Крах системы

Рери улыбнулся, собственно, на этой секунде ему надоело баловаться. — Ты абсолютно прав, — прошептал он в ответ. — абсолютно во всем. И, не дав омеге опомниться, он крепко прижал его к себе, накрыв его губы своими. Это был их первый поцелуй и он оказался совсем не таким, каким Флинс мог бы его представить, если бы вообще позволял себе о таком думать. Тёплая, влажная, настойчивая мягкость, от которой мир на мгновение покачнулся. Сухие губы Рери двигались сначала осторожно, лишь касаясь, скользя по контуру, запоминая форму, а затем всё требовательнее и жаднее. Бархатистый язык проник внутрь и Флинс, сам того не ожидая, ответил. Их языки встретились и каждое движение отдавалось судоргой, прошивающей позвоночник от затылка до крестца. Рери целовал его так, словно изголодался по этому прикосновению настолько, что теперь не мог остановиться. Руки скользнули по спине омеги, прижимая его ещё ближе. Флинс тихо выдохнул в поцелуй и этот невольный звук подействовал на альфу как удар тока. Когда они наконец отстранились друг от друга тяжело дыша, с совершенно пьяными глазами, — в голове у Рери стоял звенящий туман, какой бывает только после хорошей разрядки. Он не смог не отметить: — Ты действительно классно целуешься. Я, конечно, ожидал, но не думал, что настолько. Флинс шикнул на него, всё ещё тяжело дыша, и легонько стукнул ладонью по его груди. — Ты просто дуришь мне голову. Прекрати уже. — Честное слово, — отозвался Рери, без привычного сарказма, — это оказывается очень забавно. Ты становишься таким… — он помедлил, подбирая слово, — очаровательно сердитым. Омега закатил глаза, демонстративно вздохнув. — Из-за тебя весь настрой уже пропал. Вечно ты.. Рери, не дав ему договорить, поместил руки на его бёдра. Те мягко легли на выступающие косточки, властно фиксируя на месте. — Времена поменялись. Теперь всё иначе. И это была правда. Если для омеги ничего не изменилось и для него эта ночь была случайной, почти бессмысленной близостью, то для Рери теперь вся жизнь шла иначе. Вещи перестали быть такими, как раньше: чёрное и белое смешалось в серый, контроль уступил место хаосу, а перемены переживались им на удивление тяжело. Помимо самой близости, ему нужны были ещё и положительные эмоции омеги. Если Флинс будет испытывать дискомфорт, ему будет больно, страшно или просто неприятно, то какой смысл в феромоновой разрядке? Она не сработает и не принесёт облегчения, а лишь усилит ту самую пустоту и боль. Держать этот баланс было, увы, тяжело — особенно когда омега ничего не знал. Флинс посмотрел на него и, сделав какое-то неопределённое, плывущее движение рукой в воздухе, поинтересовался без задней мысли: — Что же такого случилось, что теперь это влияет на секс? У тебя теперь на меня не встаёт, что ли? — Он съязвил, подрузомевая шутку, но Рери стало не по себе. — Я настолько плох собой, что тебе уже нужны какие-то особые условия? В душе омеги стала сочиться обида. Его запах стал острее, резче и тревожнее. От этого в голове у Рери неприятно застучало, отчего он , поморщившись, ответил: — Пока что всё не до конца понятно, так что нечего сотрясать воздух громкими заявлениями. Тогда Флинс, явно удовлетворившись тем, что задел его за живое, улёгся на него всем телом и стал задумчиво водить кончиком пальца по своей нижней губе, не прикрыто кокетничая. — Всё понятно с тобой. Видимо, ты уже старик. Вот и всё объяснение. О, на такое заявление альфа уже не мог пропустить мимо ушей. Его смешливые опасно прищурились, а руки на бёдрах омеги сжались крепче. Значит, так, да. Ну что ж. — Старик? — переспросил он вкрадчиво. — Ты действительно так думаешь? Омега, всё ещё лежавший на нём, лишь пожал плечами, пытаясь спрятать растущее волнение. — Я ничего не думаю, — ответил он лениво, продолжая смотреть на мужа сквозь полуопущенные ресницы. — Просто констатирую факт, поэтому... — А теперь, — перебил его Рери, и его ладони многозначительно поползли вверх, задирая тонкую ткань белья, — Я не вижу смысла в вынужденной связи, хочу, чтобы ты хотя бы немного ею насладился. — О, — Флинс фыркнул, — так ты теперь у нас альтруист? С каких это пор? — С сегодняшней ночи, — честно ответил альфа. — Ты доволен? Омега на мгновение замер, переваривая услышанное, а затем его губы изогнулись в ухмылке, которая одновременно и бесила Рери, и сводила его с ума. — Ну так докажи, — произнёс он тихо, снова опасно сокращая расстояние между их губами. Такой вызов был и, кажется, альфа принял его без осознания. Быстрым движением он перевернул их обоих, и вот уже Флинс лежит на спине, вминаясь затылком в подушки, а альфа нависает над ним. Его руки легли по обе стороны от головы омеги, запирая его в клетку, из которой тому, впрочем, совершенно не хотелось выбираться. — Даже так, мм. — голос вибрировал где-то глубоко в груди, отдаваясь дрожью в животе Флинса. — Я тебе докажу, но боюсь, после этого ты не сможешь вообще ничего сказать. Флинс смотрел снизу вверх, но в глазах сиял ничем не прикрытый азарт. Его ничего не пугало, было всё равно — во всяком случае, именно это он пытался демонстрировать, лениво поведя плечом и чуть откинув голову назад, открывая шею. — Какой ты самоуверенный, — протянул он почти скучающе, хотя его грудь вздымалась и опускалась всё чаще, выдавая истинное волнение. — Слова, слова, слова. Ты всегда был мастером говорить, Рери. Он не договорил, ведь альфа наклонился и легко прихватил губами мочку его уха. Омега осёкся на полуслове, подавившись воздухом. — Что ты сказал? — прошептал Рери ему на ухо, щекотное дыхание пробежало по коже, заставляя Флинса непроизвольно поёжиться. — Я не расслышал, повтори. — Я сказал… — начал омега, но снова голос предательски дрогнул, когда губы альфы скользнули по шее, выступающей жилке, а затем и ямочке между ключицами, оставляя за собой влажную, дорожку. — Я сказал, что ты… Это уже было невозможно. Рери, не прерывая поцелуев, провёл ладонями по его бокам с дразнящей неторопливостью, которую он теперь, кажется, возвёл в принцип. Его пальцы скользнули по рёбрам, очертили каждую косточку и выступ. Флинс, сам того не желая, прогнулся в спине, подаваясь навстречу этим прикосновениям. Он всё ещё пытался сохранять лицо — закатывал глаза, поджимал губы, делал вид, что ему всё равно, что он контролирует ситуацию, но тело почему-то стало играть в такт чужой воли. — Это не к чему, — пробормотал Рери, поскольку спектакль стал затягиваться, а он так и не разобрался в ситуации. — Вечно всё контролируешь и прикидываешься безразличным, даже если всё наоборот. Зачем... — На самом деле, — твёрдо перебил его омега с закрытыми глазами, — мне действительно всё равно. Хочешь — доказывай. Не хочешь — не надо. Я устал и хочу спать, у меня завтра… — Никакого завтра, — отрезал альфа, и его губы снова нашли ямочку у основания шеи. — Тебе уже некуда бежать, поздно. Он целовал его шею, перебираясь от одной чувствительной точки к другой. Ладони коснулись плеч, огладили предплечья, запястья, переплели их пальцы и мягко прижали к подушке над головой. Флинс, оказавшись в этом плену, дёрнулся скорее для вида, чем всерьёз, и издал невольный, полузадушенный звук. — Ты… — начал он, но слова застряли в горле, когда Рери, не прерывая поцелуев, переместился к тому самому тонкому, белёсому шраму, оставленному когда-то его же зубами. Альфа замер на мгновение, заметив этот след, и его губы коснулись шрама особенно нежно. — Знаешь, — прошептал он, не поднимая головы. — Возможно, все было бы проще... Он осёкся, не договорив. Нельзя было говорить и раскрываться, когда омега абсолютно не заинтересован ни в чем, чтобы анализировать серьёзность ситуации, а второй раз альфа уже не сможет заговорить об этом. Рери сдерживал себя из последних сил, на пределе, потому что каждое слово или прикосновение грозили выдать его с головой. Он пытался сохранить баланс, чтобы быть достаточно напористым и осторожным, чтобы не спугнуть и не дать ему понять, насколько он теперь увяз. Нервозность Флинса никуда не делась. Она сквозила в жестах и нетерпеливом движении бёдер, а иногда в нарочито-скучающем вздохе, но теперь она была словно приправлено предвкушением? — Ты так стараешься, — произнёс он задумчиво, и его свободная рука поднялась, рассеянно проведя по плечу Рери и поднимаясь к кадыку. — Хорошо, я немного заинтересовался и спрошу ещё раз — что происходит? — Ничего, — ответил альфа, и это было самой большой ложью в его жизни. — Просто захотелось. Просто ты сегодня другой. — Я пьяный, а ты пользуешься, хотя, нет, балуешься, — подсказал Флинс с усмешкой, и его пальцы скользнули в волосы Рери, путаясь в белых прядях. — Я не пользуюсь, — обиженно возразил альфа. — Сказал же, хочу, чтобы и тебе тоже было хорошо. Это проблема? — Ну так сделай, чтобы мне было хорошо, — выдохнул омега ему в губы. — Хватит болтать. Но как бы ни ласкал его Рери, омега не особо стремился к нему в ответ. Он не отталкивал, не уворачивался, но и не тянулся навстречу, не обвивал руками, не прижимался с той ответной жадностью, которую альфа, сам того не ожидая, так отчаянно хотел увидеть. Флинс лежал под ним и принимал всё, что ему давали, с царственной благосклонностью. Это сводило Рери с ума, заставляя стараться ещё больше. Впрочем, Флинс не сказать чтобы до конца притворялся, будто по-прежнему не в себе. Это было правдой лишь наполовину. Конечно, алкоголь, выпитый на пустой желудок, смешанный с пережитыми за вечер эмоциями подействовал на него мгновенно, и эффект держался довольно долго, окутывая сознание ватным, тёплым туманом. Но сейчас, лёжа в полумраке спальни и ощущая на себе чужие руки, он стал понемногу обретать ясность. Поведение Рери вызвало в нём уж слишком большое удивление — такое огромное, такое необъяснимое, что он решил: раз уж всегда холодный и неприступный альфа ведёт себя как… как кто? Как заботливый, внимательный, любовник? — то и Флинс, не прочь воспользоваться своим положением. Ему впервые в жизни было — ну, можно сказать, комфортно. Тело, обычно напряжённое до каменной твёрдости в присутствии мужа, сейчас на удивление хорошо расслабилось, подставляясь под каждое прикосновение. В самом процессе появилось хоть немного удовольствия, какого он никогда не испытывал с Рери прежде. Да, он по-прежнему достаточно пьян, чтобы завтра не вспомнить, наверное, и половины из того, что происходило, но его не накрыло роковой, беспамятной волной. Скорее он пользовался обстоятельствами, немного обманывая себя и подыгрывая, позволяя себе то, чего никогда не позволял на трезвую голову: быть уязвимым и желанным, не боясь, что за этим последует боль. Губы его скользили по животу омеги, по выступающим рёбрам, по коже, на которой уже проступали следы от его пальцев, — и Флинс, прикрыв глаза, парил где-то между дремотой и возбуждением. Слегка плывущая голова покоилась на подушке, и он рассеянно, почти лениво перебирал пальцами пряди мужа, когда вдруг почувствовал с запозданием, будто сигнал шёл от тела к мозгу слишком долго, что внутри него двигаются чужие пальцы. Он моргнул, прогоняя остатки тумана, и приподнялся на локтях. Рери, заметив это движение, замер на мгновение, но не отстранился. Он поднял глаза и посмотрел на него с вопросительным выражением. Его пальцы — два, кажется, — оставались внутри, растягивая и разогревая, и от этого томительного вторжения по телу Флинса расходились круги забытого удовольствия. — Ты что… — начал он, но осёкся, потому что Рери чуть повернул кисть, задевая что-то глубоко внутри, и слова застряли в горле, превратившись в тихий, сдавленный выдох. — Я тебя готовлю, — ответил альфа просто, показывая свою серьёзность. — Ты же не хочешь, чтобы было больно. Флинс и не знал, что сказать — это было так не в характере Рери. Вместо этого он просто откинулся обратно на подушки и прикрыл глаза, позволяя себе изучать это ощущение. Омега неожиданно испуганно ойкнул и звук заставил Рери замереть на полпути. Внизу стала заметно подтекать смазка, которую тело Флинса, обычно такое скупое и неотзывчивое, сейчас выделяло с намёком на щедрость. Она хлынула, пропитывая простыни, стекая по внутренней стороне бёдер, и от этого внезапного, неконтролируемого излияния омега стал морщиться, ощущая дискомфорт не столько физический, сколько стыдный, какой бывает, когда тело предаёт и выдаёт то, что хотелось бы скрыть. — Чёрт, — пробормотал он, отворачивая лицо к подушке и прикусывая губу. Щёки заполыхали откровенным смущением. — Блять... Флинс хотел было прекратить все это, но его голос сорвался на полуслове, когда пальцы альфы, двинулись иначе и по позвоночнику пробежали вибрирующие волны. Рери наблюдал за движением бровей, приглушенными стономи и каждым судорожным, невольным сокращением мышц. В груди разливалось некое подобие торжества? Его пальцы скользили внутри и когда он находил точку, что заставляла Флинса выгибаться дугой и хватать ртом воздух, он задерживался на ней чуть дольше, запоминая и наслаждаясь реакцией. Омега под ним был уже растерянным, сбитым с толку, и это проявлялась во всём. Его пальцы комкали простыни, он то отворачивал лицо, то снова поворачивался, словно не мог решить, хочет ли он это видеть. Альфа закончил, и Флинс, против воли, жалобный вздох, который сам от себя не ожидал. Рери замер и на мгновение их взгляды встретились. В глазах омеги плескалось такое огромное и незащищённое нечто, что у альфа на секунду потерялся. Даже если тот ничего не узнает, а он никогда не расскажет — насколько все серьёзно? Он потянулся вверх, заново нависая над омегой. Они снова жадно целовались, не осознавая в полной мере что происходит и хотят ли они, чтобы все было именно так. Одновременно с этим бёдра раздвинули ноги омеги, и он пристроился между них, всё ещё не входя, лишь касаясь, скользя по влажной, горячей плоти, дразня. — Ты хочешь этого? — спросил он, оторвавшись от его губ. Речь дрожала от сдерживаемого напряжения. — Тебя сейчас никто не принуждает. — Ответ слишком очевиден, господин переживающий. Флинс почувствовал, как его тело раскрывается навстречу легче, чем когда-либо, принимая чужую плоть с податливостью. Наполнение было полным и на краткий, головокружительный миг ему показалось, что он не выдержит и разорвётся, но вместо этого из горла вырвался лишь тихий стон. Альфа замер, давая ему привыкнуть. Его лежали на бёдрах омеги, удерживая их на месте, и большие пальцы вычерчивали на коже успокаивающие круги. Он тяжело дышал и каждый выдох обжигал шею Флинса, заставляя того дрожать. Сначала толчки были ленивыми, выходя почти до конца и размеренно погружаясь обратно. Все было так выверенно, словно Рери знал, под каким именно углом нужно войти, чтобы заставить Флинса выгнуться дугой и захлебнуться воздухом. Он Находил это снова и снова безошибочно, и омега, стиснув зубы, пытался сдержать рвущиеся наружу всхлипы, но они всё равно пробивались. Постепенно ритм ускорялся. Движения Рери становились размашистее и жёстче, но в них не было слепоты, что отличала все их прежние соития. Он словно слушал тело Флинса и отвечал. Его ладони скользнули под поясницу омеги, приподнимая бёдра выше, меняя угол проникновения, и омега, не сдержавшись, громко вскрикнул и тут же закусил губу, словно стыдясь собственного голоса. Альфа не дал ему спрятаться. Он наклонился и поцеловал его, проглатывая этот крик, а его бёдра продолжали вбиваться в распростёртое под ним тело. Флинс всё не мог поймать нить реальности — он тонул и исчезал в этих ощущениях. Альфа вышел из него, развернул омегу на живот и, приподняв его бёдра, заставил встать на четвереньки. Флинс, оглушённый и потерянный, подчинился, не думая, не сопротивляясь. Он просто позволил своему телу быть взятым и использованным так, как хотел Рери. И тот вошёл снова, а пальцы впились в влажные от пота ягодицы, разводя их в стороны и открывая себя взгляду, от которого омега, даже в своём полубеспамятном состоянии, сгорал от стыда и возбуждения одновременно. Рери наклонился над ним, накрывая своим телом и его дыхание касалось затылка омеги. Одна его рука скользнула под живот Флинса, находя его истекающий влагой член, и стала грубовато ласкать его в такт толчкам. Альфа, не сбавляя темпа, провёл большим пальцем по самой головке, одновременно входя в него до упора. Сначала была ослепительная вспышка оргазма, что прокатилась по телу, выбивая воздух из лёгких и мысли из головы. Его пальцы побелели от напряжения; спина выгнулась так, что позвоночник, казалось, вот-вот хрустнет; а губы открылись в немом крике. Его тело сжималось вокруг чужой плоти в ритмичных, пульсирующих спазмах, вытягивая из Рери ответную дрожь, и в эти несколько бесконечных, растянутых до вечности секунд Флинс не существовал. Он был одним сплошным, оголённым нервом, вибрирующим на запредельной частоте. А потом всё схлынуло и на него накатило. Увы, не удовлетворение или приятная нега, что бывает после хорошего секса, а совершенно иное. Грудь сдавило так, что стало невозможно дышать. Горло перехватило спазмом и из глаз, помимо воли, хлынули слёзы, застилавшие. . Он плакал навзрыд, уткнувшись лицом в подушку и совершенно не контролируя себя. Плечи сотрясались, тело била крупная, почти конвульсивная дрожь. Он плакал не от боли или обиды, а потому, что никогда не испытывал ничего подобного. Никогда не чувствовал себя настолько… желанным? Он не знал, какое слово подобрать, и от этого плакал ещё горше. Тело, всегда бывшее лишь инструментом для чужой разрядки, сегодня, впервые в жизни, получило то, о существовании чего он даже не подозревал. И это оказалось настолько огромным и подавляющим, что единственным выходом для эмоций оказались слёзы. Рери замер, а лицо изменилось — тревога и паника промелькнули в его глазах. Он потянулся к омеге, желая утешить, но стоило его пальцам коснуться вздрагивающего плеча, как Флинс испуганно отстранился и соскочил с кровати. — Не трогай меня, — выдохнул он хрипло с усталостью, — не надо. И, не оборачиваясь, пряча лицо, он быстро скрылся за дверью ванной. Там он включил воду и долго стоял, опершись дрожащими ладонями о раковину, глядя в запотевающее зеркало на своё отражение. Оно смотрело в ответ — бледное, осунувшееся, с опухшими от слёз глазами и искусанными до красноты губами. Волосы растрепались, на шее и ключицах проступали следы чужих губ, и весь его вид кричал о том, что случилось. Он плескал в лицо ледяной водой, пытаясь смыть с себя слёзы, пот и это проклятое, липкое ощущение чужого присутствия на коже, но внутри всё дрожало и пульсировало эхо пережитого. Когда он наконец вышел, закутанный в халат до самого подбородка, Рери стоял практически в дверях. — Флинс, тебе было настолько больно? Что случилось? — Нет, — сказал омега, не глядя на него, кутаясь в халат так, словно тот мог защитить его от всего мира. — Всё… всё нормально, просто я выпил лишнего и устал. Больше ничего. — Ты бы не стал плакать без причины, — Рери сделал шаг к нему. — Тем более, передо мной. — Ох, — Флинс наконец поднял на него глаза, и в них читалась отчаянная мольба оставить его в покое и не лезть в душу. — Это не из-за тебя, не стоит комментировать любое изменение или странность — на язык так удачно подвернулись слова альфы, — я немного не в себе последнее время. Врачи говорили, что это гормоны, стресс. Не обращай внимание. Альфа смотрел на то, как он нервно перебирает пальцами край халата и избегает прямого взгляда, и как подрагивают его губы. Он понимал, что Флинс говорит не всю правду. Он хотел возразить или хотел сделать что-то — что угодно, — лишь бы стереть это выражение с его лица, но омега опередил его. — Тебе, наверное, уже пора, — буднично произнёс он, только голос чуть дрогнул на последнем слове. — Уже поздно, точнее сказать рано, неважно. Давай просто разойдёмся. Будет новый день и всё будет как раньше. — Я не хочу, чтобы всё было как раньше, — быстро ответил Рери, чувствуя раздражение вместе с досадой. Флинс на мгновение замер, переваривая эти слова, усмехнулся: — Поздно. Уже поздно, Рери. Ничего не изменится, не было смысла даже пробовать. Но альфа не уходил. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на омегу тяжёлым взглядом, в котором читалось всё сразу. Флинс, чувствуя, что его решимость тает под этим взглядом, как воск на огне, в конце концов сдался — просто махнул рукой и, пробормотав что-то неразборчивое, забрался обратно в постель. Но лёг он так, чтобы между ними была дистанция и демонстративно повернулся спиной к мужу. Сон не шёл к обоим. Флинс лежал, глядя в стену и ощущая, как его собственное сердце колотится, а кожа, всё ещё хранившая память о чужих прикосновениях, горела и зудела. Возбуждение в феромонах, которые Рери сейчас не пытался контролировать, будоражило его, вызывая неприятный, липкий зуд по всему телу, и он то и дело незаметно тёрся плечом о простыню, пытаясь унять это ощущение. За его спиной, так же неподвижно и напряжённо, лежал Рери, чьи феромоны продолжали окутывать их обоих, не давая забыться. Прошло, наверное, полчаса, прежде чем альфа, не выдержав, протянул руку и невесомо коснулся его плеча, вынуждая повернуться. — Что? — глухо, не оборачиваясь, спросил Флинс. Было очевидно, что он начинает снова превращаться в колючку. — Ничего, — так же тихо ответил Рери. — Просто хотел убедиться, что ты не спишь. — Я не сплю, теперь ты убедился. Доволен? Можешь не мешать мне. Альфа хмыкнул в темноту, а затем, помолчав, спросил словно этот вопрос только что пришёл ему в голову: — Когда у тебя будет течка? Флинс замер. Вопрос повис в воздухе, довольно неловкий. Он помедлил слишком долго для того, кто просто не знает ответа — Скоро, а что? — Просто спросил, — Рери чуть пожал плечами, насколько это вообще можно было сделать лёжа. — Нужно же знать, как планировать дела. — Да что ты говоришь — омега невесело, криво усмехнулся и наконец обернулся, встречая его взгляд. — Не нужно ничего планировать. Я всё равно буду использовать подавители. Тишина, наступившая после этих слов, была густой и плотной. Рери молчал, но Флинс прочувствовал весь спектр вложенных туда подсмыслов. — Понятно, — наконец произнёс альфа, и его голос прозвучал глухо, безжизненно. — Значит, подавители. — Да, — Флинс отвернулся обратно, натягивая одеяло до подбородка. — Так будет лучше для всех. *** Омега проснулся далеко после полудня, что само по себе было для него не редкостью, ведь последние месяцы он существовал в режиме постоянного, изматывающего пересыпа, — и первое, что он ощутил был сплошной информационный шум в голове. Все события последних суток смешались в пюре, в котором тонули связные мысли. Отделить правду от вымыла было почти невозможно, но всё же он помнил достаточно, чтобы сердце начинало колотиться быстрее. Всё то время, пока он спал, Рери настойчиво наровил к нему подобраться. Сквозь тяжёлую, вязкую дремоту Флинс чувствовал, как чужие руки обвивают его талию, горячая грудь прижимается к спине, а дыхание касается затылка, — и каждый раз, почти не просыпаясь, он раздражённо, упрямо спихвал его с себя, бормоча что-то неразборчивое. Ему было банально жарко — Рери сам по себе был тем ещё обогревателем и живой печкой, источавшей сухой, мускусный жар, а в сочетании с его собственным, ещё не остывшим после секса телом превращал постель в душный кокон. Но в какой-то момент отодвигаться стало невозможно — кровать закончилась, край матраса упёрся в лопатки, и единственным вариантом оставался побег на пол. Флинс, замучавшись, в итоге сдался и уснул в противоестественной позе. Он лежал на самом краю, на боку, спиной к мужу, подтянув колено к груди и свесив одну руку с кровати, а Рери прижимался к нему сзади, уткнувшись носом в его шею, обхватив его поперёк живота и мерно, глубоко сопя. Поза эта была до странности уютной, и когда Флинс наконец проснулся окончательно, он несколько секунд просто лежал, осознавая, где и с кем находится. Слуги, знавшие, что они спят в одной комнате, вероятно, подумали, что у альфы вновь феромоновый застой. Никто не тревожил и не стучал, и это, увы, не играло Флинсу на руку вообще. Был бы хоть какой-то повод или внешняя причина побыстрее от всего этого избавиться. Нет, он не чёрствый — просто муж пугает его вот этим своим новым, непонятным поведением, и кто знает, какие бесы в нём поселились за последнее время. Как бы не навторилось проблем и не пришлось снова собирать себя по осколкам. Кое-как, извернувшись ужом, он разбудил Рери, толкнув его в плечо, и, когда альфа разлепил сонные, мутные глаза, Флинс немедленно высвободился из его хватки и сел, суетливо оглядывая комнату в поисках белья, которое Рери куда-то в порыве страсти откинул. Ох, чёрт. Обрывки откровенных воспоминаний стали проноситься в голове один за другим, вызывая уже не возбуждение, а ноющую боль в висках и саднящее смущение. Альфа, который всё ещё был сонным и решительно не переваривал хаос в лице Флинса, что уже вовсю бушевал — омега ходил по комнате, путаясь в собственных ногах и пытаясь прикрыться углом покрывала, — прикрыл глаза. — Ты серьёзно стесняешься? Что я там такого у тебя не видел? На это Флинс лишь закатил глаза, не удостоив мужа ответом, скрылся в ванной, плотно закрыв за собой дверь. Настал черёд Рери безразлично смотреть на дверь ванной, за которой шумела вода. Прелестная версия Флинса покинула пост, оставив после себя лишь горьковатый шлейф и эту вот колючую непробиваемую броню. В голове альфы пронеслась мысль: может, омегу и впрямь надо спаивать, чтобы тот хотя бы начинал разговаривать с ним и переставал смотреть на него, как на врага? Рери тряхнул головой, прогоняя это, но осадочек остался. Ощущения Рери от этого секса были совершенно новыми, не сравнимыми ни с чем из того, что он испытывал прежде. Все их прежние соития были продиктованы и оставляли после себя опустошение и чувство неправильности происходящего. Но вчера всё случилось внезапно само собой. Это была близость, ну, по какому-ни-какому желанию и оттого она ощущалась совершенно иначе. Даже несмотря на то, что по сути всё оборвалось на полпути — он и близко не был к разрядке, — Рери испытывал более чем удовлетворение. Тело сейчас молчало, отдыхало, словно насытившись чем-то куда более важным, чем простая физиология. Он чувствовал себя лёгким и это тепло, разлившееся в груди, были для него настолько непривычны. К тому же длительный сон рядом с Флинсом будто подлатал в нём какую-то невидимую рану, о существовании которой он даже не подозревал. Он проснулся — уже днём, что само по себе было для него неслыханно, — и понял, что фонового дискомфорта нет. Эти детали казались мелкими, но Рери уже давно усвоил горький урок, что у него не бывает ничего просто так, а хотелось бы. Флинс вышел из ванной в распахнутом, свободно висящем халателажные. После душа волосы он собрал в высокий хвост, и несколько выбившихся прядей прилипли к вискам и шее. Капли воды ещё блестели на его предплечьях и ключицах, а просачивавшийся свет обрисовывал его фигуру мягким золотистым контуром. На самом деле омега был более чем красив и его природные нюансы, видимо, этим и компенсировались. Узкая грудь с едва заметным рельефом мышц, дышала ровно и неглубоко; кожа была такой тонкой, что сквозь неё просвечивали голубоватые нити вен, а светло-розовые соски, чуть припухшие после душа, выделялись на ней нежными, трогательными бутонами. Торс худой, с проступавшими под кожей рёбрами и приятной талией, переходил в более аккуратные бёдра. Видя, что Рери открыто, не таясь, даже не думая уходить, рассматривает его, Флинс взял какой-то бутылёк с тумбы, повертел в пальцах, согревая жидкость меж ладоней, и прямо посмотрел на мужа. — То, что случилось ночью, — начал он как бы невзначай, но голос его звучал слишком ровно и контролируемо для человека, который просто делится мыслями, — это был пьяный бред и лучше это забыть. Рери, полный любопытства, дёрнул бровями и сел на кровати, откинувшись на изголовье и закинув руку за голову. Он внимательно смотрел на то, как пальцы омеги скользят по флакону, подрагивая, и чувствовал, как в горле пересыхает, а феромоны, помимо воли, дрогнули и потянулись к Флинсу. Чёрт. Он действительно стал озабоченным. Докатился. — Вчера было много чего, — произнёс он задумчиво. — Что именно из этого нам стоит забыть? — Всё, — отрезал Флинс, но его щёки, чуть порозовели. — Абсолютно всё. Альфа продолжал смотреть на него темнеющим, тяжелеющим взглядом, и его пряный запах начал окутывать омегу, как невидимое, ласкающее покрывало. Рери нагло и без тени смущения соблазнял его. Это было так ново для них обоих, что воздух в комнате, казалось, потрескивал от напряжения. Флинс скосил на него осуждающий, уничтожающий взгляд, но Рери лишь ухмыльнулся. Он прекрасно понимал, что они чувствуют все эти колебания между ними, и это было удивительно. Может, пребывание и тесный контакт с доминантом сделают рецессива более чувствительным? Мысль мелькнула где-то на периферии и исчезла, потому что сейчас альфа испытывал эйфорию. У него реально было хорошее настроение, а серая тучка в лице мужа, насупленная и серьёзная, слишком забавляла его своей напускной суровостью. — Ты такой смешной, когда злишься, — это заявление, кажется, добило Флинса окончательно. *** Когда Флинс шёл к своему врачу в клинику, где его наблюдали уже много лет, с того самого дня, как родители впервые привели его, четырнадцатилетнего, растерянного, ещё не понимающего, что значит быть рецессивным, — он прекрасно знал, что там вылезет вся правда. Он ведь ослушался большей части рекомендаций. Тело не обманешь, анализы не подделаешь, и перед бесстрастными колонками цифр, выведенными на экране, любая бравада рассыпалась в прах. Его врач — немолодая омега уже с седыми прядями и добрыми, всё понимающими глазами за стёклами очков, — встретила его с материнской теплотой. Она знала его историю вдоль и поперёк, а теперь, просматривая свежие результаты, она хмурилась и качала головой. — Господин Флинс, — начала она, откладывая планшет и складывая руки перед собой, — я буду с вами откровенна. Ваше тело достигло своего порога. Вы очень долго подавляли естественные циклы, и теперь организм больше не справляется. Цифры, которые я вижу, меня откровенно пугают. Уровень ваших собственных феромонов практически на нуле, гормональный фон расшатан до предела, слизистая истончена, а репродуктивная система находится в состоянии хронического стресса. Если вы продолжите в том же духе, последствия могут быть необратимыми. Флинс молчал, глядя в пол. Он слишком хорошо понимал. Врач вздохнула, сняла очки и потёрла переносицу. — Ваша следующая течка, согласно циклу, должна наступить через шестнадцать календарных дней, — продолжала она задушевным тоном. — И она должна пройти естественно без подавителей или других препаратов. Вы должны позволить своему телу сделать то, для чего оно создано. — Она чуть подалась вперёд и, понизив голос, добавила уже как умудрённая жизнью женщина: — Проще говоря, дорогой мой, вам нужен хороший, полноценный секс с вашим альфой. Флинс, не ожидавший такой прямоты, поперхнулся. Врач усмехнулась, довольная произведённым эффектом, но тут же снова стала серьёзной. — Однако есть и хорошие новости, — произнесла она, возвращая очки на нос и тыкая пальцем в одну из строк на экране. — Количество альфа-феромонов в вашем организме немного поднялось. Вот здесь, видите? — Она развернула экран к нему, показывая график, на котором бледно-голубая линия чуть заметно ползла вверх. — Это очень хорошо. Альфа-феромоны действуют на вас как недостающий элемент и катализатор, запускающий собственные процессы. Ваш организм буквально расцветает в их присутствии. Она помолчала, а затем поинтересовалась: — Неужели у вас с господином Рери стали налаживаться отношения? Простите моё любопытство, но такие показатели не берутся из ниоткуда. — Скорее, это мой супруг в последнее время ведёт себя иначе, без особой на то причины. — Флинс ответил уклончиво. Врач понимающе кивнула, не настаивая на подробностях, и выдала ему несколько листов с заключениями, рецептами — витамины, микроэлементы, рекомендации по питанию и отдыху, а также назначила дату следующего визита. Флинс взял бумаги, сложил их в папку и вышел из кабинета, чувствуя, как внутри нарастает тревога. В коридоре его уже ждал Рери. Он стоял и листал что-то в телефоне, но, заслышав шаги, тут же поднял голову. Они обменялись короткими, скупыми кивками и, не проронив ни слова, направились к лифту, чтобы подняться этажом выше, в кабинет его специалиста. Атмосфера в кабинете была странной и неловкой, какой-то искусственной. Казалось, будто собрали дальних родственников, не видевшихся много лет, и заставили их найти общую тему для разговора. Флинс сидел на краешке стула, прямой как палка, и смотрел в стену; Рери, расположившийся в кресле у окна, барабанил пальцами по подлокотнику. Врач, заметив это напряжение, лишь вздохнул про себя и решил не ходить вокруг да около. — Я изучил историю болезни, которую господин Флинс любезно выслал мне пару дней назад, — начал он, раскладывая на столе бумаги, — и должен сказать, что ситуация, в целом, более чем неплохая. Динамика положительная. Организм вашего супруга откликается на терапию, показатели медленно, но верно ползут вверх. Однако есть ряд нюансов, которые игнорировать нельзя. Он повернулся к Рери и заговорил о его здоровье сознательно избегая слова «запечатление» и заменяя его более деликатными, обтекаемыми формулировками. — У господина Рери наблюдается ярко выраженная, клинически значимая зависимость от феромонов супруга, — произнёс он, и Флинс, услышав это, чуть нахмурился, но промолчал. — Это редкое, но вполне объяснимое состояние, при котором организм альфы перенастраивается на конкретного партнёра и требует его постоянного присутствия, можно сказать, что так сформировалась привычка. В отсутствие супруга могут наблюдаться головные боли, тревожность, общее ухудшение самочувствия, скачки давления и феромоновая нестабильность. Лечение здесь возможно только одно — регулярный контакт и разрядка. Без этого состояние будет ухудшаться, причём в геометрической прогрессии. Рери сидел с каменным лицом, не выдавая ни единой эмоции, но Флинс заметил, как его пальцы, только что барабанившие по подлокотнику, сжались в кулак. Затем старший альфа повернулся к Флинсу и сказал мягко, почти просительно: — Вам, господин Флинс, я также настоятельно рекомендую провести следующую течку вместе с супругом. Я ознакомился с заключениями вашего врача и полностью её поддерживаю. Это будет полезно вам обоим — и физически, и, не побоюсь этого слова, эмоционально. Ваш организм нуждается в альфа-феромонах. Организм вашего мужа нуждается в вас. Это симбиоз и лучшего времени для него, чем естественная течка, не найти. На этих словах лицо омеги посерело. Он поджал губы в тонкую, белёсую ниточку. Механически кивнув, омега поднялся со стула и покинул кабинет, оставив обоих альф в гнетущей тишине. Рери задержался ещё на несколько минут, чтобы обсудить не предназначенное для ушей Флинса. А затем, попрощавшись, направился в кабинет его врача. Он вошёл без стука по привычке, от которой в медицинских учреждениях следовало бы избавиться, и замер на пороге, оценивая обстановку. Кабинет был небольшим, но светлым, залитым дневным светом. Стены, выкрашенные в спокойный, фисташковый оттенок, были увешаны дипломами и сертификатами в строгих рамках; на широком письменном столе царил идеальный порядок — планшет, стопка бумаг, стаканчик с ручками, — и только бледно-сиреневая орхидея в горшке трогательно нарушала эту симметрию. Пахло здесь маслами, которые применяются в аромотерапии. Довольно мило, в целом. Сама врач сидела за столом и, когда он вошёл, как раз подписывала какие-то бумаги. Она подняла голову, и её глаза посмотрели на Рери с оценивающим прищуром, какой бывает у людей, которые видят вас насквозь и не собираются этого скрывать. — Господин Рери, — произнесла она спокойно, откладывая ручку и жестом указывая на стул напротив. — Присаживайтесь, я ждала вас. Альфа медленно опустился на стул. Спину он держал прямо, руки положил на подлокотники, и весь его вид выражал сдержанную, холодную вежливость. — Мне сказали, что вы можете дать некоторые разъяснения, — начал он, не показывая тени эмоций. — Относительно того, что происходит с Флинсом. — Могу, — кивнула врач, складывая пальцы домиком и глядя на него поверх очков. — И более того — я обязана это сделать, потому что то, что происходит с вами, господин Рери, напрямую касается здоровья моего пациента, а я, знаете ли, очень ревностно отношусь к этому вопросу. И, позвольте отметить, что такое внимание от альф редко встретишь, как минимум в области здоровья своего партнёра. Рери ничего не ответил и коротко, почти незаметно кивнул, давая понять, что сосредоточен на её словах. — Ваш случай, — продолжала она, откидываясь в кресле и не сводя с него глаз, — редкий, даже уникальный. Запечатление доминантного альфы с клинической омегафобией на рецессивном омеге — это, знаете ли, что-то из разряда медицинских курьёзов. Но, как бы то ни было, это свершившийся факт, и теперь нам нужно работать с тем, что есть. Вы согласны? — Я слушаю, — сухо ответил Рери. — Тогда начнём с главного. — Она подалась чуть вперёд, и её голос приобрёл профессиональную твёрдость. — Ваше состояние теперь неразрывно связано с состоянием вашего супруга. Это значит, что всё, что вы делаете, чувствуете, даёте или не даёте ему, — всё это возвращается к вам бумерангом. Если ему хорошо — вам хорошо, плохо — вам плохо. Если ему больно… — То и мне больно, — закончил за неё Рери, и в его голосе проскользнула тяжесть. — Я уже понял. — Нет, — врач покачала головой, и её взгляд стал строже. — Не просто больно, гораздо хуже. Физическая боль — это ещё полбеды. Феромоновый дисбаланс, который возникает у запечатлённого альфы, когда его партнёр испытывает стресс, страх или страдание, способен привести к серьёзнейшим последствиям. Мигрени, которые вы переодически испытываете, — это лишь вершина айсберга. Дальше могут быть нарушения сердечного ритма, скачки давления, гормональные сбои и, в худшем случае, полный отказ феромоновой системы. Вы должны понимать это предельно ясно, что ваша жизнь теперь зависит от его благополучия. Рери молчал, не отводя взгляда, но его пальцы, лежавшие на подлокотнике, сжались. — Что мне нужно делать? — спросил он наконец. — Конкретно. — Господин Рери— врач чуть ободряюще улыбнулась. — Вам нужно научиться быть с ним нежным и заботливым. Научиться давать то, чего лишали все эти годы, — и я сейчас говорю не о сексе. Вашему омеге нужны прикосновения. Простые, человеческие, не ведущие ни к чему. Ему нужно ваше присутствие, слышать ваш голос, чувствовать умиротворённый запах . Вы должны окутывать его собой не только тогда, когда вам нужна разрядка, а постоянно. Феромоновый душ, о котором вы, я полагаю, уже слышали, — это не разовая процедура, а образ жизни для такого, как вы. Рери чуть нахмурился, переваривая услышанное, и его взгляд на мгновение упал на орхидею, словно ища в ней ответа. — А во время течки? — спросил он глухо. — В такие периоды, — она выделила эти слова, — всё то, о чём я только что сказала, становится критически важным. Течка рецессивного омеги — это само по себе испытание для организма. Без альфа-феромонов она может пройти тяжело и с эмоциональными срывами. В комфортной среде она представляет собой благоприятную среду для обоих партнеров. Вы должны быть рядом. Не просто присутствовать, а участвовать. И ваша задача сделать так, чтобы ему было хорошо и он чувствовал себя в безопасности. Но, вот тут, господин Рери, — она посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом, — кроется самое сложное. Ваш супруг привык ждать от вас боли и близость для него — наказание. Его тело и душа помнит это. Вам придётся очень, очень постараться, чтобы переубедить его. Альфа сидел неподвижно, и только желваки, заходившие на скулах, выдавали его истинное состояние. — Я понял. — Я надеюсь на это, — мягко ответила врач. — Потому что, если вы не поймёте, снова сорвётесь в грубость или пренебрежение, последствия могут быть катастрофическими для вас обоих Запечатление — это не проклятие, господин Рери, а дар. Но только в том случае, если вы сумеете им воспользоваться. — Я могу идти? — спросил он ровно. — Да, — кивнула врач, поднимаясь и протягивая ему несколько листов с рекомендациями. — Вот здесь всё, о чём мы говорили, в письменном виде. И, господин Рери… — она задержала его взгляд. — Если вам понадобится совет, или если что-то пойдёт не так, — приходите. Я здесь именно для этого. Альфа взял бумаги, коротко кивнул и вышел из кабинета, чувствуя, как внутри, под рёбрами, нарастает давящая тяжесть. Только теперь у неё было имя — ответственность. *** Эмоциональный стресс омеги в последующие дни напоминал медленно закипающую воду. Флинс просыпался с ним, жил и засыпал. Постоянное, фоновое напряжение выматывало сильнее любой физической нагрузки. Тревога, связанная с течкой и неизвестностью, поселилась в нём, как непрошеный гость, и отказывалась уходить. Он пытался думать об этом рационально — но та рассыпалась, едва он начинал прокручивать в голове один и тот же, заезженный сценарий. Через шестнадцать дней. Теперь уже через четырнадцать. Через тринадцать. Время сжималось, как удавка, и каждый прошедший день приближал его к тому, чего он боялся больше всего. Естественная течка без спасительного химического барьера, который годами позволял ему оставаться в стороне от собственного тела. Он так давно не испытывал её в полную силу, что почти забыл, как это — быть омегой. А теперь ещё и Рери, который в последнее время вёл себя так, словно его подменили. Оказывается, от него зависел. Эта мысль была самой пугающей, что его неприступный муж нуждался в нём. И эта нужда не имела ничего общего с тем, что сводило их вместе раньше. Он стал хуже спать. По ночам лежал без сна, глядя в потолок. Он стал более рассеянным — забывал, куда положил телефон, переспрашивал у слуг одно и то же, терял нить разговора. И чем ближе подступала течка, тем сильнее менялось его тело, напоминая о себе самыми неожиданными способами. Грудь слегка припухла, но Флинс чувствовал это, когда одевался по утрам, и каждый раз замирал, прикасаясь к себе с каким-то суеверным страхом. Бёдра чуть округлились, кожа стала более гладкой, тёплой на ощупь, и общая сухость, преследовавшая его, отступила, сменившись той самой, почти забытой мягкостью. Рери, разумеется, заметил. Он замечал всё со сверхъестественной наблюдательностью, какая развилась у него после запечатления. Каждое изменение в теле омеги отдавалось в нём эхом: когда у Флинса начинала болеть голова, у Рери тоже ныло в висках; если омегу накрывала волна беспричинной тревоги, альфа становился раздражительным и дёрганым. Но было и другое — то, что он подмечал не столько через связь, сколько просто глазами. Во-первых, Флинс стал питаться откровенно плохо — во всяком случае, так казалось Рери. Нет, омега не голодал, не отказывался от еды демонстративно, как раньше, но его рацион изменился до неузнаваемости. Он забросил полезные супы и паровые блюда, которые повар готовил для него по рекомендации врача, и подсел на сладости. Особенно на творожный чизкейк с голубикой или черешней. Это лёгкое и воздушное лакомство, с тонкой ореховой основой и прохладной, почти муссовой текстурой, стало его главной слабостью. Небольшие, изящные порции — не больше двух-трёх ложек за раз, — начали заменять ему полноценные приёмы пищи, и Рери, наблюдавший за этим из-за своего конца стола во время их редких, «случайных» совместных завтраков, хмурился всё сильнее. Он не сразу понял, что его беспокоит. Сначала он списывал это на общую тревогу за состояние омеги, но потом, когда увидел, как Флинс в третий раз за день отодвигает тарелку с основным блюдом и тянется к десертной пиале, не выдержал. Вызвал повара и поинтересовался составом этого чизкейка. Не слишком ли он жирный? Не слишком ли сладкий? Не вредит ли он здоровью омеги, особенно в преддверии течки? Повар заверил, что учёл все нюансы. Творог был обезжиренный, сахар заменён на стевию, основа состояла из молотого миндаля без муки, ягоды всегда свежие и только фермерские. Блюдо, можно сказать, абсолютно нейтральное и, условно, диетическое. Рери выслушал, кивнул, отпустил мужчину, а сам остался сидеть в кабинете, чувствуя, как внутри нарастает пульсация в висках от запаха Флинса, который теперь изменился. Течка приближалась и естественный стал гуще и слаще. Он всё ещё оставался элегантным и деликатным, но теперь в нём прорезалась манящая нота, от которой у Рери темнело в глазах. Альфа нуждался в разрядке не так остро, но достаточно, чтобы мигрени вернулись и начали выматывать его с новой силой. Однако он решительно не хотел трогать омегу — боялся самого себя, что сорвётся, напугает или причинит боль. Запечатление сделало его осторожным до паранойи, и это уже начинала его раздражать. Вместо близости он нашёл неловкий, но, кажется, работающий компромисс. Каждый вечер, перед сном, он вызывал Флинса к себе в спальню формально, через дворецкого, и просил его просто посидеть рядом, полежать или почитать что-нибудь, пока он сам работает. Омега, поначалу удивлённый и настороженный, постепенно привык и даже перестал задавать вопросы. Он приходил, устраивался где-то рядом, непроизвольно окутывал комнату своими феромонами. Рери насыщался и успокаивал свою измученную феромоновую систему, не прикасаясь к омеге и пальцем. Это было похоже на голодного, который смотрит на пир. Альфа держался из последних сил, убеждая себя, что так лучше. Но ночами, лёжа в пропитанной чужим запахом постели и глядя в потолок, он думал о том, как долго ещё сможет продержаться. И не находил ответа. Состояние омеги ухудшалось с каждым днём. Это было немудрено: слишком много всего навалилось на него разом, особенно постоянное, изматывающее присутствие Рери, чьи феромоны теперь, казалось, проникали в каждую клетку его тела, будоража и тревожа. Флинс чувствовал себя загнанным в угол и с каждым днём тот становился всё теснее. В один из вечеров, когда за окнами уже сгустились ранние зимние сумерки, а особняк погрузился в свою обычную, бархатную тишину, они оба находились в кабинете Рери. Альфа доделывал какие-то дела, изредка бросая короткие, ничего не значащие фразы, а Флинс сидел в углу дивана, поджав под себя ноги и укрывшись пледом. Он держал в руках книгу, но не читал. Уже полчаса, наверное, глядел в одну точку, и строчки перед глазами расплывались, сливаясь в неразборчивую серую рябь. Ему было плохо. Тело словно переставало ему принадлежать, кожа стала слишком чувствительной, почти болезненной, и даже прикосновение мягкой шерсти пледа вызывало раздражение. Внизу живота поселилась тянущая пустота, которая требовала — чего именно, он не хотел признавать. В висках стучало, щёки горели, и он то и дело облизывал пересохшие губы, чувствуя, как по телу пробегает то жар, то озноб. Он знал, что это и отказывался верить. До течки ещё три дня. Его цикл никогда не сбивался, всегда был ровным и предсказуемым, и это было его единственной опорой. Если она сейчас сломается, то что вообще останется? Рери, сидевший за столом, уловил изменение сначала смутно, как далёкий, едва различимый сигнал тревоги, но решил не бить тревогу. Он боялся ошибиться что его собственная, разросшаяся чувствительность снова играет с ним злую шутку. Мало ли — может, омега просто устал, заскучал и хочет спать. Однако он забыл небольшую, но чертовски важную деталь, которую ему сообщила врач Флинса в их недавний разговор по телефону. Рери был доминантом высшего порядка, чьи феромоны обладали способностью влиять на окружающих. И длительное присутствие такого альфы подле предтечного омеги, с которым у него установлена связь, — могло спровоцировать течку раньше срока. Сдвинуть цикл и заставить тело подчиниться зову природы. Она говорила об этом, но Рери, занятый тысячью других вещей, пропустил это мимо ушей. Флинс вдруг икнул и резко, рывком встал с дивана. Книга, забытая, соскользнула с его колен и глухо упала на ковёр. Он стоял, покачиваясь и прижимая ладонь ко лбу, а бледное, с лихорадочным, неестественным румянцем на скулах лицо выражало крайнюю степень паники, которую он изо всех сил пытался скрыть. — Мне плохо, — произнёс он честно, и его голос прозвучал так, словно ему не хватало воздуха. — Я хочу уйти. Он уже шагнул к двери, но его повело. Ноги, внезапно ослабевшие, отказались служить, и он вынужден был ухватиться за спинку стула, чтобы не упасть. Внутри него в этот момент бушевала настоящая война с разумом, который проигрывал с разгромным счётом. Флинс яростно отрицал все звоночки сейчас. Он не такой омега, всегда справлялся один всю жизнь и ни с кем он не должен ничего делить. Но его тело уже не слушалось доводов. Оно горело в буквальном смысле горело,а жар, поднимавшийся откуда-то из самой сердцевины, разливался по жилам, заставляя дрожать. Низ живота скрутило первым, острым, предупреждающим спазмом, и Флинс, всё ещё цеплявшийся за стул, до крови прикусил губу, пытаясь заглушить рвущийся наружу стон. Его собственный запах сейчас хлынул из него густой, сладковато-горькой волной. Он сам чувствовал его впервые за долгое, очень долгое время, и от этого осознания к горлу подкатила тошнота. Саморазрушение, которое он так долго пестовал в себе, в эту минуту достигло апогея. Ему хотелось исчезнуть лишь бы не быть тем, кем он сейчас становился. Омега стал оседать. Колени подогнулись, пальцы, вцепившиеся в спинку стула, побелели и разжались. Он начал сползать вниз. Рери, ещё секунду назад сидевший за столом и делавший вид, что ничего не замечает, мгновенно сорвался с места — так резко, что кресло откатилось к стене и с грохотом ударилось о плинтус. Он оказался рядом в растянутый адреналином миг, когда время замедляется и каждое движение отпечатывается в памяти навсегда. Его руки подхватили омегу под мышки, не давая рухнуть на пол, и в тот же миг в нос ударили зазывающие феромоны. У Рери перехватило дыхание, перед глазами поплыло, и в сознания, где теплились остатки контроля, вспыхнула паника. Слишком рано и сильно, он не готов. Но тело, наученное годами подавлять свои порывы, действовало быстрее разума. Альфа подхватил Флинса на руки и, прижимая к груди дрожащее стремительно вышел из кабинета. — Пусти… — выдохнул омега, звуча так жалобно и болезненно, что Рери почувствовал, как внутри болезненно сжимается. — Пусти меня… я сам… — Нет, — он, даже не взглянув на него, ускорил шаги. Флинс дёргался в его руках — не сильно, у него не было сил сопротивляться, — но эти слабые и беспомощные движения отдавались в груди Рери болью. Омега мотал головой, пытался оттолкнуться ладонями от его плеч, что-то сбивчиво бормотал и его проклятый, сводящий с ума запах запах, окутывал их обоих, заставляя собственные феромоны вибрировать и искрить. В голове у Рери зашумело и он, стиснув зубы до скрежета, толкнул плечом дверь в свою спальню, которая была ближайшая, куда он когда-то, впервые, принёс Флинса на руках. Он опустил его на кровать не так осторожно, как хотел бы, потому что собственное тело уже начинало предавать его, откликаясь на зов. Флинс, оказавшись на простынях, немедленно попытался отползти, но все было так неловко, поэтому он лишь запутался в полах собственного халата, который к тому моменту уже насквозь промок от пота и смазки. Тонкий и невесомый шёлк, прилип к его телу, обрисовывая изгибы и дрожащую мышцу. Рери, глядя на это, почувствовал, как в горле пересыхает, а в паху начинает тяжелеть. Он потянулся к халату и попытался стянуть его с плеч омеги. Но стоило его пальцам коснуться кожи, как Флинс вырвался, отшатываясь и прижимаясь спиной к изголовью. — Не трогай меня! — выкрикнул он. — Я не хочу! Я не… Он задыхался, захлёбывался словами и слезами, которые уже текли по его щекам совершенно неконтролируемые. Его глаза, широко распахнутые и безумные, смотрели на Рери в ужасе. Альфа замер, но снова протянул руку — на этот раз ещё медленнее, попытаясь убрать прилипшую к плечу омеги прядь волос. Флинс, увидев это, рванул вперёд и вцепился зубами в его запястье до крови. Рери, не ожидавший этого, выругался, но не отдёрнул руку и позволил ему сделать это, понимая, что сейчас любое резкое движение только усугубит всё. — Флинс, — он стал пытаться сгладить углы. — Я не сделаю тебе больно, обещаю Но омега не слышал, продолжая пихаться и отбиваться. Рери физически чувствовал, как его душа разрывается на части. — Я не хочу! — снова выкрикнул Флинс, всхлипывая. — Я не хочу быть таким… не хочу, чтобы ты видел… чтобы ты… уйди, пожалуйста, уйди, оставь меня, я сам, я всегда сам, я не могу так… Он плакал и весь его вид — сжавшееся в комок тело, мокрое от слёз лицо, искусанные губы — это было настолько безысходным, что Рери просто замер, не зная, что делать. Его собственная боль скручивала внутренности, будучи эхом чужой агонии, слилась с этой картиной в единый, невыносимый аккорд. Превозмогая и свою, и чужую боль, медленно, очень медленно лёг рядом, не касаясь и стал окутывать его своим тёплым запахом — феромоновый душ. Омега на какое-то время, одурманенный и убаюканный волнами ласковых феромонов, что окутывали его, затих. Его тело обмякло; голова, всё ещё кружившаяся, запрокинулась на подушки; а глаза, полные слёз, прикрылись. Он дышал тяжело, рвано, но уже не пытался вырваться, и Рери, почувствовав эту крошечную возможность, решился. Он склонился над ним и начал распускать полы промокшего халата, давая омеге время принять. Его пальцы сейчас дрожали, путались в мокром шёлке, и он, сам не замечая, шептал что-то тихое, в какой-то степени успокаивающее. Халат поддался, открывая разгорячённое, дрожащее с румянцем на груди и шее, с капельками пота, блестевшими в ложбинке между ключицами. Его возбуждение прижималось к бедру Флинса, дразнило, и омега, даже в своём полузабытьи, почувствовал это. — Нет, нет, нет… Он снова стал крутиться в его объятиях, отталкивать, упираться ладонями в грудь, пытаться вывернуться, отползти, но сил у него почти не осталось. Больше всего его накрывало ощущение того, что из него течёт ненормально обильная смазка. Она пропитывала простыни, стекала по внутренней стороне бёдер, собиралась в ямке под коленом, и Флинс чувствовал все липкие пятна на коже. Это ощущение было невыносимым морально. Оно кричало о том, что он больше не контролирует себя, а тело не более чем животное, истекающее соками в ожидании оплодотворения. А тут ещё и Рери, чьё твёрдое возбуждение парализовало тем, что не проникало, маячило где-то на грани, и от этой невыносимой близости Флинса окатила истерика. Он снова забился в руках альфы с отчаянием, скуля и, как ему казались, теряяя сознание. — Я не могу… не могу… хватит… пожалуйста, хватит… я не хочу быть таким… я не хочу, чтобы ты видел… чтобы кто-то видел… это отвратительно… я отвратителен… Его лицо исказилось гримасой такого оголённого страдания, но муж все равно держал его, не давая вырваться, но и не делая попыток продолжить. Ему давали возможность выплакаться и выплеснуть эту бурю, понимая, что это, возможно, единственное, что он сейчас может для него сделать. Истерика продолжалось долго. Обессиленный Флинс то затихал,то снова взрывался рыданиями, и все новые всхлипы отдавались в Рери Понимая, что порочный круг не разоревется без вмешательства, он опять начал действовать через феромоны, ведь другого языка омега сейчас не понимал. Эту свою особенность он никогда не использовал прежде, поскольку это сродне гипнозу. Рери отдавал ему всего себя и послушные его воле феромоны неумолимо проникали в сознание омеги, затягивай и заглушая ту часть рассудка, что не давала ему успокоиться. Важно было в конечном итоге не подавить, а как бы заслонить другого от всего мира, страхов и боли, замещая их собой. Рери не отключал его сознание, а притуплял режущую грань, о которую Флинс ранил себя снова и снова. И постепенно омега начал затихать. Его рыдания стали реже и тише; его пальцы, судорожно вцепившиеся в одежду альфы, разжались; а дыхание начало выравниваться. Когда Флинс полностью успокоился, Рери позволил себе невесомый выдох. Он всё ещё держал его в объятиях, прижимая к себе и ожидая новой вспышки, но вместо этого, пальцы омеги коснулись его обнажённой груди. Они начали слегка царапать, оставляя на коже тонкие, быстро исчезающие белые полоски. Флинс под ним подозрительно сжимался и уходил в себя, но его пальцы продолжали привлекать внимание. Омега молча пытался дозваться до него. Внутри него в этот момент творилось что-то невообразимое. Он больше не мог бороться и отрицать, как и притворяться, что всё в порядке и ему не нужна помощь. Истерика выпила его досуха, оставив смирение. Он чувствовал всё слишком остро и ярко. Прикосновение к простыням отдавалось в коже электрическим разрядом; феромоны Рери окружили его со всех сторон, и Флинс, против воли, впитывал их. Это было страшно так безоговорочно зависеть от кого-то и отчаянно в нём нуждаться. Но ещё страшнее было другое: он чувствовал, что и Рери нуждается в нём не меньше. Он чувствовал это через запах, выдававшей возбуждение, дрожь в его руках, тяжёлое, дыхание и то, как его тело сдерживалось из последних сил. И от этого осознания, что он не один в этой пучине и они оба тонут, — ему становилось одновременно и легче, и во сто крат больнее. Он хотел и не хотел, метаясь между желаниями. Тело требовало, молило, а разум всё ещё цеплялся за последние обломки привычного мира, в котором Рери был врагом, а не спасителем. В этой шизофренической двойственности он потерял способность говорить, надеясь, что альфа сможет понять его и сделать все правильно...