Сапфировое сердце

      — Ты все забыл, чему я тебя учил! — смех Малтазара был похож на скрежет надгробий, эхом раскатывающийся под сводами храма. — Посмотри на себя! Ты не уверен, пришел меня убивать, а сам забыл, кто я? Я — некромант! И вся твоя магия бессильна против меня, ибо это я тебя научил всему, что ты знаешь и умеешь. Ты недостойный ученик!       Слова жгли больнее, чем любое заклинание. Они будили в Зерефе того испуганного мальчишку, которого он когда-то привел в башню. Но он не позволит им добраться до себя. Пока учитель изливал свой яд, Зереф отступил внутрь себя. Он отсек внешний мир — насмешки Малтазара, холод камня, даже призрачный свет флакона с душой Алисы.       Он вошел в медитацию с мертвыми. Его сознание, как щупальце, потянулось не к привычным потокам некротической энергии, а к той густой, запретной материи, что всегда влекла его на периферии восприятия. Это была первозданная ткань смерти, не оскверненная волей некроманта. И в этот раз символы и руны, из которых состояла ее аура, не оттолкнули его. Они приветствовали его касание. Зереф не отдернул сознание. Он распахнулся навстречу. И хлынувший поток энергии выжег всё.       Время остановилось. Или его сознание выскользнуло из тела — он не мог сказать. Он нырнул в пучину, в самую гущу реки мертвых душ. Они обступили его сразу — холодные, цепкие, полные древней тоски. Десятки, сотни рук из тьмы впились в его астральную плоть, пытаясь утянуть вниз, в бездну забвения.       — Один из нас... Один из нас... — шептали они безголосыми ртами.       Он боролся, отталкивал их, но их было слишком много. Они тянули его, заливая его разум ледяным страхом. И сквозь этот шепчащий хаос он услышал нечто иное.       Слово. Затем его повторили. Это было имя. Кто-то звал кого-то. Это было важно... жизненно важно! Но души, словно ревнуя, набрасывались на него с новой силой, не давая расслышать, заглушая зов своим шепотом.       — Оставайся... С нами...       Зереф из последних сил сконцентрировался, отфильтровывая шум, пытаясь ухватиться за эту тонкую нить звука в океане безумия. Он был так близко...       И в этот миг, в самой глубине, он увидел её. Он увидел женщину с кожей цвета вечернего неба и глазами, сияющими, как его собственные. Она была окружена светом, и на ее лице застыла маска невыразимой печали. Её губы шевельнулись, и он наконец расслышал имя, которое она произносила. И это было... его имя. Его настоящее имя. Имя, которое знал Малтазар.       Сознание Зерефа вырвалось из ледяных объятий пучины и провалилось в беззвучный вакуум. Вокруг не было ни душ, ни тьмы — лишь сияющая, безжизненная пустота. И в центре этого ничто стояла она. Её кожа была того же оттенка, что и у него — глубокого сапфирового синего, но казалась светящейся изнутри. Длинные серебряные волосы струились вокруг лица, испещренного тонкими, как паутинка, символами, которые он инстинктивно чувствовал, но не мог прочесть. Её глаза, сияющие жидким золотом, были полны бездонной печали, в которой утонули тысячелетия.       Её голос прозвучал не в ушах, а в самой основе его существа, тихий, как шелест звездной пыли.       — Ты наконец услышал зов, дитя моей крови. Я звала тебя с того дня, как он увёл тебя во тьму.       Зереф попытался сделать шаг, но его астральная форма не двигалась. Он мог только наблюдать и чувствовать.       — Кто ты? Почему я вижу тебя? Почему твой образ... жжёт меня изнутри?       Женщина медленно подняла руку, и между ними возникло мерцающее видение — синекожий младенец, завёрнутый в ткань, сотканную из теней и света       — Я — Лаэниль. Твоя кровь. Твоя мать. И ты — последний, кто носит в этом мире Имя Предначертанных. Имя, которое дала тебе я. Кассиус.       Имя обрушилось на него не просто звуком, а силой. Оно вписало себя в каждую частицу его существа, заставив вспыхнуть его собственную ауру ослепительным синим сиянием. Это было возвращение домой, в тело, которое он никогда не покидал.       В его голосе смешались боль и ярость.       — Мать... Учитель... он сказал, что вы все... что половину убили люди, а другие... вернулись домой.       Горькая улыбка тронула губы синекожей женщины.       — Ложь, сотканная из полуправды, — самая прочная удавка. Люди напали, да. Но мы не были беззащитны. Наша магия... не та жалкая пародия, что ты познал от слепого старца. Наша магия — это искусство петь в унисон с самой Смертью. Не приказывать ей, не повелевать прахом, а слышать её песню и... направлять её течение.       Она сделала жест, и пустота вокруг них ожила, превратившись в картину былого: величественный город из перламутра и обсидиана, парящий в небесах между мирами. Синекожие существа не читали свитков — они дирижировали потоками света и тьмы, их голоса сливались в гармонию, которая лепила реальность.       — Мы — Аэ'терны. Хранители Порогов. Мы приходим в миры, чтобы удерживать равновесие между бытием и небытием. Этот мир... он был болен. Баланс нарушился. Мы пришли исцелить его.       — Что случилось? Почему я один?       Образ Лаэниль померк, наполнившись болью.       — Малтазар был стражем этого мира. Вечным. И он возжелал нашей силы. Он не мог ею овладеть, ибо она поётся сердцем, а не разучивается по свиткам. И тогда он нашёл искажение в Песне Смерти этого мира... яд разложения... и обратил его против нас. Он не убивал нас. Он... отравил саму песнь, что мы пели. Мы не могли защищаться. Наши тела рассыпались в прах, а души... души он собрал, как коллекционер. Твою он оставил для особой цели.       Её образ стал прозрачным.       — Ты не был случайным ребёнком, Кассиус. Ты был Примирителем. Единственным, рождённым от связи Аэ'терна и этого мира... во чреве моём. Ты мог понять обе песни. Он украл тебя, чтобы однажды, когда ты вырастешь, использовать как ключ... ключ к окончательному разрушению Порога и поглощению всех миров, что за ним. Он вырастил тебя в ненависти к собственной сути, чтобы ты сам стал тем орудием, что уничтожит нас навсегда.       Сознание Зерефа, теперь Кассиуса, металось в ловушке откровения. Вся его жизнь, вся боль, всё обучение — всё это было ложью, тщательно спланированной машиной по производству оружия. Голос Лаэниль стал еле слышным.       — Твоя истинная магия... она в твоём имени. В твоей крови. Перестань бороться с мёртвыми. Услышь их песню... и спой свою. Он украл душу твоей возлюбленной, потому что её чистота... её жизнь... была единственным, что могло разбудить в тебе память. Он боялся этого.       Её образ начал растворяться.       — Проснись, мой сын. Кассиус. И спой... спой для него песню Заката.       Свет погас. Ледяные руки душ снова схватили его, но теперь их прикосновение было иным. Это не было желание утянуть вниз. Это было... ожидание. Они ждали его дирижирования. Они ждали его песни.       Возвращение в тело было подобно удару молота о наковальню. Одно мгновение — ледяная пустота мира душ, следующее — давящая тяжесть плоти, запах пыли и древнего камня. Но что-то изменилось. Голос Малтазара, который всего секунду назад буравил его сознание, теперь казался просто шумом, доносящимся из другой комнаты.       —...ты недостойный ученик! Ты…       — Ты сам — предатель, нарушивший клятву, Страж.       Зереф произнес это тихо, но его голос, окрашенный новым, гортанным резонансом, перерезал тираду учителя, как нож.       Малтазар окаменел. Его слепые глаза расширились, молочный туман в них застыл. Тишина, наступившая в храме, была гуще любой тьмы.       — Что... что ты знаешь об этом, ученик? — его голос потерял всю свою прежнюю уверенность и стал старческим, хриплым шепотом.       Зереф стоял неподвижно. Его синяя кожа начала излучать мягкое сапфировое свечение. В воздухе вокруг него затанцевали, переливаясь, те самые странные символы, что он видел в пучине. Они складывались в узоры, напоминающие то древние созвездия, со схемы молекулярных решёток.       — Хм... — старик нащупал посох, пытаясь вернуть себе самообладание. — Ты разыскал душу своей матери? Я её не нашёл, иначе уничтожил бы, как и всех остальных!       Он резко вскинул руку, и сгусток чистейшей некротической энергии, чёрный и беззвучный, рванулся к Зерефу. Это было заклинание, способное обратить в прах целый легион. Но оно даже не достигло цели. В сантиметре от груди Зерефа чёрная энергия встретила сияющий щит из тех самых пляшущих символов. Раздался не грохот, а лишь тихий, печальный звон, будто разбилось хрустальное стекло. Заклинание Малтазара рассыпалось на безвредные частицы света и тени.       Зереф не шелохнулся. Он даже не смотрел на атаку. Его желтые глаза были прикованы к лицу учителя, а губы тихо шептали что-то на языке, который он не слышал с колыбели. Он пел. Пел «Песнь Заката» — не громкую победную песнь, а тихую, полную скорби мелодию прощания.       И в этот момент из складок роб Малтазара, прямо у его пояса, раздался резкий, чистый хруст. Тот самый флакон с похищенной магией Аэ'тернов, который он столетиями носил с собой, черпая из него силу для поддержания своей немощной плоти, лопнул.       Ослепительная лазурная энергия вырвалась на свободу. Она не стала взрывом. Она была подобно живому существу, которое, наконец, вздохнуло полной грудью после долгого заточения. Поток света на мгновение закружился в воздухе, словно ища что-то, а затем устремился к Зерефу, вливаясь в его ауру, в его плоть, в его самое нутро. Его свечение стало ярче, почти невыносимым.       На лице Малтазара застыла гримаса чистой, немой злости. Он скрипнул зубами, и этот звук был ужасен в своей беспомощности.       — Но... душа принцессы... — просипел он, судорожно сжимая в дрожащей руке второй флакон — с душой Алисы. — Этот... я не отдам... Это мой... козырь...       Но его тело, лишённое чужой магии, которая веками подпирала его ветхий каркас, начало сдавать. Раздался отвратительный, сухой хруст — не заклинания, а его собственных костей. Колени, не выдержав тяжести девятисот лет, подломились. Малтазар с тяжёлым, стуком рухнул на каменный пол, роняя посох, который с грохотом покатился по плитам.       Он сидел на коленях, жалкий и внезапно очень маленький, тяжело дыша. Его долгая, долгая жизнь, украденная у целого народа, подошла к концу. И он смотрел в сияющую фигуру своего ученика, в которого вложил всё — и ненависть, и ложь, и мастерство, — и видел своё окончательное поражение.       Зереф медленно шагнул вперёд. Его голос прозвучал как приговор.       — Ты ошибся, учитель. Она — не твой козырь. Она — твоя смерть.       — Ты думаешь, ты победил, ученик? Как бы не так! — сиплый, торжествующий хрип вырвался из горла старика, чьё тело теперь быстро поддавалось тлению. На его лице застыла ужасная, победоносная улыбка. Он собрал последние силы, и его губы уже начали складываться в первое слово, в тот самый слог, что был ключом к душе Зерефа. — Я знаю твоё первое имя...       Губы Малтазара дрогнули, готовые изрыгнуть роковое слово.       Но Зереф не дал ему его произнести.       — Ты всегда хотел получить магию моего народа, учитель, — голос Зерефа прозвучал резко, перебивая его, и в нём не было ни страха, ни сомнений. — Так получай.       Рот Малтазара, уже открытый для произнесения заклятия, распахнулся ещё шире — но уже не по его воле. Поток ослепительной, лазурной энергии, та самая магия Аэ'тернов, которую он так жаждал, хлынул в него, направляемый железной волей Зерефа. Это был ответ на саму попытку прикоснуться к его истинному имени — ответ, в котором не было места словам, только чистая, неумолимая сила.       Малтазар затрепетал, его глаза выкатились от невыразимой агонии. Он пытался кричать, но его горло было заполнено светом. Его дряхлое, иссохшее тело начало раздуваться, как мех. Кожа, уже потерявшая эластичность, натянулась до прозрачности. Он был подобен сосуду, не созданному для такой мощи, и эта мощь разрывала его изнутри.       Раздался глухой, влажный звук — не громкий, но окончательный.       Тело Малтазара Пожирателя Снов лопнуло. Оно рассыпалось на тысячи ветхих, иссохших кусочков, словно кукла, набитая пылью и прахом. Ни крови, ни плоти — только серая пыль и обломки костей, осевшие на холодный камень.       В центре этого мгновенного распада, на обломках роб, лежал единственный уцелевший предмет — хрустальный флакон. Он упал мягко, и внутри него по-прежнему пульсировал нежный, тёплый свет — душа Алисы.       Зереф медленно подошёл. Он опустился на колени и с ювелирной, почти болезненной бережностью поднял флакон. Он прижал его к груди, и на его синее лицо наконец вернулось человеческое выражение — смесь бесконечной усталости и обретённой надежды.       Ни слова не говоря, не оглядываясь на прах прошлого, он поднялся и направился прочь из древнего храма. К выходу. К северу. К шатру, где в магическом стазисе ждала его живая, настоящая надежда. Его путь только начинался. ***       В шатер Зереф влетел как на крыльях, отбросив тяжёлый полог. Воздух внутри был неподвижным и холодным от магии стазиса, но для него он был слаще любого ветра. В центре, в лучах бледного света, лежала Алиса — прекрасная и безжизненная, как изваяние из слоновой кости.       Он знал ритуал. Каждый жест, каждый слог Песни Начала был выжжен в его памяти знаниями, полученными от матери. Но знание — одно, а практика — другое. Малейшая ошибка, малейшая дрожь в руке — и рассудок Алисы мог рассыпаться, как замок из песка.       Его руки дрожали, когда он проник сквозь мерцающее поле стазиса. Пальцы скользнули по холодной коже её груди, найдя незримую точку входа, врата обратно в её тело. Второй рукой он поднёс к ней хрустальный флакон. Свет внутри забился чаще, словно почуяв близость дома.       «Всё будет хорошо, моя дикая принцесса», — прошептал он, больше для себя.       Не вынимая рук, он закрыл глаза, отринул страх и начал петь. Песнь Начала не была громкой. Она рождалась где-то в глубине его гортани, низкой, гортанной вибрацией, которая заставляла дрожать воздух в шатре. Свет флакона начал переливаться в её тело тончайшей паутиной сияющих нитей.       Но шло время. Долгое, тягучее. Ничего не менялось. Алиса не дышала, её ресницы не вздрагивали. На лбу Зерефа выступила испарина. Что-то было не так. Магия Аэ'тернов текла через него мощным потоком, но встречала какое-то сопротивление, уходила впустую, как вода в песок. Так тяжело быть не должно. Ритуал должен был завершиться к этому моменту.       Сердце его сжалось от ледяного предчувствия. Он прервал песнь и открыл глаза.       И застыл в ужасе. Свет из флакона с душой Алисы действительно вплетался в неё. Но он не был единственным. Из-под тонкой подушки, на которой покоилась её голова, исходил второй поток — тусклый, знакомый до боли, оттенок его собственной, синекожей ауры. Это была та самая жемчужина, в которую он, в момент слабости и страха потерять её навсегда, вложил частицу своей души — якорь, чтобы найти её в любом из миров.       И теперь два потока, её душа и часть его души, сплелись в неразрывный узел прямо в её сердце. Слияние произошло. Уже ничего нельзя было отменить.       «Нет...» — вырвалось у него сдавленным стоном. Он в ужасе отшатнулся, разорвав магический контакт.       Он снял стазис одним резким движением, и тело Алисы обрело вес, стало просто спящим телом. Он опустился на колени у ложа, сжал её безжизненную, холодную руку в своих и прижал её ладонь к своим губам.       «Прости... прости...» — он шептал это снова и снова, вкладывая в шёпот всю свою боль, весь свой ужас, всю свою надежду.       Он сидел так неизвестно сколько времени. Часы слились в одну мучительную вечность. Он не смел пошевелиться, не смел оторвать взгляд от её лица, гладя её руку большим пальцем — бессмысленный, отчаянный жест, пытающийся передать жизнь через простое прикосновение.       Он сломал все правила. Он не просто вернул ей душу. Он навсегда привязал её к себе на уровне, который ни один смертный не мог постичь. Что это значит? Проснётся ли она вообще? Останется ли она собой? Или в ней теперь навсегда будет жить частица его, синекожего некроманта, его боли, его тёмной магии?       Он не знал. Он мог только ждать и шептать её имя в тишине шатра, в то время как их переплетённые души вели свою тихую, непостижимую битву внутри её хрупкого тела. ***       Алиса услышала песню. Она была тихой, как эхо из другого мира, но именно этот звук помог ей найти щель в стенах её темницы. Она толкнула невидимую дверь, и её ослепил белоснежный свет, режущий, как лезвие. Она зажмурилась, подняв руку, но свет поглотил её, увлекая в водоворот.       Теперь она лежала на чём-то мягком. Кто-то держал её за руку. Тепло. Знакомое тепло. Но что-то было не так. Её тело было тяжёлым, как будто налитым свинцом. Она не могла пошевелиться, не могла открыть глаза. Ни один нерв, ни одна мышца не слушались. Внутри неё бушевала странная борьба — непонятный жар растекался от сердца, по жилам, достигая кончиков пальцев. Он был болезненным и животворящим одновременно, будто раскалённый металл, заново отливающий её форму. И когда жар поглотил её окончательно, выжег последние оковы паралича, её тело содрогнулось. Губы сами распахнулись в беззвучном, захлёбывающемся крике, а глаза широко открылись, вбирая в себя мир.       Потолок шатра. Серый войлок, знакомые тени. Она попыталась что-то сказать, призвать того, чьё тепло она чувствовала в своей руке, но из горла не вырвалось ни звука. Только тихий, сиплый выдох.       Зереф почувствовал её движение — крошечное, но настоящее сжатие пальцев. Сердце его упало и взлетело одновременно. Он медленно, боясь спугнуть, склонился над ней, заглянул в её глаза.       И он не увидел там пустоту. Страх. Неузнавание. Он увидел, как в зелёных, как весенний лес, глазах зажглись те самые живые, озорные искры, которые сводили его с ума с первой же их встречи. И губы её дрогнули, сложившись в слабую, но безошибочно её улыбку.       Сдавленный стон облегчения вырвался из его груди. Он протянул дрожащую руку, коснулся её щеки. Она не отпрянула. Наоборот — её глаза прикрылись, и она с тихим, едва слышным вздохом прижалась к его ладони, как котёнок, принимая его ласку.       — Как... как ты себя чувствуешь? — прошептал он, и это был самый глупый и самый необходимый вопрос в его жизни. Главный вопрос — «ты меня помнишь?» — застрял в горле комом.       В ответ она лишь шире улыбнулась, и в её взгляде мелькнуло лёгкое недоумение, будто она не понимала, к чему все эти тревоги.       — Скажи что-нибудь! — голос Зерефа сорвался, в нём плескалась вся его накопленная боль и страх. — Я чуть не умер без тебя, любимая моя!       Порыв наброситься на неё, засыпать её лицо пылкими поцелуями, задохнуться в её волосах, был почти неконтролируем. Но он сдержался, впиваясь пальцами в край кровати. Сначала нужно выяснить, всё ли с ней в порядке. Всё ли... на месте.       Алиса медленно, будто заново учась управлять своим телом, подняла свою свободную руку и коснулась его губ, заставив его замолчать. Её пальцы были тёплыми. Живыми. Она смотрела на него с бездонной нежностью, но за этой нежностью таилась тень чего-то ещё — глубины, которой раньше не было. И всё ещё не произнося ни слова, она с лёгким усилием потянула его к себе, приглашая в объятия, давая ему понять без слов, что главное — он здесь, и она — здесь. Всё остальное не имело значения.       Зереф целовал её губы, сминая своими, вкладывая в каждое прикосновение долгие часы тоски, отчаяния и ярости. Его руки скользили по её плечам, спина дрожала от сдерживаемого напряжения. Он шептал, прижибаясь лбом к её виску, обжигая кожу словами:       — Я скучал... Боже, как я скучал... Места себе не находил... Думал, сойду с ума...       А она... молчала. Лишь тихие, прерывистые стоны, рождавшиеся где-то глубоко в горле между их поцелуями, говорили о том, что она здесь, с ним, что она чувствует. Но слов — не было. Ни одного.       Страсть кипела в нём, требуя излияния, забвения в её тепле. Но ледяной червь тревоги точил его изнутри. Он замер, его дыхание было тяжёлым и горячим. Он отстранился, подарив её губам последний, лёгкий, почти прощальный поцелуй.       — Что не так, Алиса? — его голос прозвучал резко, почти сердито, но лишь от нахлынувшего страха. Он взял её лицо в свои ладони, заглядывая в зелёные, сияющие влагой глаза. — Почему ты молчишь? Скажи хоть слово! Одно лишь слово!       Она смотрела на него с той же безграничной нежностью, с той же любовью, что светилась в её улыбке. Она видела его панику, его боль. И в ответ... она лишь бессильно развела руками, подав плечами в немом, отчаянном жесте: «Я не знаю. Я не могу». И тогда, предательская, единственная слеза, которую она не смогла сдержать, скатилась по её виску и упала на его палец, обжигая его, как раскалённое железо.       В этот миг всё встало на свои места. Ужасающая, оглушающая правда. Ритуал прошёл не так. Слияние душ... оно забрало у неё голос. Он не вернул её прежней. Он вернул её иной. Связанной с ним навеки, любящей его, но... усечённой. Лишённой одного из самых дорогих её оружий — её дерзкого, живого, болтливого языка, её смеха, её язвительных замечаний.       Зереф застыл, глядя на эту слезу. Вся его страсть, всё нетерпение разом ушли, сменившись сокрушающей, всепоглощающей виной. Он прижал её голову к своему плечу, пряча своё искажённое болью лицо в её волосах.       — Прости... — выдохнул он, и его голос сломался. — Прости меня... Моя любовь... Моя немая любовь...       Он держал её, чувствуя, как её плечи тихо вздрагивают, и понимал, что их долгожданная победа отныне будет отмечена этой тишиной.