Сапфировое сердце

      Вопреки всем ожиданиям, принцесса так и не появилась в тронном зале. Слухи поползли по замку быстрее лесного пожара. Сам королевский советник, архимаг Зереф, с невозмутимым лицом сообщил одному из слуг, что видел, как ее высочество в гневе промчалась через восточные ворота на вороном скакуне.       А в это время в сырых, пропитанных запахом остывшего металла, сушеных трав и древней пыли подвалах, куда не ступала нога придворных, царила своя реальность.       Алиса, задыхаясь от смеха, прислонившись к стеллажу с глиняными банками, в которых темнели зловещие ингредиенты.       — Ускакала на лошади! Боги, они же повесят бедное животное, когда найдут его без седока в лесу!       Зереф, прижимал ее к холодному камню стены, его губы скользили по ее шее, голос вибрировал от сдержанного смеха       — Пусть ищут. Чем дольше будут искать призрачную наездницу, тем меньше вопросов возникнет о том, где настоящая принцесса проводит свое время.       Он оторвался от ее кожи, и в тусклом свете магических кристаллов его улыбка была острым, торжествующим клинком.       — Твой отец метал громы и молнии. Герцог Вальмонский, кажется, уже успел написать поэму о твоей неприступности. А ты... ты здесь. В моем царстве. В логове чудовища, которого все так боятся.       Алиса, провела пальцем по его скуле, в глазах ее блеснул озорной, опасный блеск:       — И какое же наказание ждет непослушную принцессу, укравшую саму себя у целого сонма женихов?       В ответ он лишь глубже втянул ее в объятия, и его смех смешался с ее смехом в подземелье, где пахло смертью и тайной, а не духами и политикой. Они были двумя заговорщиками, двумя богами своего собственного, темного рая, плевавшими на условности и правила. И в этом порочном сговоре было в тысячу раз слаще, чем в самом пышном тронном зале.       Воздух в подземелье был холодным и густым, пахнущим остывшим пеплом из ритуального очага, влажным камнем и терпкими травами, разложенными для сушки на соседнем столе. Свет исходил лишь от нескольких магических кристаллов, вмурованных в стену, их зеленоватое мерцание отбрасывало прыгающие тени, превращая помещение в подобие гигантской пещеры.       Их не волновали мягкие матрасы. Их троном сейчас был старый, массивный дубовый стол, испещренный неровностями, пятнами от пролитых зелий и следами от ритуальных ножей. Стопки пергаментов и свитков с грохотом полетели на каменный пол, когда Зереф, не отрываясь от ее губ, поднял Алису и посадил на грубую столешницу.       Ее церемониальное платье, некогда безупречное, было расстегнуто, тяжелая ткань сползла с плеч, обнажая горло и ключицы. Его пальцы, холодные и умелые, не ласкали, а исследовали, срывая с нее остатки придворного лоска, словно шелуху. Касания были резкими, почти грубыми, но в них сквозила такая знакомая, порочная нежность. Алиса задыхалась между поцелуями:       — Здесь... пахнет тобой... магией и... смертью...       Зереф прижимаясь губами к ее плечу, оставляя на коже следы темнее синевы его кожи, отвечал ей:       — А ты пахнешь властью и грехом. Идеальная смесь.       Одной рукой он откинул ее голову назад, открывая шею для своих поцелуев, в то время как другая его рука скользнула под многослойные подолы платья. Ткань с шелестом поддавалась, и вот его пальцы уже нашли теплоту ее бедра, а затем — влажную жажду между ног. Алиса резко вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи, ее тело выгнулось навстречу прикосновению.       Он не стал медлить с прелюдией. Ярость, накопившаяся за день смотрин, смешалась с вожделением, рождая неистовую, стремительную страсть. Освободив себя от тесных брюк, он раздвинул ее колени и вошел в нее одним резким, безжалостным толчком. Стол под ними глухо заскрипел, грозя развалиться.       Алиса издала звук, средний между стоном и рычанием, ее ноги обвились вокруг его бедер, впиваясь пятками в его мускулистые ягодицы, заставляя его двигаться глубже, быстрее. Его ритм был неистовым, почти яростным, каждый толчок будто стремился стереть память о других мужчинах, о долге, о королевстве. Он держал ее за бедра, его пальцы впивались в ее плоть, оставляя синяки на алебастровой коже.       Она отвечала ему той же монетой: ее губы и зубы исследовали его шею, плечи, оставляя на синей коже красные метки, ее руки рвали ткань его мантии. В зеленоватом свете их тела были похожи на сцепившихся в смертельной схватке демонов — ее бледная кожа и черные волосы и его темно-синяя плоть, сливающиеся в едином, яростном танце.       Он чувствовал, как ее внутренности судорожно сжимаются вокруг него, слышал ее прерывистые, хриплые стоны, и это подстегивало его еще сильнее. Наклонившись, он поймал ее губы в поцелуй, глухой и влажный, заглушая ее крик, когда волна оргазма накатила на нее, заставив все ее тело затрястись в конвульсиях.       Сам он продержался еще несколько мгновений, наслаждаясь видом ее беззащитного, переживающего блаженство лица, а затем с низким, сдавленным рыком обрушился на нее, изливаясь внутрь, заполняя ее своим семенем и магией, ставя свою печать, свою метку.       Наступила тишина, нарушаемая лишь их тяжелым, хриплым дыханием. Они лежали на столе, их тела, влажные от пота, слипшиеся, все еще трепетали от пережитого. Зеленый свет кристаллов выхватывал из мрака ее улыбку — усталую, но полную торжества.       Алиса шепотом, проводя пальцем по его груди, произнесла:       — Гораздо... лучше, чем смотрины.       Зереф прижал ее к себе.       — Это только начало, принцесса. Только начало.       Его слова, тяжёлые и обречённые, повисли в сыром воздухе подземелья, смешавшись с запахом их тел и древнего камня.       Зереф низким голосом, с примесью чего-то тёмного и неизбежного, произнес:       — Ты разбудила во мне зверя, который должен был спать вечно. Теперь пеняй на себя…       Влажный, причмокивающий звук их поцелуя гулко разнёсся по каменным сводам, казалось, будто само подземелье втянуло воздух, затаив дыхание. Но Алиса не отстранилась в страхе. На её губах играла улыбка — хищная, властная и торжествующая.       Алиса, отвечала на его поцелуй, её голос — соблазнительный шёпот, полный вызова:       — А я так давно хотела приручить зверя…       Её рука, скользнувшая между их всё ещё влажных от его семени и ее соков тел, была не просто прикосновением. Это был акт владения. Её пальцы уверенно обхватили его член — уже не столь твёрдый, но всё ещё полный силы, чувствительный, влажный от их недавней страсти. Её ладонь сомкнулась вокруг него, и первое, медленное, плавное движение вверх заставило всё его тело напрячься. Лёгкое, но точное давление её большого пальца на чувствительную головку вызвало непроизвольную дрожь, пробежавшую по его бёдрам. Его стон вырвался сдавленно, больше похожий на рычание загнанного, но не сломленного хищника.       — Ты… не знаешь, с чем играешь…       Но она знала. Она играла с самой сутью его натуры, с той частью, что он столетиями пытался сковать льдом и некротической магией. И она выигрывала. Её движения кистью стали быстрее, увереннее, ритмичнее. Она не сводила с него глаз, с жадностью ловя каждую гримасу, что искажала его обычно непроницаемые черты — сжатые веки, оскал зубов, напряжение в скулах. Она видела, как его золотые зрачки расширяются, поглощая зелёный свет кристаллов, как мышцы на его животе и бёдрах напрягаются в ответ на её прикосновения.       И зверь, которому было суждено спать вечно в ледяной гробнице его воли, пробуждался вновь. Не для того, чтобы уничтожить, а для того, чтобы ответить на её вызов, чтобы снова погрузиться в пучину плотского безумия, которое только она могла в нём разжечь. Его дыхание участилось, став хриплым и прерывистым. Его руки, лежавшие на её бёдрах, впились в её плоть с новой силой.       Он был снова её. И в этом порочном цикле желания и борьбы они оба находили своё тёмное, совершенное равновесие. ***       В тронном зале сегодня было слишком малолюдно. Король сидел на своем высоком троне, его лицо выражало не столько гнев, сколько усталую озабоченность. Зереф стоял перед ним, его темная фигура и горящие глаза казались инородным телом в этом сияющем зале.       Король, тяжело вздыхая, произнес:       — Советник Зереф. Твои услуги для короны неоценимы. Без твоей магии мы бы не устояли в прошлую зиму. Но... слухи — неприятная вещь. Они ползут, как зараза.       Голос Зерефа был ровный, безразличный.       — Слухи, ваше величество, — удел тех, у кого нет настоящих дел. Я могу прижечь несколько языков, если это успокоит двор.       Король резко поднял руку       — Нет! Именно этого я и боюсь. Твое... влияние... становится слишком заметным. И оно касается не только политики. Моя дочь... — он замолкает, подбирая слова. — Алиса стала другой. Она пренебрегает обязанностями, ее не интересуют женихи. Она пахнет дымом и магией.       Зереф чуть заметно наклонил голову.       — Принцесса обладает сильным характером. Она исследует границы своего мира. Разве не это присуще молодежи?       Король встал с трона, его голос стал крепче:       — Ее мир — это тронный зал, приемы и достойный брак! Не темные коридоры и не твои проклятые подвалы!       Он спускается на ступеньку ниже, глядя на Зерефа почти умоляюще:       — Мне нужен твой совет в делах на северной границе. Племена варваров у границ герцогства Стельгард снова стали активны. Отправляйся туда. Уйми их. Любыми способами. Это может занять ... несколько месяцев.       Золотые глаза некроманта сузились. Он все понял. Это не командировка, это изгнание.       — Как прикажете, ваше величество. А... принцесса?       Король повернулся спиной к советнику, голос был суров.       — К тому времени, как ты вернешься, принцесса Алиса уже будет обручена. Переговоры с герцогом Вальмонским почти завершены. Его сын — достойная партия.       Зереф не ответил. Он лишь склонил голову в формальном поклоне, его лицо — каменная маска. Но в глубине глаз буря, черная и яростная.       Но уже через несколько минут в глухой башне, в заброшенной сокровищнице наступила ночь. Пыль хрустела на полу. Алиса, сбросившая тяжелое платье, в одной тонкой сорочке, прижата к стене. Ее ноги обвивают бедра Зерефа. Его мантия сброшена на пол. Их тела движутся в неистовом, отчаянном ритме, словно это последний раз. Воздух полон сдавленных стонов, хриплого дыхания и сладкого запаха плоти.       Алиса, задыхаясь произнесла, ее губы были у самого его уха:       — Не... останавливайся... сильнее...       Его толчки становятся глубже, почти болезненными, в них вся его ярость и боль.       — Ты... это... ты этого хотела... до конца...       Он доводит ее до конвульсивного крика, ее ногти впиваются в его спину. А затем он и сам изливается в нее с долгим, низким стоном, полным не наслаждения, а отчаяния.       Они лежат на разбросанных одеждах, их тела влажные и уставшие. Сексуальный пыл сменился леденящей реальностью. Алиса первая нарушает тишину, ее голос тихий и хриплый.       — Отец вызывает меня завтра. Для беседы о моем... будущем. Говорит, у него есть достойный кандидат.       Зереф лежит на спине, глядя в черноту сводов.       — Вальмонский мальчик. Бледный юнец, который боится собственной тени. Я видел его на турнире. Алиса переворачивается на бок, смотрит на него       — А тебя... он отправляет на север. Усмирять варваров.       Зереф издает короткий, сухой звук, похожий на смех.       — Усмирять. Да. Я усмерю их. На века. Он надеется, что за несколько месяцев ты забудешь. Что расстояние остудит... это.       Ее пальцы касаются его синей щеки, поворачивая его лицо к себе.       — А остудит ли?       В ее глазах не страх, не печаль. В них — стальная решимость и тот самый огонь, что свел его с ума.       Его рука накрывает ее пальцы, его взгляд становится тяжелым и бескомпромиссным.       — Твой отец совершает ошибку, Алиса. Он думает, что отсылает некроманта. Но он дразнит нечто иное. Ты разбудила во мне не зверя. Ты разбудила во мне новые грани тени. И тени... не подчиняются приказам королей.       Губы Алисы изгибаются в ту самую улыбку, что сводит его с ума.       — Значит, игра продолжается? Только на более... глобальной арене?       Зереф притягивает ее к себе для долгого, горького и жадного поцелуя.       — Это уже не игра, принцесса. Это война. Война за тебя. И я не намерен проигрывать. Пусть герцог готовит свадьбу. А я... я приготовлю ему такие похороны, что его предки восстанут из праха, чтобы поздравить меня.       Он встает, его силуэт кажется огромным в темноте. Он смотрит на нее, на свою испорченную, непокорную принцессу, и клянется себе, что никакой брак, никакое расстояние не разлучит их. Потому что их связывало нечто большее, чем страсть. Их связывала общая тьма, и в этой тьме они были королем и королевой. ***       Рассвет разливал по небу бледные, водянистые краски. В замковой башне было холодно.             Алиса, запахнув тонкий шелковый халат, стояла у своего окна, вцепившись пальцами в каменный подоконник. Внизу, во внутреннем дворе, кипели активные сборы отряда, ржание коней, грубые голоса солдат. И он был среди них. Закутанный в свой темный плащ, он отдавал последние распоряжения. Его фигура, высокая и прямая, казалась иконой невозмутимости и безразличия.       Сердце Алисы бешено колотилось, она ловила каждый его жест, каждый поворот головы, мысленно взывая: Посмотри на меня. Просто посмотри.       Но он не поднимал глаз к ее окну. Он вскочил в седло своего вороного жеребца, и даже его прощальный взгляд, холодный и отстраненный, скользнул по стенам замка, не задерживаясь на ее башне.       Что-то острое и холодное, словно осколок льда, пронзило ее грудь. Глупо, безумно глупо обижаться на это. Она же сама — дочь короля, он — подданный, отправляющийся по приказу. Любой знак внимания мог бы их выдать. Но разум был бессилен против внезапно нахлынувшей тоски. Она не хотела, чтобы он уезжал. Она нуждалась в нем — в его синих, знающих руках, оставлявших синяки на ее коже, в его низком голосе, в его горящих золотых глазах, от одного взгляда которых по ее телу разливалась сладкая, томная нега.       «Это я его испортила», — с горьким торжеством подумала она. «Я вылепила из повелителя мертвых единственного живого мужчину, способного понять мой нрав, принять мой огонь и ответить на него своим.» А теперь ее творение, ее темная половина уезжала, и на ее душе, будто на прекрасной ткани, оставалось грязное, неуютное пятно одиночества.       Тоска сжала ее горло, когда отряд тронулся и скрылся за воротами, унося с собой часть ее самой.       Ее печальные мысли прервал резкий, громогласный крик, донесшийся снизу. Голос отца, в котором не осталось и тени сомнения или усталости, а лишь стальная, не терпящая возражений воля.       — Алиса! В мой кабинет! Немедленно!       Она отшатнулась от окна, словно ее хлестнули. Предстоящий разговор сулил не просто скуку или раздражение. Он сулил битву. И впервые за долгое время она чувствовала себя на поле этой битвы одинокой, без своей самой грозной и верной тени, стоящей за ее спиной. * * *       Рассветные лучи, холодные и режущие, как лезвия, освещали дворцовый двор. Отряд был готов к выступлению. Люди в доспехах, нервно поглядывающие на темную фигуру в центре, кони, беспокойно переступающие копытами. Зереф отдавал последние приказы своим лейтенантам, голос его был ровным и металлическим, лишенным каких-либо интонаций.       И все это время он чувствовал на себе ее взгляд. Он жег его спину, словно раскаленная игла. Он знал, что она стоит у окна в своей башне. Знал, что ждет. Все его естество рвалось обернуться, одним лишь взглядом передать ей все — и ярость, и боль, и обещание вернуться. Но он не мог. Король наблюдал. С балкона своей приемной монарх следил за отъездом с видом каменного идола. Каждый жест Зерефа был под прицелом его подозрительного, уставшего взора. Один-единственный взгляд, брошенный в сторону покоев принцессы, — и все их тайное, все их порочное счастье рухнуло бы, обернувшись для Алисы заточением, а для него — настоящей войной с короной, к которой он не был готов. Сейчас бы ночи... — пронеслось в его голове с бессильной яростью. Одной минуты остановленного времени... Но магия, что позволила им забыться в ее покоях, была порождением тьмы и лунного света. Сейчас же власть принадлежала солнцу, безжалостному и всевидящему.       Зереф обращаясь к капитану, голос.       — Выступаем. Без задержек.       Он вскочил в седло, не оглядываясь. Поводья натянулись. Лошадь тронулась с места. Он чувствовал, как что-то рвется у него внутри, как живая, окровавленная часть его души остается там, в замке, прикованная к окну с одинокой фигурой.       И тогда он начал заморозку. Не времени, а себя. Он сковывал ледяными оковами свою тоску, свою ярость, свою боль. Он заталкивал их в самую глубь своего существа, в ту черную бездну, откуда когда-то явился. Его золотые глаза потухли, став плоскими и безжизненными, как у дохлой рыбы. Плечи расправились, сбрасывая последние следы человеческой слабости. Выехав за ворота, он уже не был любовником, тоскующим по своей принцессе. Он снова стал Зерефом. Некромантом. Архимагом. Ужасом, бродящим по земле. Той силой, перед которой трепетали шесть королевств. Он не оглянулся ни разу. Но в самой сердцевине его ледяной крепости, в запертой и опечатанной темнице, тлела одна-единственная мысль, горячая, как адское пламя: «Жди меня. И берегись всех, кто встанет у нас на пути. Особенно — твоего будущего мужа.» * * *       Тронный зал, залитый утренним светом, казался Алисе особенно безжизненным и театральным. Воздух гудел от сдержанных перешептываний. Рядом с королем, на почетном месте, стоял тот самый юнец — сын герцога Вальмонского. Худощавый, с мягкими чертами лица и большими, немного испуганными глазами, он нервно теребил кружевной манжет. Он был одет в небесно-голубое бархатное платье, усыпанное жемчугом, и выглядел как переодетая девица на маскараде.       Алиса вошла неспешно, словно делая всем одолжение своим присутствием. На ней было простое, темно-серое платье без единого украшения — намеренный вызов всему блеску зала. Ее взгляд, холодный и тяжелый, скользнул по послам, задержался на женихе, заставив того невольно отступить на шаг и потупить взгляд, и, наконец, уставился в отца.       Король пытаясь говорить мягко, но в голосе слышна сталь:       — Дочь моя. Приблизься. Позволь представить тебе почтенное посольство из Вальмонда и... юного лорда Радона. Надеюсь, вы найдете общий язык.       Алиса не двигаясь с места, ее голос ровный и безразличный:       — Мы уже нашли. Язык молчания. Он, кажется, им владеет в совершенстве. А я молчание ценю.       В зале пронесся сдержанный смешок. Лорд Радон покраснел до корней волос.       Король напрягаясь, его пальцы сжимают ручки трона:       — Алиса! Прояви уважение. Лорд Радон — твой потенциальный супруг.       Переговоры о твоем браке с ним почти завершены.       Алиса делает шаг вперед, ее осанка — вызов:       — Завершены? Интересно. А мое мнение в этих переговорах кто-то спрашивал? Или я — просто лот на аукционе, который можно продать тому, кто предложит больше войск для твоих границ?       Король вскакивает с трона, его голос гремит, разносясь под сводами:       — Довольно! Ты — принцесса крови! Твоя жизнь — это служение королевству! Не капризы и не ночные блуждания по запретным местам! Твой долг — укрепить наш дом, родить наследников!       Ее голос не повышается, но становится звенящим, как закаленная сталь. Она говорит, глядя отцу прямо в глаза, и ее взгляд заставляет его на миг замереть:       — Мой долг? Я родилась не для того, чтобы быть удобной. Не для того, чтобы быть пешкой на твоей шахматной доске. Ты хочешь продать меня, как вещь? Чтобы я лежала под этим... этим позолоченным мальчиком, — она бросает уничтожающий взгляд на Радона, и тот, побледнев, пятится за спину своего советника, — и думала о другом? Ты думаешь, я соглашусь на такую жизнь?       Она поворачивается, чтобы уйти, но на последних словах оборачивается, и ее улыбка леденит душу.       — Найди себе другую дурочку, отец. Я не для продажи. И уж тем более — не для него.       Она уходит, не дожидаясь ответа, оставив за собой гробовую тишину, багровеющее от ярости лицо короля и жениха, который, кажется, вот-вот лишится чувств. Ее уход был громче любого хлопка дверью. Это была декларация войны.       Король не простил дочери своего унижения. Последующие недели стали для Алисы серой, безвоздушной агонией. Её покои превратились в позолоченную клетку. Швеи, парфюмеры, ювелиры — все они сновали вокруг неё, как назойливые мухи, а она оставалась неподвижной, словно изваяние, смотрящее в одну точку. Она не плакала, не кричала. Она просто угасала.       Слухи, ползущие по замку, были мрачным эхом её состояния. «Чахнет», — шептались одни. «Некромант высосал её душу», — с суеверным ужасом говорили другие. И в этом была горькая правда — он увёз с собой её огонь, её волю, оставив лишь бледную оболочку.       И вот настал день, которого она так боялась и так равнодушно ждала, как ждут неизбежный приговор. В огромной соборной церкви, под сводами, уходящими в небесную высь, собрался весь цвет королевства. Алису вели к алтарю под руки две почтенные матроны. Она была бледна, как её свадебное платье, расшитое серебром и жемчугом. Её глаза, огромные на исхудавшем лице, были пусты. Она шла, как сомнамбула, не видя ни ослепительного убранства, ни сотен любопытных глаз.       Жених, лорд Радон, стоял у алтаря, нервно поправляя свой роскошный дублет. Он бросал на неё тревожные взгляды, напоминающие взгляд кролика перед удавом.       И когда священник начал говорить первые слова обряда, а король с торжествующим и строгим видом наблюдал с первого ряда, случилось неизбежное. Ноги Алисы подкосились. Словно тростинка, она беззвучно осела на холодный каменный пол, облако белого шелка и кружев распласталось вокруг неё. В церкви повисла шоковая тишина, а затем её пронзил женский крик.       Король вскочив с места, с лицом, багровым от ярости и стыда:       — В чём дело?! Поднимите её! Немедленно!       Несколько придворных бросились к ней, поднося к носу соли, брызгая в лицо водой. Алиса застонала, её веки затрепетали. Она пришла в себя, но была так слаба, что не могла стоять. Этого оказалось достаточно. Пока она была в этом полубреду, почти без сознания, король резким жестом приказал священнику продолжать.       Обручальное кольцо было надето на её палец, а его — на палец лорда Радона. Церемония была доведена до конца в лихорадочной, сюрреалистичной спешке, больше похожей на кошмар.       Пир, последовавший за этим, был столь же мрачным. Во главе стола сидел растерянный и испуганный жених. Невесты не было — её унесли в покои, где придворные лекари качали головами, бормоча что-то о «женских нервах» и «упадке сил».       Король, пытаясь спасти лицо, пил много и громко шутил, хлопая по плечу бледного как полотно Радона.       Король говорил громко, чтобы все слышали:       — Не волнуйся, мальчик мой! Женщины — они такие... впечатлительные! Приведёшь её в свой замок, она остепенится! Родит тебе наследников, забудет все свои глупости!       Но его смех звучал фальшиво, а в глазах гостей читалось не столько веселье, сколько смущение и жалость. Пир был не торжеством, а похоронами воли принцессы. И все понимали — этот брак, начавшийся с обморока и принуждения, не сулил ничего хорошего.       А в своих новых покоях, в брачной опочивальне, куда её принесли на руках, Алиса лежала на огромной кровати и смотрела в темноту. На её пальце холодным грузом лежало золотое кольцо. Но в глубине потухших глаз, как далёкая, но непогасшая звезда, тлела одна мысль, одно имя.       «Зереф... Где ты?» * * *       Далеко на севере, в своей походной палатке, Зереф внезапно поднял голову. Сердце его сжалось от острого, ничем не обоснованного предчувствия. Он вышел наружу и уставился на юг, туда, где осталась его половина души. Он ничего не знал о свадьбе, но душой ощутил — с его принцессой творится что-то недоброе.       В ледяной тишине ночи, Зереф стоял на колене, его сознание уходило в темноту. Перед ним, из рыхлого снега, с тихим шелестом поднялась ворона. Перья были взъерошены и покрылись инеем, один глаз мутно белел в глазнице, а от клюва тянулся сладковатый запах тления. Существо выпрямилось, костяная голова повернулась к нему, и на миг в пустой глазнице вспыхнул зеленоватый огонёк — отражение его воли.       Зереф мысленно, вкладывая свою ярость и тревогу в хрупкие кости:       — Лети. Найди её. Покажи мне.       Птица взмыла в ночное небо беззвучным, неестественным взмахом крыльев, оставляя за собой лишь легкую снежную пыль. Она летела с неживой скоростью, не ведомая усталостью, ведомая лишь магическим импульсом.       Вскоре замок «Серого Шпиля» вырос на горизонте. Ворон уселся на самый высокий шпиль, его мертвые когти впились в камень. Он поворачивал голову, и через его глаза Зереф видел — освещенные окна, тени гвардейцев, спящий город. Он искал её. Его воля, как щуп, сканировала знакомые покои. Они были пусты. Беспокойство, холодное и острое, заставило птицу слететь с шпиля и метаться от одного окна к другому, заглядывая в спальни, в залы.       И вот он увидел. Новые покои. Более богатые, чужие. На огромной кровати, утопая в шелках, лежала она. Неподвижная, как изваяние. Её глаза были открыты и смотрели в потолок, в них не было ни мысли, ни жизни. Лунный свет, пробиваясь сквозь стекло, упал на её руку, лежавшую на одеяле. И на безымянном пальце холодным огнём сверкнуло то, чего там быть не должно — обручальное кольцо.       Из мёртвой груди птицы вырвался звук. Надломленный, хриплый, противоестественный каркающий стон. Это был не крик живого существа, а скрежет разрываемых магией сухожилий и костей.       В комнате всполошились няньки, присматривавшие за «хрупкой» невестой.       — Господи, птица окаянная! — запричитала одна, делая шаг к окну.       — Прочь, нечисть!       Но, подойдя ближе, она вгляделась в существо, сидевшее на подоконнике, и её лицо побелело. Перья были клочьями облеплены на полуразложившуюся кожу, обнажая тёмные кости. Второй глаз отсутствовал вовсе.       — Мёртвая... — прошептала она, и её глаза закатились. Она рухнула на пол.       Вторая нянька, увидев это, со стоном последовала за ней. Третья, самая старая, перекрестилась и прошипела, полная суеверного ужаса:       — Мёртвая птица... к смерти... — и без чувств опустилась рядом с другими.       Но для Алисы этот жуткий звук стал громом среди ясного неба. Она вздрогнула, и взгляд её ожил. А слова няньки — «мёртвая птица» — вонзились в сознание, как раскалённый гвоздь. Она моментально сорвалась с кровати и подскочила к окну. И увидела мертвого ворона. Своего единственного вестника. Уродливого, разлагающегося, прекрасного. Её рука дрожащей дланью схватилась за подоконник. Другая, с ненавистным кольцом, прижалась к груди. Но в её глазах, впервые за многие дни, не было отчаяния. В них вспыхнул дикий, неистовый огонь надежды и понимания.       Он знает. Он видит. Он здесь.