Чужое солнце

Глава восьмая На четвёртом часу марша Бертил Гримсби уже мог бы выругаться вслух, но не ругался. Не из послушания. Из принципа: выругаться означало бы признать, что марш длинный, а признавать это краснолюду, который только что вышел из имперской деревни в сильванскую при двадцати пяти конных и обозе, было бы дурным тоном. Краснолюд из Махакама в горах ходил долго, и горы у него никогда не вызывали ругательств; гора либо подходит, либо не подходит, ругать её бессмысленно, она тебя не услышит и не подвинется. Холм был не гора. Холм был ниже гор и подлее: гора не пыталась казаться короче, чем была, а холм пытался. Бертил шёл слева от Лидара, у его головы, держа повод свободно, как держат повод у мула, который сам всё помнит. Лидар вёл себя хорошо. Лидар вообще, когда не было прямой угрозы и не было прямой обиды, вёл себя как образцовый махакамский мул: как существо, которое заранее согласилось со всем, что с ним будет, и теперь смотрит, как именно оно произойдёт. — Идём дальше, — сказал ему Бертил негромко. Лидар прижал одно ухо в знак того, что услышал. Второе ухо у него работало по своим делам. Колонна шла шагом. Конрад впереди, на гнедом, не оборачивался. За ним по двое — конные. Четыре телеги в середине: на третьей сидел Геральд, успевший за утро снять с себя имперскую сутану и надеть обычный тёмный кафтан, как бы не привлекая внимания, от чего внимания к нему не убавилось ни на волос. На четвёртой телеге сидел Бренн, поглядывая назад на колонну и на самого Бертила. Бренн поглядывал на Бертила примерно каждые две минуты, и Бертил понимал, почему: Бренн в Шварцхафене, ещё в первый день, поставил на Бертила обещание привести его обратно, и теперь его глаза работали в фоновом режиме. Это Бертил оценивал. Бертилу нравились люди, которые не отворачивались от своих обещаний даже в ту минуту, когда им неудобно их помнить. Четвёртый час Бертил думал о трёх вещах одновременно, по-краснолюдски, не путая их. Первая мысль была про сестру. Сестра в Махакаме готовила свадьбу зятя на седьмую неделю осени, и Бертил по своему счёту опаздывал теперь не на неделю, а на две. Сестра по этому поводу его не простит сразу. Простит позже, как обычно, но первые два дня — нет. Бертил эти два дня заранее держал в уме как неизбежную расплату. Вторая мысль была про дядин лоток, оставленный у валуна в Махакаме. Лоток он не брал с собой, потому что серебра в этих холмах не нашёл и брать лоток в имперскую землю было бы признанием поражения. Лоток ждал. Бертил надеялся, что мыши не пришли к нему вторыми. Третья мысль была про мальчика на изгороди в Гёррене. Третью мысль он не разворачивал. Держал в углу головы и не трогал. Дорога шла на восток-северо-восток между двумя пологими склонами, по обоим бокам выгоревшая стерня, в стерне кое-где торчали редкие кустики; дальше начинался подлесок. Дорогу до Бирхена Бертил по штирландской карте, что Конрад этим утром раскладывал перед выходом из Гёррена, представлял неплохо: четыре часа марша, ровный спуск в долину, потом подъём на следующий гребень, потом — деревня. Карту Конрад складывал перед ним, а не от него; это Бертил отметил утром и прибавил Конраду тот балл, что прибавил ему ещё в Шварцхафене и с тех пор не убирал. На спуске Бертил замедлил шаг. Лидар не понял, прижал второе ухо, скосил на хозяина глаз. — Постой, — сказал Бертил тихо. Лидар встал. Колонна продолжила. Бренн оглянулся с четвёртой телеги, увидел, что Бертил отстал шагов на десять, и приподнял бровь. Бертил поднял ладонь: всё в порядке. Бренн кивнул и отвернулся. Бертил наклонился у обочины. Обочина с северной стороны была подмыта. Не сейчас, не недавно: за лето, может, за два. Срез был старый, обветренный, чёрный по краю; снизу из-под дёрна торчал слой светлой глины, а под глиной — слой того же сланца, что у них в Махакаме шёл по нижней жиле. Сланец лежал не ровно, как должен лежать сланец, годами уложенный своими пластами, а немного скошен. Скос был не сильный, на палец на каждые два шага вглубь. Но скос был. И в скосе свежая, в полпальца, трещина, по которой ещё текла мелкая струйка пыли, то ли вчерашней, то ли позавчерашней. Бертил выпрямился. Постоял. Посмотрел на склон выше и ниже по дороге. Склон тоже был скошен, но шире и пологее. — Земля ходит, — сказал он Лидару негромко. Лидар ему не ответил, потому что был мул, а не сообщник, но второе ухо у него всё-таки развернулось к хозяину. Это уже было что-то. — Не сильно, — продолжил Бертил, для себя. — На четверть пальца в год, по этим срезам. Это не та земля, что трясёт. Это та земля, что подбирает живот. Куда-то у неё уходит снизу. Он подумал: куда. Прикинул направление склона. Склон уходил в долину, к которой колонна спускалась, и из долины к гребню, на котором стоял Бирхен. — В сторону башни, что ли, — сказал он Лидару. Лидар на это уже мотнул всем хвостом, и Бертил понял, что мул хочет одного: идти дальше, а думать хозяин может и на ходу. Бертил пошёл. Лидар облегчённо двинулся следом. К Бирхену они вышли через полчаса. Бирхен лежал не в долине, как Гёррен, а на боку гребня, двумя кривыми рядами вдоль одной тропы, что поднималась с южной стороны и спускалась с северной. Дворов Бертил насчитал шестнадцать, из них один разобран до венца, и на месте разобранного двора стояла поленница, аккуратная, плотная, на зиму. Лес здесь подходил к деревне ближе, чем у Гёррена. Не вплотную, но шагов на сто пятьдесят, не больше; и у этой северной кромки леса один старый дуб стоял отдельно, в шагах двадцати перед самой кромкой, как будто его лес уже выпустил из себя, а поле его ещё не приняло. Бертил отметил этот дуб. И прибавил его, отдельно, в правую страницу своей мысленной тетради, где у него лежали все вещи, которые он сначала видит, потом не понимает, а потом понимает, и тогда они окупаются. Дуб пошёл туда же, куда пошёл сланцевый скос на обочине. В Бирхене собаки лаяли. Не на колонну. Друг на друга. Из-за плетней одна на другую, через двор третья на первую, четвёртая откуда-то с дальнего двора на всех сразу. Звук был обычный, деревенский, штирландец узнал бы его на слух и не подумал; для Бертила, после гёрренской вчерашней тишины, лай был неожиданно громким, и Бертил по нему прибавил Бирхену балл. Деревня, в которой лают, — живая. Тихая деревня чего-то ждёт. Колонна остановилась у нижнего въезда. У въезда, на низком камне в обочине, сидела женщина. Лет ей было между сорока и пятью пятью. У сильванских по лицу возраст угадывать трудно: у них женщины старятся быстрее имперских лицом, но медленнее спиной. Эта была статная, не сутулая, в тёмном платке, повязанном по-сильвански, не от подбородка, как у жены Мартина, а через лоб, узлом за затылок. Под платком — седые виски. Лицо ровное, без испуга. Руки на коленях. Она ждала. Видно было, что не первый час. Может, не первый день. Конрад спешился. Шагнул вперёд. — Анна? — Анна, — сказала женщина и поднялась с камня без помощи. Поднялась медленно, но не тяжело. — Я ждала. Мартин голубя ко мне отправил с того утра, как от вас вашу колонну в Гёррен заметили; голубь у нас один, мы его на крайнее держим. Получили вечером. Я с вечера сижу. — Извините, что заставили. — Не извиняйтесь. Я не сидела всё это время. Я уходила в дом, возвращалась. Сегодня с самого утра уже на месте. От Гёррена дорога одна, я смотрела с верхней тропы. Увидела колонну на втором повороте. Она перевела взгляд за спину Конраду. Сначала на Бренна на четвёртой телеге. Потом на Геральда на третьей. Потом на Бертила. — Гном с вами, — сказала она. Сказала спокойно, без любопытства, как сказала бы «лошадей у вас много» или «обоз у вас плотный». Это было сообщение факта, а не оценка. Бертил открыл было рот, чтобы поправить. Закрыл его. Конрад не оборачивался к нему, но Бертил чувствовал, как Конрад в этой секунде ждёт от него. — Краснолюд, — сказал Бертил, как можно ровнее. — Бертил Гримсби. Из Махакама. — Гном, — сказала Анна, кивнув. — Из Махакама. Я слышала про Махакам, у нас один человек туда ходил много лет назад. Хорошо, Бертил Гримсби. Заходите. Бертил коротко вдохнул и коротко выдохнул. В уме он, по краснолюдьему счёту, прибавил Анне минус один балл за «гнома» и плюс два балла за то, что она запомнила имя и Махакам и сказала «заходите». Чистый плюс один. Это можно вынести. Они пошли по тропе вверх. Конрад вёл коня под уздцы; Геральд слез с телеги, пошёл пешком за своей третьей телегой, не отставая. Бренн остался у колонны: ставить лагерь, искать выпас, разговаривать со старостой Бирхена, которого Анна Конраду одной фразой объяснила: «У нас староста есть, его зовут Юрген, ему двадцать три, он в этих делах ещё не разбирается; разговаривать со мной». — Поняли, — сказал Конрад. — Поняли — это хорошо, — сказала Анна. — Не все понимают сразу. Дом её стоял на третьем дворе от въезда, по правую руку. Дом был как у Мартина: длинная общая комната, печь у дальней стены, по бокам лавки, в углу — стан, прикрытый холстиной. Бертил, шагнув на порог, замедлился. Поднял взгляд к потолочной балке. Балка была дубовая, тёмная, обтёсанная не плотницким, а столярным движением: не топором по плоскости, а скобелем по грани. У одного края, ближе к печной стене, в дереве шёл едва заметный паз, в паз был влит черноватый смолистый шов. Этот паз и эту заливку Бертил видел вчера у Мартина в Гёррене: точно так же лежал шов вдоль балки над столом. Та же рука. Тот же плотник. И в Бирхене, и в Гёррене. Бертил прибавил Бирхену ещё один балл. Тот же плотник из Шварцхафена двадцать пять лет назад дошёл и сюда. Значит, между двумя деревнями ходили не только письма Мартина — ходило хозяйство. Анна, родственница Мартина по матери, заплатила тогда тем же плотникам ровно за то же. Анна перехватила его взгляд. — Йоганн, — сказала она. — Знаю, — сказал Бертил. Анна на секунду остановилась посреди комнаты. Потом продолжила, доставая со стола чугунный чайник. — Гном, который знает Йоганна, — сказала она негромко, не Конраду, а так. — Это уже что-то. Бертил подумал, что ответить. Решил не отвечать. Они сели: Конрад на лавку у длинной стены, Геральд на низкую скамеечку у двери, Анна напротив Конрада. Бертилу досталось место у печи, на табурете. Хорошее место: оттуда было видно всю комнату, и руки Анны на столе, и оба окна, и дверь. — Господин капитан, — сказала Анна, когда чайник встал на стол и пар над ним пошёл, — я вам скажу всё, что у меня есть, и скажу без обиняков. Мартин с голубем мне это поручил, и я с этим спорить не буду. Только сначала вы мне три вопроса дайте задать. Я их задам не вам, я их задам в воздух, и мне на них отвечать не надо, я их задам для того, чтобы вы поняли, как у меня в голове это лежит. — Задавайте. Анна кивнула. Закрыла глаза, открыла. — Первый. Почему вы здесь только сейчас. Молчание. — Второй. Почему вас двадцать пять, а не двести. Молчание. — Третий. Что вы будете делать, когда мы скажем то, что мы вам скажем. Молчание. Анна открыла глаза. — Это всё, — сказала она. — На них вам отвечать не надо. У меня к вам не претензия, у меня к вам — рамка. В этой рамке я буду говорить, и в этой рамке вы будете слышать. Если рамка вам подходит — я начну. — Подходит, — сказал Конрад. — Хорошо. Тогда начну с конца. Она взяла свой стакан, налила себе настоя из чайника, не предложив другим: у других стояли свои. Отпила. Поставила. — У нас в Бирхене на осеннее равноденствие умер старый Берн Хагенвальд, восьмидесяти двух лет, давно болел, отпустил по-божески. Я вам это говорю не как новость, а как фон. Потому что Мартин вам уже сказал, что у него в Гёррене никто не умер; я знаю, что сказал, голубь обратно от меня к нему слетал. А у нас — умер, как положено. Это значит, что у нас осенью с землёй пока в порядке. Это первое, что я хочу, чтобы вы у меня заметили. — Заметил, — сказал Конрад. — Хорошо. Теперь второе, и это уже не как фон. — Анна на секунду опустила взгляд на собственные ладони. — У нас в Бирхене летом, на солнцестояние, Хозяин взял кровную плату у одной женщины. Звали её Айке. Зовут. Она жива. Её положили, как кладут — на третьей лавке от печки, под холстиной. На двенадцатый день она должна была встать. У нас в Бирхене это, как в Гёррене у Мартина: десять — двенадцать дней, и встают. У нас за сто двадцать лет один на этом умер, и тот от другой болезни, в позапрошлую зиму. Айке не встала ни на двенадцатый, ни на двадцатый. Анна помолчала. — Сейчас четвёртый месяц, — сказала она. — Она лежит. Дышит. Иногда открывает глаза, но никого не узнаёт. Не ест. Молоко с ложечки пьёт, понемногу, как новорождённый. Не умирает. Не живёт. Лежит. Так у нас не бывало. Так в Бирхене никогда не бывало. Геральд за плечом у Конрада коротко выдохнул. Бертил его выдох услышал: точно такой же был у Геральда в Гёррене вчера, когда Мартин сказал про двоих младенцев Кляйн-Гёррена. Бертил мысленно положил Айке Бирхеновскую и двух младенцев Кляйн-Гёрренских на одну страницу своей тетради и провёл между ними линию. — А стук? — сказал Конрад. — Стук у нас тоже есть. Слышно, я думаю, уже месяца полтора. Поначалу думали, кто из мужиков в Лесном овраге рубит, ходили проверять — не находили. Потом, когда стук пошёл и днём, поняли, что не из деревни. Откуда — не знаем. Стук слабее, чем, должно быть, у Мартина в Гёррене, мы дальше от башни. Но он есть. — Лес, — сказал Бертил. Конрад повернул голову. Анна тоже. — Лес у вас ближе подошёл? — Бертил сказал это, угадав в её паузе, что лес — её третья вещь, на которую она шла не сразу. — Подошёл, — сказала Анна. — Прошлой осенью с дальнего края у нас за полем стоял дуб, я с детства его знаю. К нему мой отец ходил клянуться по деревенским делам, у нас он считался межевым. Этим летом я заметила, что лес у дуба — уже не за дубом, а вокруг. Двадцать шагов. Дуб теперь в лесу, не на поле. Я измерила, когда заметила. Двадцать шагов с прошлой осени. — Лес сам, — сказал Бертил, — за зиму, за лето, на двадцать шагов? Это не лес. — Я знаю, что это не лес. Бертил спросил Конрада взглядом: можно? Конрад кивнул. — У вас, Анна, на нижнем въезде, по северной обочине, грунт скосило, — сказал Бертил. — Я видел, когда подходили. Сланец под верхним слоем глины подмыт. На четверть пальца в год, по моему счёту; может, больше, давно не было дождя, не поймёшь. Это та земля, у которой снизу что-то уходит. У вас в деревне колодец давно проверяли? Анна посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. — Колодец мутнел третий год, — сказала она. — Мы думали, дно сдвинулось. Прочистили в позапрошлую весну. Опять мутнеет. — Да, — сказал Бертил. — Это оно. Он не стал уточнять, что именно «оно». Сам он этого слова ещё не знал. Знал только то, что земля у Бирхена ходит, медленно, без труса, без обвала, но идёт куда-то вглубь, и колодец вместе с ней. И ещё знал: направление склона уходит туда же, куда показывает дуб: на восток-юго-восток, в сторону башни. — Капитан, — сказал он негромко, по-имперски, — я могу это после досказать. — Доскажешь, — сказал Конрад. — Анна, а человек, у которого был кивок, — есть у вас такой? — Был, — сказала Анна. — Звали его Хайнер, мой деверь. На прошлое лето пошёл к Хозяину с подарком, в тот же месяц, что и Мартин послал своего. Не вернулся. — Вашему Мартин голубя не пускал? — Пускал. Они в один день поняли, что оба отправили. И один в тот же день у нас, и один в тот же у них. Это, господин капитан, я к чему говорю: то, что у Мартина гёрренского сейчас, у меня в Бирхене случилось на месяц раньше. У нас Айке. У них младенцы. У нас лес. У них стук сильнее. Мы не одинаковые. Мы одно и то же, только в разное время. Геральд за спиной Конрада коротко-коротко проговорил что-то по-имперски. Это была не молитва, это была фраза вслух про себя, и Бертил её разобрал: «Господи Зигмаре». Геральд сказал её тем же тоном, каким Мартин в Гёррене сказал «Зигмар примет». Анна замолчала. Долго. — У меня, господин капитан, — сказала она наконец, — две дочери. Одна замужем в Альт-Штойбе, ей сейчас тридцать. Другая здесь, в Бирхене, ей двадцать пять. Я говорю вам это к тому, чтобы вы понимали, на что я вас прошу. — На что вы меня просите. — Я вас не прошу, — сказала Анна. — Я вас не имею права просить. У меня к вам нет прав, у нас с Империей сто двадцать лет не было общего слова. Я вам говорю это для того, чтобы вы, когда будете уезжать, увезли это с собой и помнили, что у меня было две дочери, и одна из них теперь рядом с лесом, который ходит, и другая в Альт-Штойбе, куда вы пойдёте завтра. Это всё. — Я увезу, — сказал Конрад. — Спасибо. Они посидели молча. Чайник остыл, но никто не потянулся к нему. Геральд у двери сидел, прикрыв глаза, не молясь, а отдыхая глазами. Бертил у печки складывал у себя в тетради: Айке, лес, колодец, скос. Четыре строки, и под ними одна общая черта. Конрад поднялся. — Спасибо, Анна. — Не за что, господин капитан. Передайте Юргену, если он у Бренна окажется не на высоте, что я его выпорю при возвращении. — Передам. — И ещё. — Анна посмотрела на Бертила, не на Конрада. — Гном, который знает Йоганна и видит, что земля ходит, — это для меня сегодня самая надёжная вещь из всего, что у меня было за этот год. Не обижайтесь на «гнома». У нас в Бирхене так называют. У нас тут другое слово было бы не понятно. Я знаю, что вы краснолюд. Я говорю «гном», потому что иначе наши не поймут, что я говорю про вас. Бертил вдохнул и выдохнул, второй раз за этот разговор. Это «не обижайтесь» он не ожидал; это «не обижайтесь» теперь у него внутри лежало рядом с её «гном с вами», и от их соседства внутри становилось не легче, не теплее, а как-то ровнее. — Не обижаюсь, — сказал он. — При своих можете гномом, при ваших — гномом. У меня к вам, Анна, к концу разговора, прибавилось три балла, и ни одного минуса. Анна улыбнулась впервые за весь разговор, одним углом рта, по-сильвански. — Это хорошо, — сказала она. — Я их у вас не растеряю. Ночевали в Бирхене. Анна для четверых освободила пристройку у задней стены своего двора, по-сильвански чистую, с лавкой вдоль одной стены и тюфяком у другой. Бренн с большей частью колонны устроился на лугу за деревней, не разводя огня; у бирхенцев лошадей оставили под навесом, что Юрген, двадцатитрёхлетний староста, выкатил из-под собственного сарая, после того как Анна ему сказала с пристройки, не повышая голоса, что если хоть одна лошадь до рассвета у имперцев простудится, он сам у неё в пристройке зимовать будет, а не у жены. Бертил это услышал из окна и поставил Юргену балл за то, что он, услышав, побежал. Дочь Анны, та, что в Бирхене, к ним к ужину не выходила. Анна объяснила коротко: «Беременна, восьмой месяц, я её сегодня берегла». Бертилу под утро снилась шахта в Махакаме, в которой он стоял у забоя один, и под рукой у него ходила порода так же, как ходила под Бирхеном, на четверть пальца в год, и он во сне ясно понимал, что год тут проходит за полчаса. Проснулся он, когда Лидар во дворе фыркнул на чужую корову. Это было хорошо: будильник у Бертила был свой, краснолюдий, и год при нём шёл год. Вышли из Бирхена на рассвете. К Альт-Штойбу путь шёл другой стороной гребня, не через Гёррен, а в обход, по нижней тропе, что вилась вдоль края леса с южной стороны. Лес стоял слева ровной тёмной стеной, и Бертил по ходу прибавил к своим заметкам ещё одно: эта стена слева, по всей длине тропы, стояла так, как стоит правильный лес, и нигде на ней он не увидел того, что у Бирхена увидел вокруг межевого дуба. Здесь, между Бирхеном и Альт-Штойбом, лес из себя ничего не выпускал. Бертилу от этого легче не стало, потому что то, что в одном месте подвинулось, а в другом не подвинулось, не значило, что не подвинется завтра. Альт-Штойб открылся к концу дня. Бертил даже не сразу понял, что это деревня. Гребень здесь падал глубоким распадком в направлении, в котором не должен был: узкая щель между двумя сходящимися склонами, и в этой щели, на дне, лежал тёмный продолговатый посёлок, дворов в двенадцать, плотно вжатых друг в друга по обе стороны единственной улицы. С верхнего края был виден весь Альт-Штойб как на ладони, и Бертил, глядя сверху, понял две вещи сразу: одна — деревня старая, старше Гёррена, может быть, старше всех четырёх; вторая — дно у распадка влажное. Дым из печей не шёл вертикально вверх, как утром в Бирхене, а ложился между крышами и стоял там белёсым пологом, и от деревни шёл запах не имперского крестьянского дыма, а сырого, лиственного, того, который бывает, когда печи топят влажными ольховыми поленьями. Воды здесь рядом было больше, чем должно быть на гребне. — Родник, — сказал Бертил Лидару тихо. — И не один. Лидар прижал ухо. Они спустились в распадок по узкой тропе, в которой Бергеру у Конрада пришлось переступать с камня на камень, и двадцать пять конных, по одному, делали это так, как солдат делает всё непривычное: молча, ровно, с лицом, на котором ничего не сидит. Бертил отметил, что Конрад на этом спуске не сказал Бренну ни одного слова: и так было видно, что в Альт-Штойб лучше входить не строем. У нижней околицы стояли четверо. Один впереди, высокий, не сильно старше Конрада, с топором в опущенной руке. Не на изготовку. Просто в руке, как держат серп, идя с поля: только что работал и отложить не успел, а перед гостями не счёл нужным. Трое за ним, помоложе, без топоров, но с длинными ножами на поясах. Один держал в руке моток верёвки, два — пустые ладони. Бертил, идя у Лидара, прибавил Альт-Штойбу первый балл за то, что у них чётко: один говорит, трое держат поле. Конрад остановил Бергера в десяти шагах. Спешился. Шагнул вперёд. — Я капитан Конрад Брандт. Шварцхафенский гарнизон. Иду с разведкой по сильванской земле. От Мартина гёрренского — со словом. Он мне велел сказать, что послал гостей по делу о Хозяине. Высокий слушал, не перебивая. Топор в руке не пошевелился. — Слышу, — сказал он. — Я Йонас. У меня здесь староста. Пройдите за ворота, ставьте обоз там, где я покажу. Лошадей — на нижний выгон у воды, у нас другого нет. Сам сейчас не буду с вами говорить. Буду вечером. Сначала вы устройтесь. — Договорились, — сказал Конрад. Йонас обвёл взглядом по колонне, медленно, по одному человеку, начиная с Бергера. Дошёл до Бренна на четвёртой телеге. Дошёл до Геральда на третьей. Дошёл до Бертила у Лидара. — Гном тоже идёт, — сказал он. Не вопросом. — Краснолюд, — сказал Бертил. Йонас перевёл взгляд на Конрада, как будто Бертил говорил не с ним. — Гном тоже идёт, — повторил он Конраду. — Хорошо. У нас гном за столом был один раз, в третьей зиме, проездом из Каэдвена. Гнома мы тогда накормили. Этого накормим тоже. — Краснолюд, — сказал Бертил ещё раз, ровно, не повышая голоса. — Не гном. Йонас второй раз посмотрел на него, теперь уже на него самого, не на Конрада. — Гном, — сказал он. — Простая разница, краснолюд. Гном — это тот, кого мы накормим, потому что он гость. Если ты тут другой кто-то, то ты не гость, и я тебя не накормлю. Я тебя накормлю, потому что ты гном. Поэтому ты сегодня гном. Бертил смотрел на него три удара сердца. Прибавил Йонасу, в своей мысленной тетради, ровно один балл, не за то, что Йонас сказал, а за то, как он это сказал. Это был не оскорбительный «гном», какой звучит в имперском кабаке. Это был хозяйственный «гном»: место за столом, миска, порция. У Йонаса в голове «краснолюд» места за столом не имел. «Гном» — имел. Менять Йонас не собирался. Это можно было вынести. — Сегодня гном, — сказал Бертил. — Завтра разберёмся. Йонас впервые за разговор немного шевельнул углом рта. — Завтра, — сказал он. — Идите. Лагерь поставили у нижнего ручья, на нешироком выгоне между двумя ивами. Ручей был тёмный, медленный, не журчащий, с холодным дном; Бертил, подойдя к воде, наклонился, опустил палец, попробовал температуру. Вода была не зимняя, но и не той, что течёт с гребня. Это была родниковая вода, вышедшая снизу. Бертил отметил это в тетради: Альт-Штойб стоит на воде, и вода под ним идёт. Геральд устроился у телеги, не вылезая из-под брезента. На Альт-Штойбе он молчал больше, чем на Бирхене, и Бертил, проходя мимо, понял почему: у Геральда здесь было меньше работы, чем у него у Анны. Здесь Зигмар бы не нашёл, к кому повернуть голову. Здесь нужно было говорить с тем, у кого в руке топор. Конрад сел у тележной оси, развернул на колене карту, сделал на её краю две пометки. Бертил сел рядом, на низкий чурбачок. — Капитан. — Бертил. — Земля под Бирхеном уходит вглубь. Не быстро. На четверть пальца в год по моим срезам, но это последние полтора-два сезона, может быть, скорее. Колодец у Анны мутнеет третий год. Тут, в Альт-Штойбе, наоборот: вода подходит. Распадок сырой. Печи топят сырыми поленьями. У ручья дно холодное, родниковое, не верховое. Это не оскорбление земле, это её работа, и она работает. — Куда уходит из Бирхена? — В сторону башни. По уклону. — А сюда? — Сюда — снизу. Я не геолог по чужой земле, капитан, я по своему Махакаму. Но если у вас тут под холмом ходит большой пласт сланца, и пласт этот, скажем, треснул где-то под башней, и через эту трещину туда уходит сверху и вытекает снизу куда подальше — тогда в одном месте земля будет проседать, а в другом, у выхода, будет влажно. Это одна простая картина. Я не утверждаю. Я говорю, что одна простая картина так бы выглядела. Конрад молча кивнул. Сложил карту. — Это пока в тетрадку, — сказал он. — Не Йонасу. — Йонасу — нет. Они помолчали. У костра, который Бренн всё-таки в этом распадке велел развести (тут собаки не было, тут была другая глушь, глухая, не настороженная), солдаты грели руки. Двое поглядывали на Бертила. Один из них тихо сказал второму, не зная, что Бертил слышит: «Глянь, гном с капитаном сидит». Второй — ещё тише: «Не гном, краснолюд он». Бертил мысленно прибавил второму солдату балл и записал, чтобы запомнить лицо: Кёрбель. К вечеру Йонас прислал за ними мальчишку лет двенадцати. Мальчишка был в той же серой рубахе, что мальчишка у Мартина в Гёррене, но другой: этот не сидел верхом на жерди, этот двигался обычной деревенской рысцой, останавливался, говорил коротко, уходил. У Конрада спросил вежливо: «Капитан. Йонас зовёт. Капитана, отца имперского, гнома, десятника». Бренн оглянулся на Конрада. Конрад кивнул: пойдём вчетвером. Дом Йонаса стоял на верхней стороне улицы, на каменном цоколе, с высоким крыльцом. Внутри было темно, только два сальных огарка на длинном столе и красный угол у печи. По обе стороны стола стояли скамьи, заняты не до конца: справа от Йонаса сидели те самые трое от ворот, слева ещё двое, постарше, бородатые. Жена Йонаса, лет тридцати, ставила на стол котёл, не глядя на гостей; на повязке у неё под платком Бертил увидел узор: птица, не вышитая, а тканная в ткань. Этот узор он видел утром у Анны на одной из её скамеек, у двери. Птица была одна и та же. Это была Ингрид. Дочь Анны. Бертил кивнул ей коротко, как кивают своим. Ингрид кивнула в ответ, едва заметно, но кивнула, и Бертил понял, что Анна и сюда успела дать знать. Голубя ли она ещё одного выпустила, или у них тут с дочерью свой канал, Бертил не уточнил. Не его сегодня было дело. Йонас сел во главу. — Капитан, — сказал он. — Я вас слушал у ворот не во всё ухо. Сейчас во всё. Говорите по делу. — Я к вам с поручением от Мартина, — сказал Конрад. — От Мартина гёрренского. Он мне про вас сказал: упрямый, разговорится не сразу, передать пароль, что послал гостей по делу о Хозяине. — Этот пароль я услышал. — Он велел передать поклон. — Принял. — Дальше. Я иду по четырём деревням. Гёррен я прошёл. Бирхен прошёл. С вами говорю. Дальше — Мютцель. Я не следователь, я не охотник на ведьм, у меня двадцать пять конных и приказ бургграфа на лигу к башне не подходить. Это вам важно знать сразу, чтобы вы со мной не сговаривались о том, чего я делать не буду. Я приехал смотреть и слушать. Не больше. Йонас слушал ровно. Когда Конрад замолчал, он не сразу ответил. Налил себе из глиняного кувшина в свою кружку, отпил, поставил. — Капитан, — сказал он. — Вы у меня сейчас попросили честно, и я вам отвечу честно. У меня в Альт-Штойбе на осеннее равноденствие умер старый Ансгар, восьмидесяти трёх лет, отпустил по-божески. Это у нас, как у нас всегда. С землёй у нас порядок. Контракт по гёрренскому образцу мы с Хозяином тоже держим: летом он у нас был, взял что заведено, кровную плату взял у Хедвиг с пятого двора, она отлежалась, на восьмой день встала, у нас всегда быстрее, не знаю почему. Сейчас Хедвиг живёт, ругается с мужем, как обычно. Стук мы слышим, но слабо. У нас как у Мартина, как у Анны — у Хозяина что-то сломалось. Это всё, что у меня в эту сторону. Это та картина, по которой вы могли бы у меня сейчас спросить. — Спрашиваю. — Хорошо. — Йонас перевёл взгляд на двух бородатых слева от себя. Они оба слегка кивнули, не глядя на гостей. — Тогда я вам скажу другую картину. У меня в Альт-Штойбе двадцать восемь мужиков, что в состоянии поднять железо. Из них четырнадцать ходили со мной в позапрошлую весну на волка, что у нас тут на отарах три месяца кормился. Из тех четырнадцати восемь у меня сейчас под рукой. Если я их сегодня к вечеру подниму — они через два часа будут у моего крыльца, в кожаных тегиляях, у каждого топор или рогатина. Восемь. Плюс я. Плюс двое моих сыновей, старшему четырнадцать, младшему одиннадцать, но эти за конями. Это я говорю не для того, чтобы хвалиться. Это я говорю, чтобы вы понимали, кто перед вами и о чём я с вами говорить буду дальше. Конрад слушал. — Капитан, — сказал Йонас. — Мартин гёрренский — мой родственник по жене и мой друг по жизни. Я его уважаю. Я знаю, что он вам сказал утром, я знаю это потому, что он мне это голубем за вечер до этого передал, и в Гёррене у нас тоже свой человек есть. Мартин — терпит. Мартин — ждёт. Я Мартина в этом понимаю. Но я, капитан Брандт, не Мартин. Я в Альт-Штойбе двадцать второй год староста, и у меня здесь не один разговор, а двадцать восемь мужиков и сорок четыре души всего, и из них половина — мои родственники. И я вам, капитану из Шварцхафена, скажу прямо: я хочу к башне. И я хочу к башне с вами. Бертил мысленно положил на стол ещё одну заметку: «Йонас — не Мартин. Йонас просит наоборот того, о чём просит Мартин». Конрад молчал. — Дайте мне закончить, — сказал Йонас. — Я понимаю про вашу лигу. Я понимаю, что у вас приказ. Я не прошу вас под башню. Я прошу вас довести нас до подножия и постоять у подножия. С нами идут восемь моих и я. Мы поднимемся. Вы стойте. Если у меня там, в башне, никого не окажется — мы спустимся, я вам всё расскажу, что у меня там было перед глазами. Если в башне окажется Хозяин — я с ним поговорю, я знаю, что говорят Хозяину при встрече, у меня в роду один это умел. Если в башне окажется не Хозяин — я этому не Хозяину скажу одно слово, и если он на это слово не отзовётся как Хозяин, мы оттуда уйдём и башня станет ваша. Сделаем мы это завтра, послезавтра или после возвращения из Мютцеля — мне всё равно. Мне важно, чтобы вы у подножия стояли, и чтобы у меня за спиной была имперская дружина, а не один Альт-Штойб. Я в Альт-Штойб со ста двадцатью годами молчания за ним один это не понесу. Конрад дослушал. Не сразу заговорил. — Йонас, — сказал он, — я бы с вами туда пошёл, если бы у меня был на это приказ. У меня его нет. Приказ у меня — на лигу не подходить, и я с этим приказом из Шварцхафена вышел, и с этим приказом туда вернусь. Если я к вам с этим приказом нарушусь, мне в Шварцхафене больше не служить, и капитана у вас на восточной стене больше не будет; будет другой, какой пришлют, и какой придёт — мы оба с вами не знаем. Я приехал к вам без слова, что приведу армию. Я приехал к вам с тем, чтобы посмотреть и привезти увиденное графу. Граф у меня сидит в Вуртбаде, и решение про башню теперь его, не моё. Если решит идти — он пришлёт сюда не двадцать пять конных, а пять сотен пехоты, охотника на ведьм и две пушки. Это я вам обещаю как капитан гарнизона. Восемь ваших и я — это не та сила, которой берут башни, у которой за плечами сто двадцать лет молчания. Я бы с вами туда пошёл по-человечески; по-капитански — нет. Йонас слушал, опустив голову. Топор он давно уже положил на лавку рядом с собой; сейчас он положил на тот же топор ладонь. — Капитан, — сказал он. — Я ваше «по-капитански» понимаю. Я с этим спорить не буду. Но я вам скажу другое. Если граф ваш в Вуртбаде распорядится не идти — я в Альт-Штойбе со ста двадцатью годами молчания за спиной один не понесу всё равно. Я подниму мужиков и пойду без вас. И я хочу, чтобы вы это услышали от меня сейчас, при этих людях, чтобы вы потом, когда дойдёт до счёта, помнили, что вас я предупредил. Это всё, что я хотел вам сказать сегодня. — Услышал, — сказал Конрад. — Хорошо. Бертил, у которого с самого начала разговора в груди что-то стояло холодным комком, теперь почувствовал, как этот комок чуть сместился, не уйдя. Йонас был не из тех, кто заявляет, не подумав. Йонас в Альт-Штойбе двадцать второй год держал двенадцать дворов в распадке на родниковой воде, и если он сейчас говорил «подниму и пойду», это было сказано не для того, чтобы Конрад испугался, а для того, чтобы Конрад в Вуртбад это передал точно. Конрад это понял. Йонас это видел. Ужин они ели молча. Каша у Йонасовой жены, Ингрид, была хуже, чем у Анны: ячмень крупнее, шкварки горше, миска холоднее. Это было не неуважение. Это была Альт-Штойбовская кухня в Альт-Штойбовский вечер, и Бертил, привыкший к махакамским каменным мискам, отметил, что Альт-Штойб кормит так, как кормит мужиков перед выходом, а не гостей на ночлег. На прощание Йонас встал, прошёл за печку, вернулся. В руке у него был нож. Простой, длинный, в кожаных ножнах с потёртой пряжкой. Рукоять — из тёмного рога, без украшений. На пятке клинка, у самой гарды, Бертил увидел маленькое клеймо: три кружка, расставленные треугольником, и в каждом кружке точка. Не имперское. Не сильванское, какое Бертил видел на знаке у въезда в Гёррен. Какое-то третье. — Это, — сказал Йонас, — нож моего деда. Дед его получил от своего деда. Этим ножом, капитан, при нужде режут то, что встанет из башни, если в башне теперь не Хозяин. Этим — режут. Я не объясню, почему. У меня в роду одно знание шло мужской линией: что есть в нашей земле, что режется только этим ножом. Это не всё. Это редко. Но это есть. Возьмите. Если вам не пригодится — вернёте при возвращении. Если пригодится — не возвращайте. У меня для сыновей второй такой же лежит, я его выкую при следующей зиме у Хагена-кузнеца, у которого, кстати, и этот сделан. Род у Хагена, как и у меня, тоже не выборный. Конрад принял нож обеими руками. — Спасибо, Йонас. — Не за что, капитан. Бертил, выходя из дома последним, в дверях встретился глазами с Ингрид. Ингрид смотрела на него прямо, без испуга. И в её взгляде Бертил прочитал то, что Анна вчера, у себя в Бирхене, не сказала вслух, но передала с дочерью молча: «Если у нас в Альт-Штойбе мой Йонас пойдёт к башне один, моя мать в Бирхене этого не переживёт. Сделайте, чтобы он не пошёл один». Бертил Ингрид кивнул так, как кивнул Анне, коротко, как своим. Не пообещав, потому что обещать ему было нечего. Но услышав. Снаружи, в распадке, уже стояла глубокая сырая ночь. Звёзды Бертил различал плохо: распадок узкий, небо в нём виделось узкой полосой, и в этой полосе оно было чужое, как везде в эту неделю. Бертил, у которого свой счёт небу был выработан над махакамскими хребтами, над этим краем неба молча признал: ходить под ним он ещё не научился, и научится не скоро. Он пошёл к своему лагерю. У костра, в стороне от мужиков, Лидар уже спал стоя, прижавшись к стенке телеги, и второе ухо у него во сне работало по своим делам. — Завтра, Лидар, — сказал ему Бертил тихо, проходя. — Завтра — Мютцель. Лидар, не просыпаясь, чуть пошевелил вторым ухом.