Сапфировое сердце

      Он стоял у края лесной тропы, прислонившись к стволу древнего кедра, его тёмно-синяя кожа почти сливалась с тенью, а плащ лежал на мху неподалёку. Вороной конь мирно щипал траву поодаль. Когда её лошадь вынесла её на поляну, он выпрямился. И в тот же миг она его увидела.       Алиса произнесла срывающимся от эмоций голосом:       — Зереф!       Она не стала останавливать коня. Одним стремительным, почти отчаянным движением она соскользнула с седла. Он поймал её на лету, её инерция заставила его сделать шаг назад, но он устоял, его руки сомкнулись на её спине, впиваясь в ткань её туники с такой силой, что она затрещала по швам.       Их губы встретились в поцелуе, который был не лаской, а столкновением. В нём была вся тоска, вся ярость, вся боль разлуки и безумная радость воссоединения. Она впивалась пальцами в его волосы, он прижимал её к себе так, что дышать было невозможно, и никому из них это не было нужно. Воздух был не важен. Важен был только вкус друг друга — знакомый, горьковатый от дороги у неё, прохладный и отдающий озоном магии у него.       Алиса говорила между поцелуями, задыхаясь:       — Я так... скучала... думала... сойду с ума...       Его губы скользнули по её шее, голос — низкое, хриплое рычание:       — Молчи... просто молчи...       Их руки действовали с животной, не терпящей промедления целеустремлённостью. Он сорвал с неё тунику, разрывая завязки. Она, не отрываясь от его губ, дрожащими пальцами расстёгивала его пояс, кожаные шнуры на его штанах. Одежда падала на землю бесформенными грудами. Холодный лесной воздух обжёг их обнажённые тела, но они не чувствовали ничего, кроме жара, идущего изнутри.       Он опустил её на мягкий ворох их же сброшенной одежды и его плаща. Его руки скользили по её коже — грубовато, жадно, заново открывая каждый изгиб, каждую знакомую родинку. Его губы и язык не упускали ничего: её упругие груди, где соски затвердели от его внимания, чувствительную впадину живота, внутреннюю сторону бёдер. Она стонала, её тело выгибалось, её пальцы впивались в его плечи, оставляя красные полосы на синей коже.       Алиса срывающимся, молящим шёпотом простонала:       — Зереф... пожалуйста... не тяни... я не могу...       Он усмехнулся, коротко и глухо, над её нетерпением. Его палец медленно, мучительно медленно скользнул по её влажной, горячей плоти, заставив её вздрогнуть и издать сдавленный звук.       — Торопишь меня, принцесса? — его голос был соблазнителен и опасен. — А ведь я только начал.       Но её терпение лопнуло. Она сама направила его, и он, наконец, вошёл в неё. Не резко, а с той же неспешной, неумолимой силой, что характеризовала всё его существо.       Он заполнял её постепенно, заставляя её чувствовать каждый миллиметр, каждое движение.       Алиса с стоном, почти рыдая от наслаждения и нетерпения умоляла его:       — Глубже... пожалуйста... мне нужно...       Он наклонился, поймал её губы в ещё одном жгучем поцелуе и начал двигаться. Сначала медленно, вымеряя ритм, от которого у неё перехватывало дух. А затем, почувствовав, как её внутренности судорожно сжимаются вокруг него, он отпустил поводья. Его толчки стали мощнее, глубже, яростнее. Она встретила его тем же пылом, её бёдра двигались в унисон с ним, её ноги обвились вокруг его поясницы, притягивая его ещё ближе, ещё глубже.       Она была вся его. Её сознание расплывалось, превращаясь в хаос ощущений — его кожа под её ладонями, его дыхание на её губах, его имя, срывающееся с её губ с каждым движением. Ей было мало. Она хотела его всего, до самой глубины своей души, чтобы он заполнил не только её тело, но и ту пустоту, что оставалась после их разлуки.       И когда её тело затряслось в немом, мощном крике оргазма, он не остановился. Он лишь сильнее впился в неё, его собственное рычание смешалось с её стонами, и он излился в неё, долго и глубоко, ставя свою печать, свою метку, заявляя свои права навсегда.       Они лежали, тяжело дыша, их тела слипшиеся, их сердца бились в унисон. И в этой тишине, под сенью древнего леса, не нужны были слова. Всё было сказано. * * *       Возвращение в замок «Серого Шпиля» было для короля не триумфальным, а тяжким бременем. В тронном зале, под пристальными взглядами придворных, он объявил с каменным лицом:       — Поиски моей дочери не увенчались успехом. Река унесла её. Мы скорбим.       Ложь далась ему тяжело, но это был единственный способ избежать немедленной войны с разъярённым герцогом Вальмонским, чей сын лежал в фамильном склепе. Политика требовала жертв, и этой жертвой стала правда.       В тишине своего кабинета, глядя на потухший камин, король мысленно возвращался к тому ужасному утру у реки. К мёртвой птице на подушке, спасшей ему жизнь. И к пониманию, что его советник, которого все боялись и ненавидели, проявил больше благородства и верности, чем его собственный вассал.       Король подумал про себя, с горькой усмешкой: «Верность... Он остался верен не короне. Он остался верен ей. А я... я в долгу перед повелителем мертвецов.»       Решение созревало медленно, но стало единственно возможным. Он не мог вернуть дочь силой. Но он мог дать ей то, чего она так яростно добивалась. Свободу. И защиту.       Запершись у себя, он написал короткое, лишённое церемоний письмо. Чернила легли на пергамент чёткими, твёрдыми строками.       «Зереф.       Лагерь разбит. Вальмонд получил дань и формальные извинения. Герцог отпущен. Конфликт замят, но яд мщения в его сердце остался. Он будет искать её.       Не возвращайтесь. Лет пять, не меньше. Пока страсти не улягутся, а старые враги не отправятся в мир иной своим путём.       Отец... не держит зла. Скажи ей. Береги её. Лучше тебя этого не сделает никто.»       Он не поставил печати. Не назвал себя. Свернул свиток и, выйдя в дворцовый соколиный двор, привязал его к лапке самого быстрого и выносливого почтового голубя.       Птица, взмыв в небо, скрылась в северном направлении. Король смотрел ей вслед. Он отпустил свою дочь. Не в холодную воду реки, а в объятия тьмы, которая любила её яростнее, чем он когда-либо мог. И впервые за долгое время на его душе было спокойно. Его непокорная львица была с тем, кто стал её самой грозной и верной тенью. А что может быть надёжнее? * * *       Воздух в палатке был густым и сладким, пахнущим кожей, сексом и озоном от недавно применённой магии тишины. Алиса, счастливая и разгорячённая, обвилась вокруг Зерефа, как плющ, её ноги зажали его бедро, не давая ему сдвинуться с места.       Алиса капризно, прижимаясь губами к его шее, шептала:       — Не отпущу... Опять на свой скучный совет? Я здесь, я голодна, а ты о войне...       Она знала, что сводит его с ума, и делала это с мастерством искусительницы. Её руки скользили по его спине, призывая вернуться в объятия разбросанных походных одеял. Зереф, чьё дыхание ещё не выровнялось, с наслаждением и лёгким раздражением чувствовал, как желание снова закипает в нём.       Он уже мысленно представлял, как опоздает, и как его воины будут стоять, уставясь в карту, и делать вид, что не замечают следов её ногтей на его шее.       Именно в этот момент раздался спокойный, но настойчивый голос за пределами палатки, пробивающийся сквозь магический барьер.       — Архимаг. Голубь. Со свитком. С юга. — подальнобойнее стражник.       Зереф замер. С юга мог быть только один отправитель. Он попытался приподняться, но Алиса, издав недовольный стон, вцепилась в него ещё сильнее.       Голос Зерефа был хриплым, но в нём зазвучала сталь:       — Мне нужно, львица. Это важно.       Он мягко, но твёрдо высвободился из её объятий. Она с гримасой разочарования повалилась на подушки, следя за ним томным, горящим взглядом. Он накинул штаны и уже собирался выйти, когда его взгляд упал на неё. Она встала и с преувеличенной невинностью похаживала по палатке, совершенно нагая, её кожа покрылась мурашками от прохлады. Затем она «случайно» наклонилась над его столом, заваленным свитками и картами, демонстрируя ему свою округлую, идеальную попку в откровенном приглашении.       Он не удержался. Быстрым шагом он вернулся, и его ладонь со звонким, отчётливым шлепком легла на её плоть.       Зереф прорычал, с мрачным смешком:       — Непослушная. Жди. Я не долго.       Алиса взвизгнула, но её глаза сияли от восторга. Она поймала его за руку и прижала его ладонь к своей горячей коже.       — Обещай...       Он не обещал. Он лишь кивнул, высвободил руку и вышел из палатки, оставив её в одиночестве, но с твёрдой уверенностью, что эта разлука будет недолгой. А за пределами, взяв с руки стражника маленький свиток, он развернул его.       Прочитав несколько строк, его напряжённые плечи внезапно расслабились. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.       Возвращаясь в палатку, он уже знал — военный совет может и подождать. Сейчас у него есть куда более важное дело. И его непослушная принцесса вот-вот получит именно то, о чём так настойчиво просила.       Магический барьер палатки едва успел сомкнуться за ним, как он увидел картину, от которой кровь бросилась в голову, затмивая всё — и письмо короля, и военные советы, и сам внешний мир.       Алиса не просто ждала. Она устроила пир. Пирующей была она сама.       Она возлежала на его рабочем столе, разметав свитки и карты локтями. Свечи освещали её разгорячённое тело, подчёркивая каждый изгиб. Её ноги были раздвинуты с вызывающей, животной откровенностью, а пальцы одной руки лениво водили по внутренней поверхности бедра, приглашая, обещая, требуя.       — Скучала...       Он был болен ею. Её дерзостью, её готовностью сокрушать все условности, этой яростной, всепоглощающей жаждой, которую она испытывала только к нему. Все его тёмное могущество, вся его многовековая мудрость рассыпались в прах перед её одним-единственным взглядом.       Не было ни слов, ни ласк, ни прелюдий. Он подошёл к столу, его руки грубо обхватили её бёдра, сдвигая её к краю. Она встретила его взгляд — пьянящий, полный торжества и безграничного доверия. И он вошёл в неё одним мощным, безжалостным толчком.       Она ещё была влажной и податливой после их недавней страсти, и её тело приняло его с глухим, сдавленным стоном наслаждения. Её ноги мгновенно обвили его поясницу, пятки впились в его ягодицы, заставляя его двигаться глубже, ещё глубже.       Их связь была порочной, греховной и до невозможного сладкой. Он не просто занимался с ней любовью. Он поклонялся. Его руки скользили по её телу, сжимая её грудь, чувствуя, как бьётся её сердце, впиваясь пальцами в её талию. Его губы и зубы исследовали её шею, ключицы, оставляя на алебастровой коже тёмно-синие и багровые метки — печати его власти, его одержимости, его любви. Она таяла под ним, её стоны становились громче, нечленораздельнее. Она была морем, а он — бурей, что вздымала его в яростных волнах. Она была его единственной жизнью в этом царстве смерти, и он пил из неё, как из источника, дарующего бессмертие. Его ритм ускорялся, становясь таким же необузданным, как и она сама. Стол скрипел, угрожая развалиться под их весом. Мир за пределами палатки перестал существовать. Были только они — Властелин Смерти и его испорченная, непокорная, бесконечно желанная принцесса, нашедшие друг в друге и погибель, и вечность.       Её крики были не просто стонами наслаждения — это были заклинания, прокламации, акты владения. Каждое его имя, вырывавшееся из её перехваченного дыхания, было гвоздём, вбивающим его в этот миг, в ее тело.       Алиса задыхаясь, между рывками.       — Зереф... мой... ты только... мой!       Он, проживший столетия, видевший крушение империй, слушал эти примитивные, животные заявления — и они сводили его с ума сильнее любых древних заклинаний. Оскалившись в улыбке, в которой было больше хищной ярости, чем радости, он наклонился к её уху, не сбавляя своего жёсткого, властного ритма.       Его голос — низкое, хриплое рычание, полное одержимости.       — Нет, девочка. Это ты... моя. И никому... живой... ты не достанешься.       Это была не констатация факта. Это была угроза, выстраданная и вымученная. Угроза зависимого, который знает, что ее яд — единственное, что держит его в этом мире. Он был отравлен ею — её мягкостью, её жаром, её безрассудной, живой плотью, которая стала для него единственным источником света в вечной тьме. И когда их тела, доведённые до предела, затрепетали на грани, когда её крик стал оглушительным, а его движения — финальными, судорожными толчками, он произнёс это. Три слова, которые она ждала, ради которых, возможно, и затеяла всю эту опасную игру.       Зереф, прижимаясь окровавленными губами к её уху, в момент совместной кульминации, с безграничной, мрачной нежностью, произнес:       — Моя навеки, Алиса.       Это не было просто признанием. Это был обет Некроманта. Заклятье, сильнее смерти. Он не просто любил её. Он присваивал её. Навсегда. В этой жизни и во всех последующих. И в её ликующем, исступлённом стоне в ответ было понимание — она добилась своего. Она не просто приручила зверя. Она стала его вечной тюрьмой и его вечным спасением.       После бури наступила тишь. Они лежали в спутанных простынях, её спина прижата к его груди, его рука покоилась на её талии, пальцы слегка впивались в кожу, будто проверяя, не призрак ли она. Воздух в палатке был тяжёлым и насыщенным, пахло их телами, сексом и покоем.       Он нарушил тишину, его голос, обычно металлический, теперь был приглушённым и мягким.       — Твой отец прислал письмо.       Он чувствовал, как её тело на мгновение замерло. Затем она перевернулась к нему лицом. На её лице были видны мысли, словно тени облаков — лёгкая тревога, нахмуренные брови, попытка осмыслить политические последствия. Но потом, словно луч солнца, пробивающийся сквозь тучи, её лицо озарилось. Все морщинки разгладились, а в глазах вспыхнуло чистое, безудержное облегчение и радость. Она не сказала ни слова. Вместо этого она потянулась к нему и запечатлела на его губах нежный, но полный безграничной благодарности поцелуй.       Алиса прошептала, касаясь его губ:       — Значит... мы свободны.       На этом их разговор о королях и королевствах закончился.       Но её руки на этом не остановились. Её пальцы, уже ставшие экспертом в картографии его тела, начали своё тайное путешествие. Она знала каждую точку, каждый мускул, который заставлял его дыхание сбиваться. Лёгкое касание там, медленное скольжение сюда... Она не просто ласкала его. Она играла на нём, как на сложнейшем инструменте, наслаждаясь каждой дрожью, каждым подавленным стоном, каждым коварным намёком на его утрачиваемый контроль.       Он наблюдал за ней сквозь полуприкрытые веки, и в его золотых глазах плясали огоньки восхищения и ответной готовности к игре. Он позволял ей это. Более того — он обожал эти моменты. Потому что в ответ он мог проделать то же самое с ней, заставляя её терять голову от его прикосновений, превращая её из хитрой искусительницы в трепещущую, безвольную массу ощущений.       В этом порочном, бесконечном круге они и находили своё совершенство. Она стала не просто его женщиной. Она стала его отдушиной в мире, полном смерти, его музой, вдохновлявшей на самые тёмные и самые прекрасные заклинания, его продолжением — живым, горячим, пульсирующим сердцем в его ледяной груди. И когда её игра достигла пика, и он с рычанием перевернул её, чтобы начать свою, они оба знали — это не просто страсть. Это симбиоз. Вечный танец двух половинок одной тёмной, великолепной души.       Месяц пролетел как один долгий, страстный день. Они всё ещё были в походной палатке, но она превратилась в их маленькую вселенную, полную шёпота, смеха и стонов. Алиса, развалившись на груде меховых одеял, смотрела на пламя масляной лампы.       — Мы будем жить здесь? Все пять лет?       Её голос был задумчивым, без тени тревоги. Она спрашивала не о месте, а о их будущем.       Зереф, сидевший за столом с развёрнутой картой, повернулся к ней. В его глазах, обычно видевших лишь стратегию и смерть, теперь плавали тёплые искры.       — Я давно думаю об этом. Восстание подавлено. Отряды можно отпускать домой. Мы с тобой затеряемся в мире. — Он ткнул длинным синим пальцем в точку на карте, где горная цепь встречалась с морем. — Я как-то знавал одно место... Интересно, что с ним стало.       Она слушала его, и её сердце наполнялось тихим, безмятежным счастьем. С ним она была не принцессой, не заложницей долга. Она была просто женщиной. Желанной, любимой, и что важнее всего — услышанной. Её мнение имело вес для существа, перед которым трепетали короли. Она стала его ровней. И в этом была её величайшая победа.       Он так и сделал. На следующее утро он собрал командиров. Его приказы были краткими и окончательными. Верные солдаты, прошедшие с ним через огонь и лёд, получили расчёт и были отправлены на юг — домой. На смену им уставшим, поредевшим пограничным заставам он поставил других своих воинов — молчаливых, неподкупных и не знающих усталости. Мёртвых. Теперь граница была под надёжной защитой, и он был свободен. Связавшись с Алисой, Зереф с удивлением обнаружил в себе странную мягкость. Он думал о благополучии своих людей, об их семьях. Эта забота была ему так несвойственна, что он лишь качал головой. И это всё она, — думал он с изумлением. Подмяла мою волю под себя.       И тут же он усмехнулся — гордо, почти нежно. Ну, это же нужно суметь.       Лёд в его душе растаял, сковывавшая его вечная хмурость исчезла с черт лица, уступив место спокойной уверенности и редким, но подлинным улыбкам. Он полюбил свою демоницу, которая выпивала его всего без остатка, как и он её.       Зереф проворчал негромко, откладывая перо:       — Все равно все мысли возвращаются к этой несносной девчонке!       Он встал. В палатке было тихо. Слишком тихо. Это означало, что его «несносная девчонка» либо спит, либо замышляет очередную шалость, чтобы вывести его из равновесия. И то, и другое требовало его немедленного вмешательства.       Уголки его губ поползли вверх в предвкушении. Он направлялся к ней. Официальная причина — наказать её за кражу его железной воли. Но настоящая причина была проста: он просто не мог находиться вдали от неё дольше, чем того требовала самая насущная необходимость.       Он нашёл её в позе, которая была вызовом сама по себе. Она лежала на кровати вниз головой, свесившись с края, так что её тёмные волосы почти касались пола. Тонкий шёлковый халат беспомощно сполз, обнажив длинные стройные ноги и соблазнительный изгиб ягодиц. Она была погружена в размышления, но каждый её мускул, каждый непринуждённый изгиб был тщательно выверенным спектаклем — приманкой для единственного зрителя.       Он остановился в дверях, его горящий взгляд скользил по знакомому ландшафту её тела, выискивая малейшую новую деталь. Она чувствовала его присутствие кожей, но не поворачивалась, лишь губы её тронула едва заметная улыбка. Она начала напевать что-то лёгкое и беззаботное, словно была совершенно одна.       Это была их игра. И он принял вызов.       Медленно, с театральной неспешностью, он распахнул полы своего халата. Затем его пальцы приступили к шнуровке на его брюках, развязывая её с ленивой, почти томной грацией. Алиса не могла не видеть этого вверх ногами. Её напевание оборвалось. В её глазах, перевёрнутых, но от этого не менее выразительных, вспыхнули знакомые искры — смесь дерзости, голода и торжества.       Он подошёл вплотную, так что его бёдра оказались рядом с её лицом. С лёгким шелестом ткань сползла вниз, и его возбуждение, тёмное и внушительное, оказалось на уровне её губ.       Она не заставила себя ждать. Её пальцы обхватили его основание с уверенностью владелицы, её язык, тёплый и влажный, лениво провёл по всей длине, от основания к головке, заставив всё его тело напрячься. Затем последовал лёгкий, игривый укус, от которого он резко вдохнул. И после этого она принялась за дело, её губы и язык начали свой неторопливый, сладостный ритуал, поглощая его всё глубже с каждым движением.       Зереф откинул голову, его веки сомкнулись. Он раскачивался в такт её ритму, полностью отдаваясь ощущениям. Но он не был пассивен. Его руки нашли её груди, вывернувшиеся из халата в её необычной позе. Он сжимал их, мял, проводил большими пальцами по затвердевшим соскам, и каждый раз в ответ её тело вздрагивало, а из её горла, занятого им, вырывались сдавленные, вибрирующие стоны. Эти звуки, в свою очередь, вытягивали из него низкие, хриплые ответы. Это был диалог, более откровенный, чем любые слова — разговор тел, в котором оба говорили на одном языке желания и полного взаимного уничтожения.       Её стоны, приглушённые и вибрирующие, были для него самой изощрённой музыкой. Но ему было мало. Ему хотелось симфонии. Сильными руками он приподнял её, не меняя её перевёрнутого положения. Её бёдра легли ему на плечи, а её спина и голова остались на краю кровати. Теперь он имел полный, ничем не ограниченный доступ к самой сокровенной части её существа.       Её плоть уже была влажной от нетерпения, тёплой и источающей терпкий, сладковатый аромат, сводивший его с ума. Он наклонился, и первое прикосновение его языка к её нежным, распустившимся губам был подобен удару тока. Всё её тело вздрогнуло, выгнувшись в немой мольбе.       Алиса издала сдавленный, прерывистый стон:       — А-а-ах...       Он обхватил её за талию, зафиксировав в этом беспомощном, раскрытом положении, и продолжил свои исследования с методичной, хирургической точностью, которой позавидовал бы любой учёный. Его язык — прохладный, умелый и безжалостный — скользил, нажимал, кружился, находя те самые точки, что заставляли её кричать, те самые ритмы, что доводили её до исступления. Каждое движение было рассчитано на то, чтобы отодвинуть границу её наслаждения ещё дальше, в неизведанные дали. А она, в свою очередь, не сдавалась. Лишённая возможности двигаться, она сосредоточила всё своё мастерство на нём. Её губы и язык, действуя с перевёрнутой перспективой, но не теряя ни капли сноровки, продолжали свою работу над его твёрдым, как сталь, возбуждением. Её движения стали ещё более изощрёнными — где-то нежные и ласкающие, где-то почтительные и глубокие, где-то с легкой, щекочущей дразнящей ноткой.       Они оказались в порочном, совершенном цикле взаимного доведения до края. Каждый её сдавленный крик, вызванный его языком, заставлял её рот сжиматься вокруг него сильнее, вырывая у него низкий стон. А каждый его хриплый выдох отдавался в её теле новой дрожью и новым приливом влаги, которой он тут же с наслаждением утолял свою жажду.       Это было соревнование, в котором не могло быть проигравших. Только две вершины, вздымающиеся друг над другом в бесконечной гонке к общему, ослепительному пику.       Он почувствовал, как её тело наливается свинцовой тяжестью блаженства, как её стоны теряют всякую членораздельность, превращаясь в сплошной вибрирующий вопль. Она была на краю. Но и он был близок к своему пределу, разожжённым её ртом.       И тогда он решил поставить точку в этой жестокой дуэли. Пока его язык продолжал свою виртуозную пытку, выискивая самые отзывчивые бугорки и складочки, его палец — длинный, уверенный и столь же прохладный — мягко, но неумолимо скользнул внутрь неё.       Это было последней каплей. Тело Алисы взорвалось. Оно выгнулось в дугу, напряглось до хруста, и из её горла вырвался оглушительный, срывающийся крик, в котором было всё — и капитуляция, и триумф, и бездонное, всепоглощающее наслаждение. Она достигла кульминации, её внутренности судорожно сжимались вокруг его пальца. Но Зереф не остановился. Он продолжал ласкать её языком, продлевая её экстаз, доводя его до грани болезненного, пока волны оргазма перекатывались через неё снова и снова. И в этот миг, слушая её разбитые, бессвязные мольбы, он и сам не выдержал. С низким, сдавленным рыком он достиг пика, изливаясь ей в рот.       Она приняла его дар, упиваясь не победой — ибо в этой битве победителей не было, — а самой полнотой происходящего, доведением начатого до абсолютного, исчерпывающего конца.       Он бережно снял её бёдра с своих плеч и уложил измождённое, трепещущее тело на мягкие подушки. Но Алиса, даже в состоянии полной опустошённости, не сдавалась. В её глазах, затянутых дымкой удовлетворения, вспыхнул знакомый озорной огонёк. Она потянула его к себе, и её намёк был красноречивее любых слов.       Он не заставил себя ждать. Мгновенно, без лишних прелюдий, он снова вошёл в неё — в её влажную, чувствительную после оргазма плоть, заставляя её вздрогнуть от нового, острого ощущения. И снова началась дикая скачка. Их тела, ещё не остывшие от предыдущей бури, сплелись в новом, неистовом танце. Они не просто занимались любовью. Они горели. Сгорали друг в друге и возрождались из пепла, чтобы снова броситься в этот очищающий огонь, который они разжигали друг для друга.