Чужое солнце

К Мютцелю шли весь следующий день. Поднимались на восточный гребень не круто, а долго: тропа петляла по плечу холма, нигде не давая короткого пути, и Бертил, шагая у Лидара, по привычке считал шаги между поворотами, и поворотов было больше, чем шагов. Тропа здесь была не работа землекопа, не дело крестьянской лопаты, а наговор времени: люди ходили туда-сюда между Альт-Штойбом и Мютцелем, наверное, две сотни лет, и тропа уложилась за это время сама. Конрад с утра ехал молча. Нож Йонасова деда у него лежал в перемётной суме слева, и Бертил, шагая чуть позади и сбоку, замечал, что Конрад иногда машинально проверял эту суму ладонью. Не открывая, не доставая, просто ладонью, как проверяют, что вещь на месте, и идут дальше. — Не вернёшь, — сказал Бертил Лидару тихо. Лидар прижал ухо. — Не вернёшь его, потому что он пригодится, — добавил Бертил, скорее себе, чем мулу. — Или ты пригодишься ему, что одно и то же. Лидар, который и в этом разговоре, как обычно, был сообщником лишь наполовину, второе ухо подержал прямым. К Мютцелю подошли к концу дня, когда солнце уже коснулось дальних холмов и стало похоже на медный диск, медленно опускаемый в воду; небо к востоку лежало низкое, серое, без блеска. Мютцель открылся вдруг, без перевала: он стоял в полого вытекающей низине между гребнем и лесом, и заметить его удавалось ровно тогда, когда тропа выходила из-за последнего поворота. Восемь дворов. Не двенадцать, как Альт-Штойб, и не девятнадцать, как Гёррен; восемь. Из них один с провалившейся кровлей, давно, мхом заросло. Остальные семь — низкие, длинные, под общей кровельной линией, как держатся деревни, что веками сидят с одного бока друг к другу. И лес. Лес стоял в шагах пятидесяти от крайних дворов. Не дуб-вяз-сосна, как в Бирхене или у Альт-Штойба; здесь лес был другой. Высокий, тёмный, с прямыми стволами, кажется, ель, и кажется, не та ель, что у Бертила в Махакаме. Подлеска у этого леса почти не было. Кромка стояла плотной чёрной стеной, и в этой стене Бертил, посмотрев один раз, заметил то, чего у двух предыдущих деревень не заметил у их лесов: тишина. У леса в Бирхене птицы были. У леса у Альт-Штойба тоже, негромкие, но были: Бертил их слышал ещё утром на тропе. У леса у Мютцеля птиц не было. Он прислушался ещё раз, остановившись. Не было. Лидар, привыкший за два дня к остановкам хозяина, встал терпеливо. Колонна продолжала спуск. — Лидар, — сказал Бертил негромко. — Не нравится мне их лес. Лидар на это ответить не мог, потому что мулы своего отношения к чужим лесам прямо не выражают, но второе ухо у него медленно, нехотя, отвернулось от леса в сторону деревни. — И тебе не нравится, — сказал Бертил. — Молодец. На крыльце среднего двора их ждал старик. Лет ему было за семьдесят, может, ближе к восьмидесяти. Сухой, как чердачное дерево. Лицо у него было длинное, без щёк, с глубокой складкой по горизонту лба. Бороды не было. Седые волосы аккуратно подстрижены под скобу. Стоял он не подпираясь, без посоха. Рядом, на крыльце, лежала кошка, большая, рыжая, толстая, не молодая. Кошка на колонну подняла голову, посмотрела, опустила обратно. Старик колонну не приветствовал. Стоял. Конрад остановил Бергера. Спешился. — Я капитан Конрад Брандт. Шварцхафенский гарнизон. — Слышу, — сказал старик. — Альбин. У меня в Мютцеле староста. Заходите. Это «заходите» он сказал так, как говорят «дождь идёт, под навес»: без интереса. Бертил сразу прибавил Альбину в своей тетради один балл и один минус: балл за краткость, минус за то, что краткость эта была не уважительная, а ленивая. Стояли только трое из их: Конрад, Геральд, Бертил. Бренн остался у колонны: лагерь ставить на западной околице, лошадей на пустошь между деревней и тропой, ни в коем случае не у леса. Это Бренн понял сам, без слова от Конрада. Альбин повернулся, не глядя, и вошёл в дом. Они пошли за ним. В доме было неожиданно чисто. Не как у Анны, у которой чисто было от женской руки, и не как у Йонаса, где чистота была от привычки готовиться к выходу. Здесь чисто было от того, что вещей было мало. Длинный стол, две лавки, печь, в углу прялка, на стене — ни рамки, ни листка. Один деревянный крест над печью, грубо вырезанный, потемневший. Не зигмаровский, не альтдорфский. Просто крест. Жены у Альбина в комнате не было видно. Бертил перевёл взгляд на угол, потом на печь, потом на полати: Альбин жил один. Кошка пришла за ним в дом, легла под печь. — Садитесь. Сели. Конрад напротив Альбина, Геральд рядом с Конрадом, Бертил с краю, у двери, откуда было видно во двор и в окно на лес. — Меня Мартин гёрренский к вам прислал со словом, — сказал Конрад. — Он велел передать, что послал гостей по делу о Хозяине. Альбин его выслушал не торопясь. Кивнул один раз, в конце. — Хозяин, — повторил он. — Хорошо, что вы пришли. Я этого слова с весны ни от кого не слышал. — С весны? — С весны. Мы тут о Хозяине, господин капитан, говорим один раз в полгода — на летнее солнцестояние и на зимнее, когда он приходит. Между этими разами имя его никто не произносит, не потому что нельзя, а потому что незачем. Зачем имя про того, кто два раза в год бывает. У Мартина гёрренского с Хозяином ближе. У нас — дальше. У нас тут сто двадцать лет так: дали что положено, ушёл, на полгода всё. — Этим летом он приходил? — Приходил. — Альбин посмотрел в сторону, на печь, вспоминая. — На восемнадцатый день шестого месяца. Принёс ему сыр, овцу, молока в кадке. Кровную плату взял у Лизбет, очередь её была, у моей же двоюродной по сестре, которой пятьдесят семь. Лизбет отлежалась. Через двенадцать дней встала. До сих пор живёт. Я её сегодня к ужину звал, но она ноги моет, придёт после. Геральд, сидевший рядом с Конрадом, едва заметно опустил плечи. У Альбина — как было. У Альбина пока не сломалось. — Стук, — сказал Конрад. — Слышали? — Стук? — Альбин повторил это слово, словно пробуя, к чему его дают. — Стук, который идёт от башни. — Башня далеко, господин капитан. До башни от меня по тропе через четыре долины, четырнадцать-пятнадцать вёрст, ходить туда я лет двадцать как не хожу. И не слышу. У меня тут стук — это печь, кошка, и лес. Из этих трёх стуков печь я знаю, кошку я знаю, лес — другая речь, и в этой речи стук не различишь. Что у Мартина гёрренского теперь от башни стук — я об этом узнаю сейчас от вас. У нас не слышно. — А осенью? — сказал Конрад. — На равноденствие в этом году у вас кто-то умер? — На равноденствие, господин капитан, — сказал Альбин, — у меня в Мютцеле один в этом году не умер. Он сказал это так же, как сказал «приходил», как сказал «слышу». Без нажима. — Кто? — спросил Конрад тише. — Эдгар, — сказал Альбин. — Семь лет назад ушёл в лес. Утром в лес, вечером не вернулся. Мы его искали два дня. На третий день перестали. Было ему пятьдесят два года, два сына, четыре внука. С того дня Эдгара тут считают пропавшим, не мёртвым, потому что у нас в Мютцеле для пропавших — отдельный счёт. Эдгар у нас в этот счёт записан. На осеннее равноденствие у нас в Мютцеле всегда умирает кто-то из тех, кто пропал. Не из живых — из тех, кто пропал. На равноденствие приходит весть. Сосед слышит во сне, или жена пропавшего видит. Это у нас, господин капитан, как у Мартина старики осенью умирают: всегда. В этом году весть не пришла. Бертил, у которого второе ухо всю эту фразу работало в сторону окна, медленно повернул голову к Альбину. Конрад тоже. — Семеро таких у меня в счёте, — продолжил Альбин ровно. — За двадцать лет. Все из леса. По одному в год, в разные года, через разные сроки. На каждое равноденствие из этих семи кто-то приходит во сне. В этом году не пришёл ни один. Это, господин капитан, у меня в Мютцеле то самое, что у Мартина в Гёррене «никто не умер». У меня — никто не пришёл. Из тех, кто пропал. Геральд за столом тихо сказал по-имперски: — Господи Зигмаре. Альбин на Геральда посмотрел. Не неприязненно, без обиды. Так смотрят, когда в своём доме слышат чужое имя. — Отец, — сказал Альбин, — у нас тут Зигмара триста лет не произносят. У нас Хозяин был. У нас лес есть. Зигмар у вас — пусть он у вас. Я не обижусь, если у меня в доме вы его при себе подержите. — Подержу, — сказал Геральд тихо. — Хорошо. Альбин повернулся к Бертилу. — Маленький с тобой пришёл, капитан, — сказал он не Конраду, а как бы в воздух. — Я видал гнома один раз в жизни. У этого глаза не гномьи. Этот — не гном. Бертил внутри что-то перевернулось. Не до конца, не радостью, но повернулось. — Краснолюд, — сказал он. — Из Махакама. — Краснолюд, — повторил Альбин. Не как поправил себя. Как принял. — Не маленький. Извини. Я тебя по росту назвал. — По росту я мал, — сказал Бертил. — По годам мне за сорок. — По годам ты молодой, — сказал Альбин. — Я твою породу знаю. У вас сорок — это как у нас двадцать пять. Бертил прибавил Альбину три балла сразу: за «глаза не гномьи», за «извини», за «вашу породу знаю». Минус ушёл, балл от первого остался, плюс три. Чистый плюс четыре. Это уже было что-то. Они помолчали. Кошка под печью замурлыкала. — Господин Альбин, — сказал Конрад. — У вас в лесу — кто пропадает? Альбин не ответил сразу. Помолчал, переложив правую руку на левую. Посмотрел в окно. На лес. — У нас в лесу, — сказал он, — кто-то живёт. Я этого слова сильнее не скажу. Я в это слово вложил всё, что у меня есть. Кто. То. Что. Не знаю. Не зверь — мы наших зверей знаем, медведя у нас тут давно не было, рысь была года три назад, ушла. Не человек — людей у нас в Сильвании не так много, и тех, что есть, мы по голосу знаем за полверсты. Кто-то. Когда наш в лес уходит и не возвращается — это к ним. Когда у нас плохая зима и в марте свет долго не приходит — это от них. Я этого слова не говорю в деревне, я его сейчас сказал вам, потому что Мартин гёрренский прислал с гостями по делу о Хозяине, а я к этому делу прибавляю, что у меня в Мютцеле дело своё, и оно не про Хозяина, и оно у меня в этом году тоже сломалось. — Сломалось как? — Раньше они уносили. Теперь не уносят. Эдгар у меня в этот год не пришёл во сне. Я думаю, потому что он у них уже там не там, где был. У них там что-то стало по-другому. Как у Хозяина, я думаю, у них тоже что-то. Конрад медленно вдохнул. — Я могу сходить к опушке? — сказал Бертил. — Один. Не в лес. К опушке. Посмотреть глазами. — Можешь, — сказал Альбин. — Я с тобой пошлю мальчишку. Не для того, чтобы за тобой смотрел. Для того, чтобы лес тебя сам увидел не одного. У нас если в лес чужой один идёт — он лес тревожит. Если с нашим — лес считает, что вместе. Мальчишка, оказывается, всё это время стоял у дверного косяка снаружи. Лет двенадцать, как у Йонаса. Серая рубаха, без шапки. Лицо неприметное. Кивнул Бертилу. — Лебрехт, — сказал Альбин. — Внук. — Идёмте, Лебрехт, — сказал Бертил. Они вышли. Лидара Бертил оставил у телеги, сказал Бренну: пятнадцать минут. Бренн кивнул и сел на жердь. Опушка была в восьмидесяти шагах. Подходили медленно. Лебрехт шёл впереди, Бертил за ним, как Лебрехт шёл, не по тропе, а по чуть скошенной траве сбоку от тропы. Бертил это сразу отметил. Тропа есть, по тропе не идут. В пяти шагах от первого ствола Лебрехт остановился. — Дальше я не иду, — сказал он. — И ты не иди. На землю не наступай за этой травой. Смотри отсюда. Бертил остановился. Под ногой у него была примятая жёлто-зелёная трава, обычная сильванская осенняя. Дальше, за тонкой полосой травы, начинался моховой ковёр. Мох был тёмный, плотный, чёрно-зелёный. На мху, в полутора шагах от Бертила, были следы. Три отпечатка, едва вдавленные, в моховой подушке. Не сапог. Не нога без сапога. Не звериная лапа. Каждый отпечаток — продолговатый, узкий, размером в ладонь взрослого человека, с лёгким сужением к одной стороне. На мху три эти узких пятна шли в ряд, на расстоянии в шага полтора друг от друга. Уходили в лес. Бертил наклонился, не наступая. Мох под отпечатком был не сминаемый, не вырванный, а слегка приподнятый по краям, как наутро после одного тёплого шага. На третьем отпечатке, у того конца, что был ближе к лесу, в моховом узоре Бертил различил один-единственный обронённый предмет. Маленький, не больше ногтя, тёмный, не круглый и не прямоугольный, листок, как будто, не имперского дерева, не сильванского, со странным жилкованием. — Брать? — спросил Бертил Лебрехта тихо. Лебрехт коротко покачал головой. — Не брать. Они увидят, что у них с земли ушло. Бертил выпрямился. Постоял ещё. Лебрехт за плечом дышал ровно, не торопил. — Часто такие? — спросил Бертил. — Раз в две-три недели, — сказал Лебрехт. — Иногда два раза. Иногда полгода нет. В этот месяц — четыре раза. Прошлый — два. Этой осенью у них чаще. — Расстояние одинаковое. — Всегда. Полтора шага. Не меньше, не больше. Они так ходят. — Сколько у них в шаге, как у тебя? Лебрехт коротко повёл плечом. — Дальше, — сказал он. — То есть выше тебя? — Или длиннее. Бертил это в тетрадь себе уже не клал, он это нес в руке. Длиннее. На лес он ещё один раз посмотрел: чёрная стена тонких ровных стволов, низкий мох под ногами, ни одной птицы. — Спасибо, Лебрехт. — Не за что, — сказал мальчик. — Дед сказал — провожу. Они вернулись к деревне той же тропой сбоку от тропы. У крыльца Альбина Конрад с Геральдом уже стояли. Альбин тоже стоял; кошка вышла за ним, села у его ног. — Видел? — сказал Альбин. — Видел. — Расскажешь капитану по дороге, — сказал Альбин. — Я знаю, ты ему расскажешь. Я бы тебе ещё одно сейчас сказал, но не скажу. Потому что если я скажу — я тебе скажу так, как у меня в голове, а у меня в голове это лежит триста лет, и в чужой голове оно ляжет не так. Лучше пусть в твоей голове это сложится само из того, что ты увидел. У тебя сложится правильнее. — Спасибо, — сказал Бертил. — Не за что. — Альбин повернулся к Конраду. — Капитан. У меня к вам последнее. Если в Шварцхафен будете писать, и если вашему графу в Вуртбад тоже будете писать — про Мютцель напишите коротко. У нас тут восемь дворов. Нам много не надо. Нам надо, чтобы про нас знали, что мы есть, и больше ничего. Если вы напишете про нас длинно — кто-то когда-то соберётся к нам ехать. К нам ехать — это уже не Мютцель. Мне в Мютцеле сидеть на крыльце ещё лет десять, и я хотел бы досидеть в Мютцеле, а не в каком-нибудь имперском новом названии. Это всё. — Напишу коротко, — сказал Конрад. — Спасибо, господин капитан. — Не за что, господин староста. Они ночевали на западной околице, как договорились с Бренном, не зажигая огня. Бертил у Лидара постелил себе в телеге, под её брезентом, и долго лежал, глядя через щель брезента на тёмное небо. В какой-то момент он сел и посмотрел на лес ещё раз, через щель, не выходя. Лес стоял как лес. У самой его кромки, на той полосе примятой травы, где они с Лебрехтом стояли днём, в темноте Бертил различил тень. Высокую, тонкую, неподвижную. Тень стояла там не секунду, не две: Бертил насчитал до сорока. На сорок первом счёте моргнул один раз, не отрывая глаз. Тени не стало. Бертил постоял на коленях ещё минуту. Потом лёг. «Лидар, — сказал он мысленно. — Не нравится мне их лес.» Лидар во сне, под телегой, второго уха не повёл. Лидару Мютцель тоже не нравился, но Лидар, в отличие от хозяина, на этом не настаивал. Из Мютцеля в Гёррен возвращались полтора дня. Шли быстрее, чем туда: Конрад уже не останавливался у каждой деревни, обратный путь вёл по верхней тропе через одну долину наискось, минуя Альт-Штойб и Бирхен стороной. У Альт-Штойбовского поворота Конрад придержал Бергера, постоял с минуту, глядя вниз, в распадок, где между двумя гребнями лежал белёсый дымный полог. Не спустился. Тронул коня дальше. Бертил, шагавший у Лидара, этот несделанный спуск отметил и в тетрадь к себе положил отдельной строкой: капитан помнит про Йонаса и про то, что Йонас сказал. Капитан это везёт. Всю дорогу Бертил, по краснолюдьей привычке не путать мысли, складывал свою тетрадь набело. Получалось так. Четыре деревни. У каждой Хозяин. У каждой контракт сто двадцать лет. И у каждой своя поломка, и поломки эти лежали не в ряд, а лесенкой, и лесенка эта вела сверху вниз, от ближнего к башне к дальнему. У Гёррена, ближе всех: Хозяин на осень не пришёл, никто не умер, кого должно было; стук сильнее всего; двое младенцев в Кляйн-Гёррене не растут и не умирают; гонец не вернулся. У Бирхена, чуть дальше: летняя плата, Айке, не встала четвёртый месяц; осенний старик умер как положено; стук слабее; лес подвинулся на двадцать шагов; колодец мутнеет; земля под обочиной уходит вглубь, к башне. У Альт-Штойба, в стороне и в распадке: контракт пока цел, плата отлежалась, старик умер как всегда; стук еле слышен; вода не уходит, а подходит снизу; и человек там, Йонас, с дедовским ножом и с восемью мужиками наготове. У Мютцеля, дальше всех: про Хозяина почти забыли, контракт цел, плата отлежалась; стука не слышат вовсе. Зато у них своё, не Хозяиново: пропавшие в лесу в этот год не пришли во сне; лес без птиц; на мху следы в полтора шага, узкие, длинные; и тень у кромки, которую Бертил насчитал до сорока. Бертил это всё в голове разложил и посмотрел на разложенное как на породу в свежем срезе: не на то, что блестит, а на то, как лежат пласты. Пласты лежали скошенно. Все в одну сторону. К башне сверху уходила земля; от башни наружу слабел Хозяин; и там, где Хозяин слабел сильнее, было хуже, а там, где он держался, было пока тихо; но и в самом дальнем углу, у Мютцеля, где Хозяина почти не знали, в этот же год сдвинулось другое, лесное, не Хозяиново, и сдвинулось туда же, в нашу сторону. «Не один камень, — сказал Бертил мысленно Лидару, который шёл рядом и был, как всегда, сообщником наполовину. — Жила. Одна жила, длинная, и она треснула. Хозяин на ней сидел пробкой. Пробку повело. Где повело сильнее, там потекло. У Мютцеля не Хозяина пробка, у Мютцеля своя, лесная. Её тоже повело. В тот же год.» Лидар на это прижал одно ухо. Второе оставил прямым. У Бертила это засчиталось за согласие. В Гёррен вошли на закате второго дня. Гёррен встретил их так же, как встречал в первый раз: тихо, без собак, из-за приоткрытых ставней. Только у самой околицы, у столба со знаком-каплей, на верхней жерди опять сидел мальчик. Тот самый. Бертил, проходя мимо, посмотрел на него снизу вверх. Мальчик посмотрел на Бертила. Не улыбнулся в этот раз, но и не отвёл глаз, проводил, поворачивая голову, пока Бертил с Лидаром не прошли весь въезд. Бертил эту повёрнутую голову положил в правую страницу тетради, к дубу и сланцу, не понимая её, не выбрасывая. Мартин ждал у ворот своего двора. Не на крыльце, как Анна; не с топором, как Йонас; не стоя без посоха, как Альбин. Просто у ворот, в той же чёрной куртке. — Вернулись, — сказал он. — Вернулись, — сказал Конрад. — Все? — Все. Мартин коротко наклонил голову. На большее, при колонне, при солдатах, он себе воли не дал. — Господин капитан, — сказал он. — Вам бы сесть и писать. Вы три деревни в голове несёте, такое долго не лежит, потечёт. У меня в доме стол есть, лучина есть, угол тихий. Геральд вам поможет, у него рука писчая. Я вашего краснолюда у себя отдельно займу на час, чтобы он вам под руку не говорил, пока вы пишете. Потом он вам доложит чисто. Конрад посмотрел на Мартина. Потом на Бертила. Это была не просьба про стол. Это Мартин при всех, ровным голосом про лучину, попросил Бертила к себе одного. Конрад это услышал. Бертил видел, что услышал. — Хорошо, — сказал Конрад. — Геральд, бумагу. Геральд полез в третью телегу за своим коробом. Мартин повёл Бертила не в дом. Он повёл его за дом, через огород, к тому же низкому сараю с одностворчатой дверью, где в прошлый раз говорил с Конрадом. У изгороди опять стоял жёлтый огонёк фонаря. Бертил отметил: тот же угол, тот же фонарь. У Мартина было заведено говорить главное здесь, а не в доме. В сарае Мартин дверь притворил, но не запер. Сел на низкий чурбак у стены. Бертилу показал на второй, напротив. — Садись, краснолюд. Бертил сел. — Я знаю, что ты видел больше капитана, — сказал Мартин без подхода. — Не потому что капитан плох. Капитан хорош. Капитан видит то, что должен видеть капитан: где встать, кого послать, что графу написать. Ты видишь породу. Я тебя на въезде в первый раз увидел и сразу понял, что ты из тех, кто на землю смотрит снизу, а не сверху. Я сам такой. Поэтому я тебя сюда привёл, а не его. Расскажи мне, что у тебя сложилось. Не капитанское. Твоё. Бертил рассказал. Коротко, по-краснолюдьи, не путая. Про Айке и про то, что в Бирхене летняя плата не встала четвёртый месяц. Про лес у Бирхена, что подвинулся на двадцать шагов, и про колодец, что мутнеет, и про сланец под обочиной, что уходит вглубь. Про Альт-Штойб, что цел, и про Йонаса с ножом, и про клеймо на ноже: три кружка с точками, ни имперское, ни сильванское. Про Мютцель: про то, что у них Хозяина почти забыли, и про то, что у них пропавшие в этот год не пришли во сне, и про следы на мху в полтора шага, узкие, длинные, и про тень, которую он насчитал до сорока. Мартин слушал, не перебивая. Лицо в свете фонаря с изгороди было серое, ровное. Когда Бертил кончил, Мартин долго молчал. Потом сказал: — Ты сложил правильно. — Я не сложил, — сказал Бертил. — Я разложил. Сложить — это уже не моё. Сложить — это, наверное, твоё. Мартин посмотрел на него. Кивнул. — Тогда я тебе доскажу одно, — сказал он. — Не капитану. Тебе. И ты решишь сам, нести это капитану или нет. Я тебе это отдаю в руку, как отдают вещь, за которую потом отвечает тот, у кого она в руке. Возьмёшь? Бертил посмотрел на него три удара сердца. — Скажи сначала, — сказал он. — Потом я скажу, беру или нет. Краснолюды так. Мы вещь сначала смотрим, потом берём. На слово закрытый мешок не берём, даже у тех, кому верим. Мартин впервые за разговор шевельнул углом рта. — Правильно, — сказал он. — Хорошо. Тогда смотри, мешок открыт. Он помолчал, собирая. — Хозяин нас держит сто двадцать лет, — сказал Мартин. — Это все знают, и я капитану это сказал. Чего я капитану не сказал — Хозяин нас не только держит. Хозяин нас ещё и закрывает. С востока, от леса, от того, что у Альбина в Мютцеле в лесу, и от того, что дальше за лесом, в глубине Сильвании, откуда к нам сюда столетьями не доходило ничего, потому что между нами и тем — он. Стригой в башне берёт у нас молоко, сыр, овцу и кровь — да. И за это сто двадцать лет ни один из тех, кто длиннее человека и ходит в полтора шага, к нам в Гёррен с востока не пришёл. Ни разу. Альбину в Мютцеле повезло меньше: он от Хозяина дальше всех, у него лес у крыльца, и у него семеро пропало за двадцать лет. У нас — никто. Потому что мы под Хозяином. Хозяин — плохой. Но Хозяин — наш забор. И забор сейчас валится. Ты это сам разложил по своим пластам, я только называю. Бертил сидел, не двигаясь. — Это первое, — сказал Мартин. — Второе тяжелее. У Хозяина есть имя. Я капитану сказал, что имя есть, что оно длинное и не наше, и что я его не назову. Капитану я этого не соврал. Я ему недосказал. Имя это я знаю не понаслышке. Я его могу произнести. Меня ему научил Бенедикт-старый, дед Курта, тот, что под камнем с двумя крестами, когда мне было лет семь, перед тем как ему умереть. Он мне его передал, как передают ключ от того, что лучше не открывать. У нас в Гёррене всегда один человек это имя держит. После Бенедикта — я. После меня — я ещё не решил кто, и это у меня сейчас болит сильнее всего остального. — Зачем держать имя, — сказал Бертил тихо, — если его нельзя называть? — Затем, что один раз — можно, — сказал Мартин. — Один раз в жизни держащего. Имя зовёт. Если Хозяин уйдёт совсем — не ослабнет, а уйдёт, и забор упадёт весь — тогда тот, кто держит имя, выходит к башне и зовёт. И Хозяин возвращается. Или приходит то, что встанет на его место и будет нас держать дальше. Никто не знает, что именно придёт на зов. Известно только, что зов работает, и что назвавший после этого Гёрреном больше не будет. Он назвал чужое имя вслух, он его впустил, он за него теперь отвечает. В деревне ему руки не подадут. Он уходит. Бенедикт-старый имя держал и не назвал, потому что при нём забор стоял. Он унёс невыкрикнутое имя с собой под камень. Я хожу к этому камню не потому, что он Куртов дед. Я хожу к нему потому, что он единственный до меня, кто знает, что это такое — носить в кармане слово, которым нельзя пользоваться, пока совсем нельзя не пользоваться. В сарае стало очень тихо. Снаружи, со стороны дома, доносился ровный, едва слышный скрип: Геральдово перо. Конрад писал графу. — И ты, — сказал Бертил, — думаешь, что время пришло. — Я думаю, что время приходит, — сказал Мартин. — Не пришло. Приходит. Я не хочу назвать. Я двадцать четыре года староста и пятьдесят лет гёрренец, и если я назову, я перестану быть и тем, и тем в один вздох, и моя сестра меня у себя за столом больше не увидит, и жена со мной из Гёррена не пойдёт, потому что ей тогда тоже нельзя будет. Я это имя назову только тогда, когда другого ничего не останется. Я тебе говорю это, краснолюд, не для того, чтобы ты нёс это капитану. Капитану нужно знать, что у Хозяина сломалось и что забор валится — это неси, это его, это для графа. А вот что у забора есть сторож, и сторож этот — я, и что у меня в кармане лежит то, чем я однажды могу всех нас или спасти, или кончить, — этого графу в бумагу не клади. Это не графово. Граф решит про пять сотен пехоты и две пушки. Это правильно, пусть решает. Но имя — не графово. Имя — гёрренское. Я тебе его в руку отдал не чтобы ты его нёс, а чтобы оно в мире было ещё в одной голове, не только в моей. На случай, если со мной до зимы что-нибудь. Бертил долго молчал. — Беру, — сказал он наконец. — Мешок я посмотрел. Беру. Капитану — про забор и про то, что валится. Про сторожа и про карман — нет. Это твоё. У краснолюдов, Мартин, есть на это правило. Чужой клад не выдают, даже своему капитану. Особенно своему капитану. Капитан — он по долгу обязан доложить выше. Я — не по долгу. Я по слову. Слово плотнее долга. Долг кончается с отставкой, слово не кончается. Мартин посмотрел на него долго. — Я слышал, что краснолюды так, — сказал он. — Не верил до конца. У нас тут про вас мало знают. — Знают «гном», — сказал Бертил. Сказал ровно, без обиды, но и не пряча, что неделя у него за плечами вышла длинная. Мартин не сразу ответил. — Я был в Свельнице, — сказал он. — Двадцать лет назад. По церковным делам, ещё при старом отце Стефане, я тогда возил в Свельницу гёрренские бумаги, потому что у нас своего грамотного не осталось, а в Свельнице был приход. Я там пробыл неделю. В Свельнице тогда зимовала артель. Из горы. Не из Махакама, с другой горы, имени я не запомнил, у них имя было не такое, как ваше. Гномы. Я их видел всю неделю, каждый день, они в Свельнице чинили мост и кузню. Я с ними не говорил, я мал был для разговора, мне в руки тогда только бумаги доверяли. Но я их видел. Близко. Он помолчал. — Ты на них не похож, — сказал Мартин. — Совсем. Я в первый день, как ты на въезд вошёл, это понял. У гнома лицо закрытое, как ставня. Гном на тебя смотрит и считает, во что ты ему обойдёшься. У тебя лицо тоже считает, я вижу, ты всё время считаешь, у тебя это на лбу. Но ты считаешь не во что я тебе обойдусь. Ты считаешь, чего я стою. Это другое. Гном считает цену. Ты считаешь вес. Я двадцать лет назад видел тех, кто считает цену. Ты — не из них. Я в деревне говорить «краснолюд» не стану, наши не поймут, скажу «гном», как все. Но между нами здесь, в сарае, я тебе говорю один раз и больше повторять не буду: ты не гном, Бертил Гримсби. Я знаю разницу. Я её видел. Бертил сидел на чурбаке напротив, в сером свете фонаря с изгороди, и впервые с тех пор, как перешёл межу, за Гёррен, за Бирхен, за Альт-Штойб, за Мютцель, за всех Анн, Йонасов и Альбинов, за весь этот длинный счёт с минусами и баллами, у него внутри то холодное, что стояло там с первого дня, не ушло, но стало на ширину пальца легче. — Спасибо, Мартин, — сказал он. — Не за что, краснолюд. Они посидели ещё немного. Потом Мартин встал. — Иди, — сказал он. — Капитан скоро допишет. Ты ему доложишь чисто. Что нести — ты теперь знаешь сам. Я в это больше не вмешиваюсь. С этой минуты это твоё, не моё. Бертил вышел из сарая в огород. Было уже совсем темно; фонарь у изгороди догорал. Со стороны дома сквозь окно был виден свет лучины и две согнутые над столом тени: длинная — Геральда, прямая — Конрада. Перо ещё скрипело. Бертил постоял в темноте огорода с минуту. В раскрытой ладони, не в кулаке, как держат вещь, за которую теперь сам отвечаешь, он подержал то, что Мартин ему отдал, и решил, как решают краснолюды: один раз, без второго возврата к решению. Про забор — капитану. Про сторожа и карман — нет, никогда, никому, в землю. Он пошёл к дому. Поднялся на крыльцо. Толкнул дверь. Конрад поднял голову от стола. Лицо у него было то, какое у людей бывает на середине длинного письма, когда они уже не помнят, в этой комнате они или там, про что пишут. — Бертил, — сказал он. — Садись. Докладывай. Бертил сел на лавку напротив. Геральд приготовил чистый лист, обмакнул перо. — Четыре деревни, — сказал Бертил. — Начну с дальней, с Мютцеля, и пойду к нам. Так у меня в голове лежит ровнее. И начал докладывать то, что было капитанское. Чисто, по пластам, не путая. А то, что было гёрренское, осталось у него в раскрытой ладони, и ладонь он не сжал и не показал, и Геральдово перо об этом не узнало.