Сапфировое сердце

      Тронный зал замка «Серого Шпиля» был пуст и молчалив. Высокие витражные окна отбрасывали на каменные плиты разноцветные пятна, похожие на застывшие лужи крови и яда. Воздух был густым от запаха ладана и старой пыли, пытавшейся скрыть под собой более древние, железные нотки.       Принцесса Алиса сидела на своем троне — громадном, вырезанном из черного дерева, уродливом и величественном, как и вся ее династия. Ей было едва за двадцать, и ее красота была того же свойства, что и трон — отталкивающе-совершенная, холодная и остро заточенная. Длинные волосы цвета воронова крыла, блестящие и тяжелые, ниспадали волной на ее плечи и грудь, контрастируя с алебастровой белизной кожи. Платье на ней было из темно-багрового бархата, настолько откровенное, что оставляло мало для воображения — открытые плечи, глубокий вырез, и длинный разрез сбоку, обнажавший стройную ногу до самого бедра.       Перед ней, отбрасывая на пол искаженную тень, стоял Зереф. Его кожа была цвета грозовой ночи, темно-синей, почти черной в тенях, и лишь у свечей на ее поверхности угадывался мертвенный сапфировый отсвет. Глаза, горящие как расплавленное золото, были прикрыты тяжелыми веками, а руки с длинными пальцами, способными складывать кости в новые формы жизни, были скрыты в складках темной, потертой мантии, от которой пахло сырой землей, кипарисом и озоном от недавно свершенного ритуала.       — Некромант, — голос Алисы был тихим, но он прозвучал громче любого окрика, разрезая гнетущую тишину. — Подойди ближе, я же не кусаюсь.       Зереф сделал несколько неслышных шагов. Его взгляд был непроницаем.       — Слушаю, ваше высочество.       — Мои ноги устали после бала, — она лениво вытянула вперед одну ногу, изящную, с высоким подъемом, обутую в изысканную туфельку на тончайшем каблуке. — Помассируй их.       В тронном зале повисла тишина, настолько густая, что ее можно было резать ритуальным ножом. Раскаленные золотые глаза некроманта расширились на миг от неподдельного, животного изумления. Он, повелитель теней, чьи приказы заставляли содрогаться саму преисподнюю, архимаг запретных искусств, чье имя шептали со страхом от самых южных морей до северных ледников.       — Ваше высочество, — его голос, обычно глухой и полный власти, дрогнул. — Я… не камердинер. Мои руки прикасаются лишь к праху и эфиру. Это… неприемлемо.       Алиса медленно наклонила голову, и в ее синих, как ледниковые озера, глазах вспыхнул холодный огонь.       — Неприемлемо? — она повторила с легкой усмешкой. — А разве приемлемо хоронить целые деревни в братских могилах, не ставя в известность Корону? Разве приемлемо проводить… эксперименты… над телами усопших дворян, чьи семьи платят нам налоги? Она помедлила, наслаждаясь эффектом. — Особенно впечатлила история с лордом Вилланом. Говорят, его до сих пор иногда видят бродящим по болотам. Правда, без головы. Но он, кажется, ее и не ищет.       Зереф замер. Каждый мускул на его синем теле напрягся. Он чувствовал, как под мантией по его спине пробежала ледяная испарина. Она знала. Знает все. И этого было достаточно, чтобы его голова, вместе со всеми его знаниями и силой, покатилась с эшафота с той же легкостью, с какой он отсекал чужие.       Его плечи, обычно гордо расправленные, едва заметно ссутулились. Это была не усталость, это — капитуляция. Молча, с лицом, обращенным в каменную маску, он приблизился к трону и опустился на одно колено перед ней. Его огромная, темная рука с длинными пальцами контрастировала с хрупкой бледностью ее лодыжки.       Прикосновение было странным. Его кожа была прохладной, почти холодной, как полированный мрамор. Но пальцы… пальцы были невероятно сильными и умелыми. Он знал анатомию лучше лучших лекарей — знал, где пролегают каждые связка, сухожилие, нерв. Сначала его движения были механическими, почти грубыми. Он разминал ступню, начиная с пятки, двигаясь к пальцам, его большие пальцы с неожиданной нежностью вдавливались в напряженную мышцу подъема.       Алиса откинула голову на спинку трона и прикрыла глаза. Ее длинные ресницы отбрасывали тени на щеки. Она издала тихий, едва слышный вздох, когда он нашел особенно тугой узелок напряжения. Прошло несколько минут. Его пальцы, словно ведомые собственной памятью тела, живого или мертвого, стали работать увереннее. Они скользили по ее икре, разминая икроножную мышцу, то усиливая, то ослабляя нажим. Холод его кожи смешивался с теплом, исходящим от ее тела, рождая странное, гипнотическое ощущение. Он чувствовал под пальцами ровный пульс крови, бегущей по венам, упругую плоть, такую хрупкую и такую живую. Для него, привыкшего к окостеневшему безмолвию, это был почти опьяняющий контакт. И тогда Алиса застонала.       Тихий, сдавленный звук, рожденный где-то глубоко в горле. Негромкий, но в гробовой тишине зала он прозвучал оглушительно. Стон был сладострастным, томным, полным такого неприкрытого, животного наслаждения, что у Зерефа внутри все оборвалось. Его пальцы замерли на ее икре. Золотые глаза, полные смятения и внезапно вспыхнувшего в них темного, запретного интереса, устремились на ее лицо. Губы Алисы были приоткрыты, на ее бледных щеках играл легкий румянец. Она медленно открыла глаза, и ее взгляд, мутный от нахлынувшего удовольствия, встретился с его потрясенным взором. В уголках ее губ заплясали крошечные демоны торжества.       — Не останавливайся, некромант, — прошептала она, и в ее голосе звенела сталь, прикрытая шелком. — Ты так прекрасно… оживляешь мертвое.       Его пальцы, будто обретя собственную волю, медленно поползли выше. Они уже не просто разминали мышцы, а изучали, поглаживали внутреннюю сторону бедра, такую нежную и уязвимую.       Ткань ее откровенного платья мягко поддавалась, скользя в сторону, открывая еще больше алебастровой кожи.       Он не спрашивал разрешения. Властная тишина, нарушаемая лишь ее прерывистым дыханием и сдавленными стонами, была красноречивее любых слов. Каждый ее вздох, каждый непроизвольный вздрагивание мышцы под его пальцами были для него молчаливым приказом, поощрением, пыткой и наградой одновременно.       Алиса снова откинула голову, ее длинные темные волосы рассыпались по черному дереву трона. Губы были приоткрыты, из них вырывались тихие, шепчущие звуки, которые она, казалось, уже не могла сдержать. Ее тело, обычно такое напряженное и холодное, как лезвие кинжала, теперь расслаблялось, поддавалось, жило под его прохладными, знающими прикосновениями.       Зереф смотрел на нее, и его золотые глаза горели странным огнем. В них смешались ненависть, унижение и то самое запретное, темное любопытство, которое она так умело в нем разожгла. Он, повелитель смерти, сейчас служил жизни, самой что ни на есть плотской ее форме. И в этом унижении была своя, извращенная сладость.       Его большой палец провел по особенно чувствительной области на внутренней стороне бедра, и Алиса резко вдохнула, ее пальцы впились в резные рукоятки трона. Но это не был жест остановки. Это была кульминация.       — Твои руки… холодные… — прошептала она, и в ее голосе не было отвращения, лишь томная констатация факта, смешанная с наслаждением. — Как у мертвеца… Он не ответил. Он лишь наклонился чуть ближе, его мантия скрыла ее ноги от посторонних взглядов, будто совершая некий темный ритуал. Его дыхание, ровное и прохладное, смешалось с ее горячим, прерывистым. Он продолжал массировать, его движения стали еще более целенаправленными, настойчивыми, будто он и впрямь вызывал к жизни какие-то дремлющие в ее теле силы. Или, наоборот, погружал ее в сладкое, бездонное забытье.       От ее сдавленного шипящего звука по его спине пробежала ледяная дрожь. Это не был звук протеста. Это был звук одобрения — низкий, животный, полный такой первобытной жажды, что его собственная, давно усмиренная плоть отозвалась глухим, забытым толчком. Ее бедра подались навстречу его руке, влажно и горячо, и этот непроизвольный, откровенный жест был сильнее любого приказа. Он почувствовал, как ее внутренние мышцы, упругие и живые, сжались вокруг его пальцев, пытаясь принять их прохладу, адаптироваться к ней, поглотить.       Воздух в тронном зале стал густым и тяжелым, как в склепе. Запах ладана и пыли теперь смешивался с терпким, сладковатым ароматом ее возбуждения и озоном его магии. Зереф не дыша, смотрел на ее лицо. Глаза Алисы были закрыты, ресницы подрагивали на влажных щеках. Ее губы, алые, как свежая рана, были полуоткрыты, и из них вырывались короткие, прерывистые стоны.       Он двигал пальцами с мертвенной, почти хирургической точностью, но теперь в его движениях появилась странная, чужая ему нежность. Он знал каждую точку, каждый нерв, каждую скрытую пружинку в этом живом теле, и он заставлял их звучать, как мастер настраивает инструмент. Его холод был ей контрастом, обжигающим и усмиряющим одновременно, подчеркивающим каждый всплеск внутреннего жара.       Внезапно она открыла глаза. Ее взгляд, мутный от наслаждения, был прикован к его лицу. В нем не было ни стыда, ни смирения. Была лишь всепоглощающая, ненасытная жадность и торжество.       — Да… вот так… — ее голос был хриплым шепотом, едва слышным над ее собственным тяжелым дыханием. — Разве… разве не прекрасно… чувствовать такую… жизнь?       Он не отвечал. Он лишь глубже погрузил свои длинные, сильные пальцы в ее плоть, и в ответ ее тело выгнулось в немом крике, ногти впились в дерево трона с таким усилием, что треснула темная лакировка. Она не отводила от него взгляда, заставляя его быть свидетелем ее кульминации, ее маленькой смерти, в которой он, повелитель настоящей смерти, стал невольным архитектором.       Ее укус был стремительным и точным, как удар змеи. Не ожидавший этого Зереф резко вдохнул, и его собственный, низкий, сдавленный стон разорвал тишину зала, смешавшись с ее затихающими стенаниями наслаждения.       Боль была острой, обжигающей. Но это была не просто боль. Это был акт метки, обладания, ответного унижения. И это сработало. Он почувствовал теплую солоноватую влагу своей крови, залившую ему рот. И увидел, как ее глаза, еще секунду назад мутные от пикового переживания, вспыхнули с новой, дикой силой. Его кровь. Кровь некроманта, темного архимага, чья сущность была пропитана эссенцией смерти и запретной магией. Для нее это стало эликсиром. С глухим рычанием, в котором не было ничего человеческого, она вцепилась в его мантию и рванула его к себе, прижимаясь окровавленным ртом к его губам. Ее поцелуй был не поцелуем, а актом каннибализма, жаждным, яростным, пьянеющим от вкуса его силы. Ее язык, обагренный его кровью, скользнул по его губам, требуя, вторгаясь.       И Зереф… ответил. Его собственная ярость, унижение, долго сдерживаемое темное любопытство — все это прорвалось наружу. Его руки, только что ласкавшие ее, с силой впились в ее бедра, прижимая ее к трону, стирая последние следы дистанции между госпожой и слугой. Его холодный язык встретился с ее горячим в яростном, кровожадном танце.       Он больше не был палачом на ее сладострастной пытке. Они стали двумя демонами в объятиях друг друга, пожирающими друг друга в этом забытом богами тронном зале. Ее стоны теперь были не от его прикосновений, а от вкуса его сущности, а его хриплые вздохи — от шока и пробудившегося в нем древнего, забытого голода.       Он оторвался от ее губ, его золотые глаза пылали в сантиметре от ее синих. Грудь тяжело вздымалась, смешивая его прохладное дыхание с ее горячим.       — Что ты наделала… — его голос был хриплым шепотом, полным не ярости, а почти благоговейного ужаса перед тем, что она развязала внутри них обоих.       Алиса лишь усмехнулась, облизывая его кровь с своих губ, ее взгляд был пьян и торжествующ.       — Я… пробудила аппетит…