Тьме придется подождать

Они лежат в темноте. Лежат с самого момента прихода в этот тесный, обшарпанный номер провинциальной гостинички, свернулись вдвоем на узкой одноместной кровати, даже не подумав занять вторую. За полуотодвинутой шторой стылая ночная тьма, на стене тихо отмеряют секунды часы. Лежат, не зажигая света, так и не раздевшись, не способные ни есть, ни пить, ни спать, ни разговаривать. Она смогла лишь глотнуть горсть сырой воды прямо из крана, затем вытягивается поверх покрывала, и он миг спустя следует за ней, кладя голову ей на грудь и вжимаясь в бок всем телом. Она обхватывает его рукой за спину, и смотрит вверх, в потолочную тьму. Тьма не только за окном, не только в номере, но и внутри них, внутри нее — тьма пробралась вчерашним утром с сообщением о побеге Стрелка, и все это время росла. Становясь все сильнее с каждым часом, вгрызаясь и отжирая от нее по частице, замещая собой то живое, что было в ней раньше. Тьма несла с собой горе — с каждым убийством, каждой загубленной душой, каждым детским трупом и детской могилой. Тьма несла с собой ужас — экзистенциальный, напополам с полным непониманием, как может творить такое дышащий, ходящий по земле человек; ужас, сковывающий тело острым осознанием своей близкой смерти под дулом наставленного на нее ствола; ужас, сковывающий душу, когда слышишь, как щелкает курок обреза, уткнувшегося в грудь единственного на свете человека, и не можешь помешать, не можешь сделать ничего, лишь ждать, когда он рухнет на пол с кровавой дырой вместо сердца. Тьма-тьма-тьма. Она лежит, оцепеневшая, помертвевшая, смотрит в темноту, редко моргая сухими глазами, его голова мерно приподнимается с каждым вдохом, и она не знает, спит ли он, или так же, как и она, застыл на самой грани существования. Ей то и дело кажется, что он не дышит, и она перестает дышать сама, замирая и прислушиваясь всем телом, пока не дрогнет под ее рукой клетка ребер, и только тогда у нее получается сделать очередной вдох. Он тяжелый и неподвижный, плечо и бок уже начинают ныть под его тяжестью, кровь замедляет свой вечный бег, остывает, добавляя ощущения не-жизни, но она и не думает пошевелиться, отодвинуться. Еле касаясь, поглаживает кончиками немеющих пальцев его затылок, вдыхает их общий, смешавшийся запах — пот, грязь, кровь, порох. Боль. Тьма. Часы тикают со стены, отмеряя секунды их существования. Возможно, этих секунд осталось совсем немного. Возможно, завтра ее просто не станет. Или его. Обоих. Она утыкается лицом в слипшиеся сосульки его волос и закрывает воспаленные глаза. Тьма, плотоядно облизываясь, придвигается ближе. *** Из полубессознательного отупения ее вырывает навалившаяся тяжесть, она слабо дергается, полностью потерявшаяся в мертвящей тьме. Далеко не сразу понимает, что не толща могильной земли сдавливает ее остывающее тело — это он стискивает ее в объятиях, руки жадно шарят по ее телу, в бедро вжимается выпуклость его возбуждения. Она безучастно внимает отзвукам возникающих ощущений. Освобожденное онемевшее плечо занимается колючей волной — больно. Шею крапивой обжигает укус, тянет распускающийся алый тюльпан засоса — больно. Жесткая рука пробирается под толстовку, бесцеремонно сдвигая вверх лифчик, сжимает грудь — больно. Боль яркая, терпкая — живая, перебивает могильную стылую боль, сжирающую ее изнутри, и она безотчетно тянется навстречу, желая еще, больше, вцепляется руками ему в спину, выгибается под ним, подставляя шею под очередной укус, кусает сама, с просыпающейся жаждой чувствуя вкус крови на языке, неизвестно, его или ее собственной. Его пальцы тянут ее ремень, и она помогает свободной рукой, он рывками сдергивает с нее штаны и ботинки, царапая кожу ногтями, и она вздрагивает от резкого контраста между совершенной обнаженностью ниже пояса и глухой закрытостью выше. Но тут он опять наваливается сверху, лишь расстегнув и чуть приспустив джинсы, шире распихивая ее бедра в стороны. Тычется головкой в сонно сомкнутые складки, и она тянет руку себе между ног, сама раскрывая себя для него, направляя. Он вламывается резкими толчками, и это тоже больно, но необходимо, правильно. В тот раз он был с ней бесконечно нежен, а сейчас вбивается остервенело и дико, и это можно было бы счесть звериной похотью, если бы не сквозящее из всех трещин и разломов глухое отчаяние. Она плотнее обхватывает его ногами, движется навстречу, захлебываясь с ним на пару этой отчаянной безнадежностью, деля на двоих возможно последний миг близости. Они сходят с ума вместе, сливаются воедино, сплетаются двуспинным зверем в мертвой темной тишине, прерываемой лишь жалобным скрипом старой узкой кровати, запаленным дыханием, судорожными всхлипами сквозь стиснутые зубы. Она не может даже стонать — голосовые связки словно не существуют, лишь хватает воздух искусанными губами и вновь голодно впивается в него. Они все стискивают, сжимают друг друга в объятиях все сильнее, вплавляются настолько, что нет места уже даже на фрикции, лишь содрогаются в унисон. Тогда они ласкали, дарили себя друг другу без остатка, сейчас же все совершенно наоборот — одержимы безумной жаждой сожрать, поглотить, впитать в себя как можно больше его, ее, утаить внутри, как величайшее сокровище. Он впечатывает себя в нее со все возрастающей силой, сотрясая собой все ее тело, весь ее мир, потом замирает, и она всем своим навечно настроенным на него существом будто видит, ощущает, как он изливается глубоко внутри нее, и всем же существом отзывается, тело занимается горячей пульсацией, толкая ее за грань — от одного осознания его семени — извечной квинтэссенции жизни — в глубине ее тела. Она впитывает жадно, упиваясь и захлебываясь, все, что только он может ей дать, все, что только она может вырвать у него, присвоить — его больную горячечную страсть, щедро оставленные на ее теле отметины ее принадлежности ему, его семя внутри нее. Все это теперь — ее, неотделимо, нерушимо, не отдаст, не отпустит, оставит в себе — возможно, до самого конца жизни. Она улыбается. Тьме придется подождать.