Крах системы

Он склонился ниже, давая омеге время привыкнуть к тому, что сейчас произойдёт — или не произойдёт, если Флинс снова начнёт вырываться. Пальцы Рери всё ещё скользили по его груди, поглаживая, успокаивая, очерчивая выступающие ключицы. Альфа перехватил его узкую, дрожащую ладонь и поднёс к губам. Он поочерёдно поцеловал каждый палец мужа. Не ожидавший ничего подобного, Флинс широко распахнул глаза, почувствовав, как дыхание сбилось. Рери, не прерывая поцелуев, смотрел на него так пристально, что омега невольно отвёл взгляд, не в силах выдержать эту обжигающую близость. Тогда альфа другой ладонью нежно провёл по его щеке, едва касаясь подушечками пальцев и стирая большим пальцем остатки слёз. Кожа Флинса горела под его рукой, и он почувствовал, как омега, всё ещё не доверяющий до конца, чуть подаётся навстречу, ведомый инстинктом. Флинс смотрел на него снизу вверх, и в его глазах читалась мучительная борьба, которая ещё не закончилась. Он хотел верить так отчаянно и безнадёжно, как никогда в жизни, но вера — это роскошь, которую он не мог себе позволить. Хотя скоро остатки разума снесёт пеленой течки, и ему станет плевать, кому отдаваться. Рери прижался губами к его шее, где под тонкой кожей бился пульс. Влажные, горячие дорожки поцелуев заскользили по ключицам, к выступающей ямочке между ними. Перед глазами Флинса начало темнеть от накрывающей волны чистого, незамутнённого желания. Его тело выгибалось навстречу и позвоночник становился дугой. Руки, до этого беспомощно комкавшие простыни, вцепились в плечи Рери, притягивая его ближе и требуя большего. С губ сорвался тихий, сдавленный стон, который он так долго пытался подавить. Альфа приподнялся на локтях, нависая над омегой, и их взгляды снова скрестились. Воздух между ними стал пропитанным смешавшимися запахами. Он дышал тяжело, сдерживая себя из последних сил, и его глаза с расширенными зрачками смотрели на омегу с неконтролируемой жаждой. Ещё немного и она превратятся в животных, осталось самую малость. Флинс, глядя на него, чувствовал, как внутри поднимается волна, которую он так долго пытался запрудить. Ему было страшно и стыдно за свою влажную, безвольную готовность и то, как тело предаёт разум. Но прежде чем эта мысль оформилась во что-то осязаемое... Рери не дал ему завершить. Он накрыл его губы своими, и язык альфы проник внутрь, сплетаясь с его языком. Каждое влажное, горячее движение отдавалось в теле Флинса новой волной дрожи. Рери пил его дыхание, стоны со всхлипами — и одновременно его рука скользнула вниз, где влага уже пропитала простыни насквозь. Пальцы коснулись самого уязвимого места и Флинс выгнулся дугой, хватая ртом воздух, захлёбываясь в ощущениях. Уже одурманенный и потерянный в этом мареве, омега сам тянулся к нему. Его руки поднялись и обвили шею альфы, притягивая ближе. Пальцы зарылись в светлые растрёпанные волосы Рери, вызывая мурашки по всему телу, сжали их, чуть оттягивая, на что альфа ответил низким, грудным стоном. Их губы встречались в пьянящем действие и расходились, чтобы через мгновение найти друг друга под другим углом и с иной интенсивностью. Рери целовал его верхнюю губу, затем нижнюю, переходил на уголок рта, где ещё не высохли слёзы, слизывал их, чувствуя на языке соль чужой боли и обещая себе, что больше никогда не станет её причиной — громкое заявление. Флинс отвечал всё смелее и его язык скользил по губам, зубам, нёбу. Их феромоны смешивались в такой одуряющий коктейль, что воздух в спальне стал осязаемым. Запах Флинса обволакивал Рери, проникал в каждую клетку его тела, заставляя сердце биться быстрее. В свою очередь Рери стремился успокоить омегу и усмирить страхи, чтобы хоть как-то облегчить его терзания. Они дышали друг другом в буквальном смысле, и каждый вдох был полон чужого присутствия. Альфа оторвался от его губ и принялся покрывать поцелуями его лицо — лоб, виски, скулы, подбородок. Его ладони тем временем скользили по плечам, рёбрами, талии, поглаживая и согревая. Он гладил его бока, живот, бёдра с дразнящей неторопливостью, от которой у Флинса перехватывало дыхание. Омега, сам того не желая, начал всхлипывать снова от зарождающего удовольствия. Он больше не прятался и не отворачивался, стараясь прижаться как можно ближе и судорожно касался всех частей тела мужчины, куда мог дотянуться дрожащими руками. Они целовались и не могли остановиться, словно были настоящими любовниками и не было этих лет холода и отчуждения. Рери спустился ниже. Его губы скользнули по шее, по чуть припухшей, более чувствительной груди омеги, и сомкнулись вокруг левого соска. Он посасывал его, обводил языком, и влажное, горячее прикосновение отдавалось в теле Флинса электрическим разрядом, прошивавшим позвоночник от затылка до крестца. Омега, не в силах сдерживаться, издал полузадушный всхлип. Альфа не останавливался. Он раздвинули бёдра омеги, открывая доступ к самому сокровенному, — и Флинс, ощутив это прикосновение, на мгновение замер, всё ещё сжимаясь и помня о прошлых разах, когда такие же прикосновения несли за собой лишь боль. Но Рери не стал форсировать и вместо этого прижался губами к его напряжённому, истекающему влагой входу. Флинс, не ожидавший ничего подобного, откровенно вскрикнул и его тело, только что напряжённое до предела, обмякло. Горячий и бархатистый язык скользнул внутрь, но даже от этого первого, неглубокого проникновения омегу сотрясла такая мощная волна удовольствия, что он едва не потерял связь с реальностью. Рери вылизывал его так нежно и самозабвенно, от чего омега ощутил лёгкое потряхивание во всем теле. Запах его смазки ударил в нос альфы, вышибая остатки самообладания, придавая всем движения большую интенсивность и скорость. Первый оргазм накрыл омегу неожиданно — из-за полной потери связи с реальностью он не заметил как стал дрожать, а последующая нега потонула во всех других ощущения, которые нервная система не успевала анализировать. Внутренние мышцы сжались вокруг чужого языка в ритмичных, пульсирующих спазмах, отказываясь выпускать несколько секунд. Альфа поднялся и стянул с себя остатки одежды, а после опустился на омегу, прижимаясь всем телом. Казалось, оба на мгновение потеряли связь с реальностью. Пальцы вновь нашли вход, легко скользнул внутрь. Смазки было так много, что она потекла по его ладони и этот влажный, непристойный звук заставлял Флинса возбуждаться только сильнее — в прочем, этот процесс представлял собой прогрессирующий цикл. Альфа находил те самые точки, что заставляли омегу вздрагивать и хватать ртом воздух, и задерживался на них чуть дольше, наслаждаясь реакцией. Флинс, всё ещё плывший после первого оргазма, лишь тихо всхлипнул, и его бёдра подались навстречу. Тело, пробудившееся после долгих лет подавления, теперь диктовало свою волю, и сопротивляться ей было невозможно. Не в силах больше ждать, альфа вошёл в него и замер, давая привыкнуть. Флинс, распластанный под ним, дрожал всем телом. Физиологической особенностью его тела была хроническая узость, которая создавала имитацию первенства, не смотря на общее количество и регулярность секса. Это всегда обостряло состояние обоих партнёров. Их тела двигались в унисон, не стремясь сразу наращивать темп. Но даже этого хватило, чтобы омега стал хныкать, а в какой-то момент и вовсе стал вскрикивать, пока вновь не кончил, пачкая себе торс. Он был настолько громким, что Рери зажал ему рот рукой, не замедляясь. Смазка в этот момент выплеснулась особенно обильно, заливая ему низ живота и пах, показывая степень перевозбуждении. Альфа продолжал двигаться, даже после того, как он обмяк под ним, обессиленный и дрожащий. Где-то на периферии сознания он ощутил, как грудь Рери касается его собственной. Он приподнялся на локтях, чтобы видеть лицо омеги и провёл ладонью по его щеке, стирая испарину и видя, как Флинс, прикрывает глаза и чуть поворачивает голову, прижимаясь к его руке, словно котёнок, впервые узнавший ласку. Этот крошечный миг перезагрузил ему всё сознание. Запах омеги в этот момент чуть изменился — стал мягче, потеряв затравленную горечь, что была в нём раньше. Одним плавным, текучим движением Рери сел на кровати, опираясь спиной на изголовье, и настойчивопотянул омегу за собой, подхватывая под бёдра и помогая ему оседлать себя. Флинс, плывущий в тумане, подчинился, послушно приняв нужное положение. Колени упёрлись в матрас по обе стороны от бёдер альфы, а руки легли на его плечи. Он оказался выше — впервые, наверное, за всё время их близости, — и эта перемена перспективы была странно освобождающей. Всё ещё нетвёрдо державшийся на ослабевших ногах, омегабуквально навалился на него, прижался и уткнулся лицом в изгиб его шеи, где запах альфы был самым концентрированным и успокаивающим. Рваное шумное дыхание заставило альфу облизать резко пересохшие губы. Ещё немного и он вгрызется в него. Он обхватил омегу обеими руками — одна ладонь легла на поясницу, вторая — между лопаток, прижимая его ещё ближе, — и на мгновение они замерли так. Рери, не размыкая объятий, чуть приподнял бёдра и снова направил себя в него, и Флинс, ощутив это прикосновение к своему растянутому, истекающему влагой входу, сам подался навстречу. Каждый толчок Рери снизу встречал ответное движение бёдер Флинса, и с каждым таким движением член альфы проникал ещё глубже, задевая простату, что заставляло омегу стонать и впиваться ногтями в его плечи. От ритмичной стимуляции терпеть и оттягивать оргазм было невыносимо тяжело. Оргазм накрыл с новой силой, усиленный сменой позы, поскольку теперь член входил до основания, каждый раз вынуждая насаживаться сильнее из-за собственного веса. Стенки плотно обхватили Рери, заставляя того нахмуриться от лёгкой боли, и вскоре последовал за ним, изливаясь внутрь. Три дня пролетели как одно смазанное, спутанное мгновение. Внешний мир перестал существовать и вовсе. Едва один раунд заканчивался, как новая волна жара поднималась и он снова тянулся к Рери, умоляя прикоснуться к себе. Омега тёк безумно, пачкая своими соками все вокруг и себя, и чем больше было количество выделенной жидкости, тем, казалось, ему было легче. Потом он забывался коротким, обессиленным сном на полчаса, а просыпался уже горящий и ждущий, когда к нему вновь коснуться. Рери в свою очередь вообще никого не подпускал к спальне. Ну, так-то третий им был по факту не нужен. Все три дня он сам ухаживал за Флинсом, приносил воду и еду, оставляя подносы за дверью и забирая их, не впуская никого внутрь; он менял простыни, пока омега дремал, укутав его в плед и устроив в кресле; обтирал его разгорячённое тело влажными полотенцами, чувствуя, как тот даже в полусне тянется к его прикосновениям и жмётся к его ладоням, как тихо, почти неслышно скулит от каждого движения. Он кормил его с рук кусочками фруктов и лёгкими крекерами, замечая, что и сам начал есть то же самое, подстраиваясь под его потребности и желания. В пик течки, когда оба уже слишком обезумели и утратили всякую связь с разумом, Рери не смог с собой совладать. Это случилось ночью, когда Флинс, метавшийся по кровати в бреду, в очередной раз потянулся к нему, но на этот раз его запах был настолько концентрированным и убийственно манящим, поэтому альфа сорвался и позволил узлу сформироваться. Сам по себе из неоткуда узел не может взяться, особенно если альфа доминантный — они умеют контролировать свою фертильность и риск понести также сводится к нулю. Но это случай, когда разум не перегружен феромонами и есть хоть какая-то воля. Увы, в этот раз уровень передозировки, видимо, привысил допустимое значение, раз инстинкт размножения смог овладеть разумом. Когда узел начал разбухать, растягивая и без того чувствительные, измученные мышцы до немыслимого предела, Флинс закричал. Боль была невыносимая и раздирающая. Омега стал пытаться вырваться и удрать от этого вторжения. Мышцы горели огнём, непривычные к такому, обильные слёзы хлынули из его глаз и он заскулил так жалобно и беспомощно, что альфа уже успел пару раз себя проклясть. Однако процесс уже было не остановить — узел формировался, запирая их в единении. Всё, что ему оставалось, — это держать Флинса, чтобы тот случайно не навредил себе и окутывать его феромонами, пытаясь хоть как-то смягчить эту боль. Флинс хныкал и скулил бесконечно долго, пока его тело наконец не привыкло, уступая место эйфорическому теплу, разливающимуся от низа живота по всему телу. Внутренние мышцы, наконец, расслабились, приняли узел так, как было задумано природой, и он почувствовал, как сперма изливается прямо в него, заполняя до краёв и сверх того. Ощущение было таким неописуемым, что он, сам того не заметив, перестал плакать. Он измотался до предела, и, чувствуя Рери внутри себя, провалился в сон. Альфа же остался лежать неподвижно, боясь пошевелиться и потревожить, пока длилась вязка, а после аккуратно вышел из тела. На четвёртый день его отпустило, оставляя лишь звенящую, ватную пустоту и ощущение, будто тело больше тебе не принадлежит. Флинс впервые за эти дни по-настоящему проснулся, а не вынырнул из горячечного полубреда, — и первое, что он почувствовал, была боль. Тупая, ноющая, разлитая по всему телу, от затёкших плеч до саднящих бёдер, от искусанных губ до того самого, глубокого, интимного места, которое теперь пульсировало и горело при малейшем движении. Он лежал на боку, подтянув колени к груди и просто дышал, осторожно привыкая к тому, что мир снова обрёл очертания. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, спал Рери. Во сне его лицо, обычно такое жёсткое и непроницаемое, казалось почти казалось незнакомым. Его запах больше не будоражил или дурманил, а просто был, мягко оккутывая пространство. Флинс смотрел на него и внутри, где-то под слоем усталости неохотно ворочалось странное, сбивающее с толку чувство, что этот человек, оказывается, способен быть другим. Но потом воспоминания нахлынули сплошным, удушливым потоком, и Флинс, вспомнив всё разом, резко сел на кровати, не обращая внимания на прострелившую поясницу боль. Был узел. Он смутно помнил это, но его затошнило от ужаса. Паника, которую он считал отступившей, накрыла его с новой силой. Он схватил Рери за плечо и затряс, не заботясь о том, что тот, возможно, впервые за эти дни спит по-настоящему. — Мне нужен тест, — выдохнул он, и охрипший и сорванный голос прозвучал так жалобно и испуганно, что альфа проснулся мгновенно, будто и не спал вовсе. — Сейчас же. Рери, ещё не до конца проснувшийся, но уже встревоженный, коротко кивнул, накинув халат, вышел из комнаты. Флинс остался один на несколько минут, закусив губу. Альфа вернулся и молча протянул омеге небольшую коробочку. Флинс выхватил её дрожащими пальцами, разорвал упаковку и скрылся в ванной. Время тянулось, как резина. Рери стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел на закрытую дверь, не решаясь ни постучать, ни заговорить. Ему самому было страшно за Флинса, потому что он помнил, чем закончилась прошлая беременность, и мысль о том, что это может повториться, обжигла изнутри. Наконец дверь открылась. Флинс вышел бледный, с мокрыми от умывания висками, — и в его руках, чуть подрагивавших, был зажат тонкий пластиковый стик. Одна полоска. Отрицательно. Он посмотрел на Рери с очень сложным выржанием. Но тонкий шлейф феромонов отчётливо выдавал некоторое облегчение. А потом, по привычке, Флинс упал в его объятия. Просто рухнул, прижался лицом к его груди, вцепился пальцами в ткань халата и замер, чувствуя, как чужие руки обхватывают его, притягивают ближе, заслоняют от всего мира. Он чувствовал боль от нагрузки и всего, что с ним делал Рери эти три дня, но это сейчас как раз и удерживало его в реальности. Но уже через несколько секунд, едва осознав, что он сделал, омегастал холодеть душой. Странный и откровенный жест, резко, почти грубо он должен был делать, да и не хотел он этой близости. Вероятно, гормоны подскочили. Он резко, почти грубо отстранился и отвёл глаза, спрятав лицо за завесой спутанных волос, а запах исчез. Пробормотав что-то неразборчивое про то, что ему нужно принять душ, он опять скрылся в ванной, оставив Рери одного. Альфа остался стоять, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри медленно, неотвративо разрастается знакомая пустота. Флинс вновь захлопнулся, как ракушка, в чьи створки ударили слишком сильно. Но, возможно, между ними что-то изменилось? По крайней мере, ему хотелось, чтобы именно так и случилось.