну и зачем он сейчас лезет на рожон, если знает, что его элементарно надо оставить одного? Чтобы Юнги снова врезал ему, но на этот раз с кулака прямо в челюсть? Хочет потребовать сопливых извинений? Хочет убедиться, что Юнги не спрыгнул от отчаяния с седьмого этажа? Что, блять, ему еще надо? — Что, блять, тебе еще надо? — резко распахивая дверь, истерически кричит Юнги, чуть ли не плюясь в лицо опешившему от внезапно открывшийся двери Хосоку. Хосок быстро пробегается взглядом по Юнги и едва сдерживает тяжёлый вздох. Тот выглядит так, будто только что сбежал из психиатрической клиники: волосы растрёпаны, словно по ним прошёлся настоящий ураган, глаза покраснели, будто после многочасовой истерики, а взгляд беспокойно мечется по фигуре Хосока, не задерживаясь ни на чём определенном дольше секунды. Руки заметно дрожат — то ли от злости, то ли от полного истощения. Скорее от второго. Потому что организм Юнги, кажется, уже давно исчерпал все свои силы на сегодня, и теперь отчаянно требовал лишь одного — нормального сна, который хотя бы на несколько часов смог бы забрать с собой всю эту усталость и боль. Юнги в свое время делает абсолютно идентичные сводки по поводу состояния Хосока: несмотря на разбитый нос, он выглядит намного свежее Юнги, у которого по факту пострадал только затылок, боли от удара по которому Юнги уже не чувствовал. Хосок, как и всегда, держался молодцом. Даже находясь в шаге от обморока из-за головы, в которой всё кружилось словно в центрифуге, и болезненной пульсации где-то глубоко в переносице, он ни единым жестом этого не выдавал. У Юнги вновь вспыхивает злость из-за чужого вселенского спокойствия. Ему жизненно необходимо, чтобы Хосок перестал притворяться и показал, как чувствует себя на самом деле, чтобы он сказал, какие эмоции и мысли сейчас его одолевают, и как на самом деле он относится к Юнги после произошедшего. Его до смерти заебало это показное, как ему казалось, равнодушие. Это бесконечное принятие всего, что Юнги делал и говорил, будто ничего страшного не происходило. Он хочет, даже вернее будет сказать жаждет, услышать самые ужасные и мерзкие слова в свой адрес — хочет, чтобы Хосок гадко ухмыльнулся ему в лицо и сказал, как сильно он его ненавидит за всё то, что с ними произошло. За все те годы, что они знакомы — далеко не только за сегодня. Если он сейчас же не услышит этого, то умрет. Он действительно считает, что это будет его конечной точкой. — Ты в порядке? — аккуратно спрашивает Хосок. — Да ты, блять, издеваешься нахуй, — не веря своим ушам, сквозь истерическую улыбку смеется Юнги. — А ты, блять, как себя чувствуешь? Может ты хоть раз расскажешь мне о том, как и что ты на самом деле чувствуешь? Я тебе практически нос сломал! — его голос срывается. Юнги запускает пальцы в волосы и резко отворачивается от входной двери. Сделав несколько беспокойных шагов по прихожей, он описывает небольшой круг и снова поворачивается к яркому свету из коридора, разгоняющему темноту вокруг. Его взгляд тут же находит Хосока — тяжёлый, напряжённый, и требующий ответа. — Если я скажу тебе, что чувствую на самом деле, то уже не смогу уйти, — на тяжелом выдохе серьезным тоном отвечает Хосок. — Ты этого хочешь? Он делает осторожный шаг, переступая порог квартиры, проверяя, не остановит ли его Юнги, но тот просто застыл на месте с таким испуганным видом, как будто на него надвигается маньяк с острым ножом в руках. — Я не злюсь на тебя. Я не ненавижу тебя, Юнги, — не услышав ответа, продолжает он. — В этом мире нет ничего, что могло бы оттолкнуть меня от тебя. Что бы ты ни делал, что бы ты мне ни говорил, я никогда не смогу возненавидеть тебя, — подходя всё ближе. — Ты слышишь? Никогда. Юнги сейчас ударит его, снова. Это просто невозможно. Это просто невыносимо. — Заткнись, — мотая головой из стороны в сторону отрицает услышанное брюнет. — Почему… Почему ты такой? Почему… — колотя себя по голове сжатым кулаком чуть ли не стонет от отрицания Юнги. — Я не переношу это, меня тошнит от тебя. Меня тошнит от себя. — Я знаю. — Мне хочется кричать от того, как сильно я тебя ненавижу, — чуть ли не кричит Юнги. — Я знаю, — Хосок подходит к нему практически вплотную, перехватывая его ладони, чтобы он перестал себя колотить. — Можешь кричать. — Я ненавижу тебя за то, что ты сделал два года назад. Я ненавижу себя за то, что в ту ночь желал этого больше всего на свете. — Я знаю, Юнги, — его теплое и такое знакомое дыхание ощущается так непозволительно близко. — Прости меня за это, прости. Этого не должно было произойти. Я так чертовски облажался, я испортил наши отношения, нашу дружбу… Но я просто больше не мог сдерживать это желание, эту жажду, — он наклоняет голову чуть правее и пытается заглянуть Юнги в глаза, но тот всеми силами избегает зрительного контакта, и смотрит куда-то вниз, на кроссовки Хосока и на свои босые ступни. Юнги вдруг осознаёт, что сейчас настал тот самый момент. Тот самый, которого он одновременно ждал и боялся последние два года. Момент, когда он наконец может сказать вслух всё то, что так долго скрывал внутри. Кажется… он действительно к этому готов. Потому что он элементарно устал. Устал убегать. Устал делать вид, что ничего не происходит. Устал лгать самому себе, лгать окружающим, лгать Хосоку. Лгать Чимину. Чимин. — Нет. Хватит. Хосок уже собирается отступить. Перестать давить на Юнги, дать ему немного пространства. Юнги уже сделал гораздо больше, чем Хосок мог ожидать. Он позволил ему говорить. Пусть недолго. Пусть едва сдерживая желание всё прекратить. Но слушал. По-настоящему слушал. Но Юнги, глубоко вздохнув, на быстром выдохе продолжает говорить: — Хватит уже делать вид, будто здесь только твоя вина. Мы оба это сделали. И самое страшное, что мы оба этого хотели. Видимо, блять, настолько сильно, что нас не остановили мысли ни о группе, ни о нашей дружбе, ни о каких-то возможных последствиях — которые, очевидно, мы и наблюдали эти два года. Нам было просто плевать. Мне было так сильно плевать, — Юнги запинается, чтобы сделать глубокий вдох. — Даже на Чимина… — его имя дается выговорить с огромным трудом. — В том ебучем номере в Бангкоке, мне было плевать даже на него, — на одном дыхании выпаливает он и наконец поднимает свои слезящиеся глаза на собравшегося всем телом Хосока. — Мне было по-ху-й, — растягивает он по слогам. — И из-за этого я ненавижу тебя… Себя еще сильнее. Юнги наконец-то произнес это вслух. Он признался в этом не только себе, но и человеку, от которого хотел скрыть эту уродливую правду даже сильнее, чем от самого себя. Когда наконец выпускаешь наружу то, что не позволяло спокойно смотреть на собственное отражение в зеркале, неизбежно становится легче. Когда ты перестаешь скрывать те самые мысли, чувства и ошибки, на сдерживание которых уходило больше сил, чем, казалось, вообще способен выдержать организм — становится проще. После этого у Юнги впервые за долгое время появляется возможность вдохнуть полной грудью. Перестать бесконечно притворяться. Перестать держать всё внутри. Повисает звенящая тишина, которую никто из них не осмеливается нарушить. Хосок ждёт следующего действия Юнги, который так и продолжает в упор смотреть ему в глаза. Ему самому сейчас необходимы хотя бы пара минут, чтобы переварить исповедь брюнета. Потому что он и представить не мог, что однажды Юнги позволит ему услышать всё это: все свои мысли, переживания, страхи и настоящие чувства по отношению к нему, без привычных масок и холодного молчания. Хосок совершенно не понимал, как на это реагировать. Но отчётливо чувствовал другое — неприятную, колючую дрожь, пробежавшую по коже при упоминании Чимина. Хосок понимает, что сейчас не время для подобных вопросов. Понимает, что не должен пользоваться этим моментом. Но не спросить тоже не может. Потому что впервые за долгое время Юнги стоит перед ним без своей привычной брони, без ядовитых шипов, которыми всегда отталкивал любого, кто подходил слишком близко. Почти любого. Отчасти потому, что он совершенно не знает, как ответить на эту неожиданную исповедь. Отчасти потому, что понимает: второго такого шанса может просто не быть, Хосок, собравшись с мыслями, всё-таки решается спросить: — То, что я видел сегодня… Тот поцелуй, — вместо ответа на откровенный монолог, рискует Хосок. — Вы с ним теперь… Вместе? Юнги не отводит своих блестящих пронзительных глаз, и поэтому каждая эмоция в них читается кристально чисто: он начинает злиться. Опять. Тема Чимина неприкосновенна. Хосока это чертовски сильно задевает. Задевало всегда и задевает сейчас. Они здесь вдвоём, только он и Юнги. Мысль о том, что где бы Юнги ни был — Чимин висит над ним невидимой тенью: как одержимость, как больная навязчивая идея — вызывает глухое раздражение. Юнги не отделяет его от себя: блондин всегда и везде где-то рядом — на подкорке его больного сознания. Но сейчас Хосок хочет решить только их проблему. Без третьих лишних. Без Чимина. Вот только кто из них здесь действительно третий лишний? Ему хочется ударить стену слева от себя из-за горького осознания, что, похоже, лишний всегда был и будет он сам. — Ты любишь его? — поджимая губы, спрашивает он. Он не хочет слышать ответа, но в то же время ему жизненно необходимо его услышать — чтобы раз и навсегда можно было поставить точку. Юнги ломается в сомнениях, но продолжает смотреть в упор, злость в глазах нарастает с каждой секундой. Они стоят всё так же близко друг к другу. — А ты как думаешь? — Я думаю, что ты влюблён в него каждой клеточкой своего тела, — с горькой улыбкой, через комок в горле, отвечает за него Хосок. Юнги сжимает челюсть, резко ведет головой в сторону, чтобы немного отстраниться от него и не чувствовать болезненную горечь чужих слов на своих губах. Чтобы не чувствовать чужое тёплое дыхание так близко. — Идиот, — Юнги выпускает тяжёлый выдох, не сумев скрыть вымученную усмешку. — Какой же ты идиот, — он снова поворачивается к нему лицом и настойчиво просит: — Уйди. Возможность была одна. И судя по заданному вопросу, Хосок не понял ровным счётом ничего из того, что Юнги только что попытался донести. — Нет, — Хосок не уйдет без ясного ответа. Ему нужно, чтобы Юнги чётко обозначил «да» или «нет». — Сначала ответь. — Свали, блять, — срывается Юнги, снова повышая голос. Мат опять слетает с языка раньше, чем он успевает себя остановить. Юнги отходит своими босыми ногами на шаг назад, наконец увеличивая между их телами расстояние. Он не будет отвечать ему на очевидный вопрос, не будет выталкивать Хосока за дверь, чтобы не дай бог лишний раз не прикоснуться к нему, не будет больше просить его уйти — он просто развернется и уйдет в глубь квартиры прямиком в спальню, закроет дверь на замок и спокойно ляжет спать. И плевать. Пусть этот идиот делает что хочет — это больше не его проблема. Хосок не пытается его остановить, и Юнги запинается — потому что это совсем не похоже на его обычную реакцию. Он замирает на месте, смотрит на застывшего в дверях Хосока, и видит по одним глазам, как в чужой голове проносятся миллион мыслей, одна за другой, пока тот наконец не цепляется за ту самую. — Я понял, — ошарашено произносит он, распахнув глаза. Хосок делает осторожный шаг вперёд, и где-то в груди Юнги начинает надрывно выть сигнал тревоги — нужно бежать. Немедленно. Он моментально жалеет о том, что вообще решился сказать правду. Пусть не прямо, не открытым текстом, но достаточно, чтобы Хосок смог сложить всё воедино. Хосок догадался. Хосок всё-таки узнал. От этой мысли внутри всё леденеет. Желудок болезненно сводит, а поднимающаяся паника растекается по телу холодной волной. Кажется, ещё немного — и она доберётся до лёгких, не оставив ему возможности для полноценного вдоха. Сейчас ему хочется только одного — оказаться как можно дальше от этого разговора, от Хосока, от самого себя и от того, что только что стало между ними слишком очевидным. Хосок закрывает входную дверь, и та с тихим щелчком захлопывается за его спиной, окончательно отсекая их от внешнего мира, лишая тем самым Юнги последнего пути к отступлению. Он смотрит на Юнги несколько долгих секунд. Смотрит так, будто наконец нашёл ответ на вопрос, который мучил его слишком долго. А затем, сделав глубокий вдох, делает уже уверенный шаг навстречу.