Все ангелы падшие

Рассвет в этот раз был холодным и бесконечно тихим. Багровые отблески пожаров уже погасли, оставив после себя лишь чёрные рёбра конструкций, торчащие из полимерной плоти комплекса. Где-то глубоко под землёй ещё гудели аварийные системы, но здесь, на верхнем ярусе, царила мёртвая тишина. Та особенная тишина, что наступает после великой битвы, когда победители ещё не научились дышать без врага. Майор Сергей Нечаев стоял у панорамного окна и смотрел на руины, но взгляд его был расфокусирован. Он смотрел не наружу, а куда-то вглубь себя, в ту странную пустоту, что поселилась внутри несколько часов назад. Его левая рука была обнажена. Перчатку он снял сам, резким движением, почти грубо, когда санитары закончили обрабатывать раны. Теперь она лежала на металлическом столике, мёртвая, ненужная кожа, внутри которой ещё сохранились интерфейсные разъёмы. Те самые, что соединяли его нервную систему с ХРАЗом. Те самые, через которые Харитон Захаров шептал ему на ухо, смеялся, приказывал, утешал, предавал. Пусто. Шаги за спиной были тяжёлыми, но уверенными. Сеченов вошёл, не спрашивая разрешения. Впрочем, он никогда его и не спрашивал. Академик получил новое тело, но двигался в нём пока что чуть скованно, как человек, надевший непривычный костюм. Глаза его, однако, горели прежним огнём — огнём творца, который только что пересобрал вселенную и уже прикидывает, что бы ещё улучшить. — Сергей, — произнёс он, останавливаясь в паре метров от майора. Голос его звучал с усталой торжественностью, словно он репетировал эту речь про себя всю дорогу. — Ты должен понять. То, что произошло… Это не просто поражение врага. Это избавление. Нечаев не обернулся. — Захаров был дьяволом, — продолжил Сеченов, делая ещё полшага вперёд. — Не просто врагом — воплощением хаоса, который паразитировал на нашей мечте. Он проник в самое сердце проекта, в «Коллектив», в каждого робота, в каждого оператора… Он отравил всё, к чему прикасался. Мы построили рай на земле, Сергей. Настоящий, осязаемый рай, где человеку больше не нужно страдать. Ему… ему здесь было не место. Повисла пауза. Такая долгая, что Сеченов уже решил было продолжить, подыскать новые слова, более правильные, более убедительные, как вдруг Нечаев развернулся. Движение было медленным, почти сомнамбулическим. Майор повернулся всем корпусом, поднял глаза на своего создателя, и Сеченов осёкся. Взгляд Нечаева не был пустым. Совсем. В нём плескалось что-то горькое, что-то очень древнее, чего старый академик никогда раньше не видел в глазах своего лучшего солдата. Это не было обвинением. Это было знанием. — Только в этом раю все ангелы падшие. Слова упали в тишину, как камни в воду, и круги от них расходились по комнате ещё долго. Сеченов открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Он смотрел на Нечаева и вдруг понял: майор говорит не о врагах. Не об изменниках. Не о тех, кто сорвал великий план. Он говорит о них самих. Все ангелы падшие. Он подумал о себе, собранном из чужих приказов. О Сеченове, строителе рая, который не заметил, как стал его первым узником. О Катерине, глядящей теперь чужими глазами. Все они были ангелами. Все упали. Разница лишь в высоте, с которой летели. И Захаров… да, Захаров был дьяволом. Но и он когда-то летал. Сеченов хотел сказать что-то правильное, что-то такое, что вернуло бы равновесие, напомнило бы Нечаеву о долге, о миссии, о великой цели, но слова застревали в горле. Потому что майор смотрел не на него. Сквозь него. Туда, где больше не было ХРАЗа. Вот что это было. Не ярость. Не обвинение. Не скорбь по погибшим товарищам. Это была тоска. Глубокая, безнадёжная, почти физическая тоска по тому, кого у него отняли. По врагу. По единственному существу, которое знало его по-настоящему. Которое жило внутри его нервов, дышало его лёгкими, видело его сны и врало ему в лицо с такой ослепительной честностью, на какую не способен ни один святой. Нечаев не понимал, что с ним. Не мог понять. Для этого у него не было ни слов, ни концепций, ни эмоциональной карты — всё вырезано в лабораториях Сеченова, всё оптимизировано под боевые задачи. Но тело помнило. Левая рука помнила тяжесть перчатки. Позвоночник помнил электрический смех Харитона. И пустота, которую оставил дьявол, была невыносимее, чем само зло. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — тихо сказал Сеченов. Но в его голосе уже не было уверенности. Нечаев не ответил. Он отвернулся обратно к окну, поднял голую левую руку и прижал ладонь к холодному стеклу. Там, снаружи, занимался новый день. День, в который человечество вступало без Харитона Захарова. И без рая. Рай остался лишь в чертежах. А снаружи дул ледяной ветер и он пах не победой. Он пах падением. — Мне не нужен был рай, — произнёс Нечаев так тихо, что Сеченов едва расслышал. — Мне нужен был он.