Первый снег

Дождь, начавшийся ещё глубоко за полночь, когда Даня в последний раз перед сном взглянул на часы, к утру не только не утих, но и словно бы набрался злой, безжалостной силы. Он превратился в ровную, бесконечно унылую стену серой холодной воды, которая с методичным, гипнотическим упорством барабанила по гофрированной железной крыше подземного паркинга следственного комитета. Те же капли отбивали однообразную дробь на жестяных козырьках вентиляционных шахт и монотонно стучали по голым, обледенелым веткам тополей, которые виднелись в узком, зарешеченном решёткой окне секционной комнаты. Казалось, что весь огромный, просыпающийся город затянуло этой влажной, промозглой и холодной пеленой, из-за которой даже само время замедлило свой привычный бег, словно нехотя перетекая из секунды в секунду, из часа в час. Даня приехал на работу за сорок минут до официального начала своей смены, когда большинство сотрудников ещё только просыпались под звук будильников и планировали свой день. Он сделал это вовсе не потому, что боялся опоздать или получить выговор от начальства — он уже давно, за три месяца напряжённой работы, усвоил одну простую, но тяжёлую истину: время здесь, в этом сыром подвале, где пахло хлоркой и формалином, текло по своим собственным, неумолимым правилам, не подчиняясь человеческим законам. А истинная причина его раннего приезда крылась в другом: он просто физически не мог больше оставаться ни одной лишней минуты в своей пустой, давящей тишиной квартире, где каждый уголок, каждая трещина на потолке напоминали о прошлой, беззаботной жизни, которая не имела ничего общего с его нынешней реальностью. Он не мог больше лежать без сна, уставившись в побелевший от времени потолок, слушая, как дождь монотонно и глухо стучит по пластиковому подоконнику, и бесконечно перебирать в голове события вчерашнего рабочего дня. Перед его глазами до сих пор стояли бесконечные таблицы с пугающими цифрами, страшные своей точностью даты смерти каждого из двадцати двух человек, и токсикологические анализы, которые снова и снова, как заезженная пластинка, указывали на одно и то же смертельное вещество. Двадцать две задокументированных смерти, которые стали для него не просто сухими строчками в казённых отчётах, а чьими-то оборванными, не успевшими завершиться судьбами. И ещё один новый труп, который, по срочной информации от оперативников, должны были привезти в морг с минуты на минуту. Он быстро переоделся в тесной, заставленной металлическими шкафчиками раздевалке, стараясь не смотреть на своё бледное, осунувшееся отражение в мутном зеркале, висевшем над ржавой раковиной. Он натянул на себя синий, накрахмаленный до хруста и скрипа халат, затем аккуратно надел бахилы, чтобы не разносить по лаборатории уличную грязь, и наконец — двойные латексные перчатки, точно так, как в первый же день строго-настрого приказал ему Кравцов, предупредив, что лучше перестраховаться, чем потом лечить заражение или, того хуже, занести инфекцию в образцы. Закончив с одеждой, он подошёл к своему рабочему столу и принялся тщательно, с какой-то педантичной дотошностью проверять, все ли инструменты лежат на своих местах. Вот четыре скальпеля разных размеров, разложенные в строго определённом порядке — от самого маленького, ювелирно-острого, до большого, предназначенного для глубоких и грубых разрезов. Рядом с ними аккуратно, лезвиями к себе, лежали ножницы: прямые, чтобы резать плотные, упругие ткани, и изогнутые, для работы в труднодоступных, узких местах. Два пинцета — анатомический, с мелкими поперечными насечками, чтобы не выскальзывал из пальцев, и хирургический, с острыми, как иглы, зубчиками на самом конце. Зажимы, распатор для отслаивания мягких тканей от кости, тяжёлые рёберные кусачки, напоминающие своей формой зловещую пасть какого-то доисторического хищника, и маленькая, остро заточенная пила. Рядом с инструментами стояли пустые контейнеры для образцов, пакеты для вещественных доказательств разных размеров, диктофон с новыми, только что вставленными батарейками, цифровая фотокамера и гибкая измерительная лента. Даня уже проделывал эту процедуру десятки раз за последние три месяца, но каждый раз, прежде чем приступить к работе, он проверял всё заново, потому что отлично усвоил одну из главных заповедей Кравцова: ошибка в их деле — это не просто перечёркнутая строчка в отчёте, которую можно исправить и забыть. Это чья-то навсегда упущенная правда, чья-то не найденная справедливость. Когда все инструменты были пересчитаны, разложены и проверены, Даня вышел из раздевалки в длинный, тускло освещённый люминесцентными лампами коридор и замер на месте, увидев знакомую, до боли привычную фигуру. Кравцов стоял у двери секционной комнаты, небрежно прислонившись плечом к дверному косяку и скрестив руки на груди. В правой руке он держал чашку, от которой поднималась тонкая, почти прозрачная струйка пара, смешиваясь с холодным, спертым воздухом подвала. Его густые, русые с лёгкой рыжиной волосы сегодня были аккуратно собраны в низкий, тугой пучок на затылке, что открывало его длинную, бледную шею с тонкими, почти прозрачными, просвечивающими сквозь кожу венами. На нём был свежий, только что из прачечной, белый халат, застёгнутый на все пуговицы, что выглядело почти педантично и даже несколько старомодно на фоне общей небрежности и запущенности подвального помещения. Кравцов смотрел куда-то вдаль, сквозь бетонную стену, сквозь бесконечный, унылый дождь за окном, и выражение его молодого, но уже жёсткого, волевого лица было спокойным, почти отстранённым, словно он находился сейчас не в сыром, продуваемом сквозняками коридоре, а в каком-то другом, недоступном для простых смертных измерении. И только глубокие, провальные тени под глазами — гораздо более тёмные и насыщенные, чем обычно — выдавали ту простую, неприкрытую истину, что эту долгую, бесконечную ночь мужчина провёл вовсе не за спокойным, целебным сном в своей постели. — Вы сегодня очень рано, Алексей Сергеевич, даже раньше меня, — сказал Даня, подходя ближе и стараясь, чтобы его голос звучал как можно более ровно и уважительно, без тени подобострастия. — Я, Костенко, если хочешь знать, отсюда и не уходил никуда с самого вчерашнего вечера, — ответил Кравцов низким, немного хриплым с непривычки голосом, даже не повернув головы в сторону Дани и продолжая рассматривать что-то невидимое на противоположной, покрытой казённой краской стене. В свои двадцать семь он был всего на пять лет старше Дани, но разница в жизненном опыте и в той тяжести, которую он нёс на своих плечах, казалась гораздо больше. — То есть вы вообще никуда не уходили и даже не спали? — переспросил Даня с искренним, неподдельным удивлением в голосе, потому что отлично знал, что Кравцов дежурил ещё и предыдущие сутки, принимая тела и оформляя документы. — Вы провели здесь всю ночь напролёт? — Спать было совершенно некогда, если ты не заметил, работы невпроворот, — наконец-то повернулся к нему Кравцов, и в его холодных, серых глазах, которые в полумраке подвала казались почти стальными, на одно короткое, едва уловимое мгновение мелькнула тень глубокой, въевшейся в кости усталости. — Саша, наш оперативник, прислал под утро новые, очень интересные данные по тому самому Волкову, и мне пришлось всю ночь просидеть, разбирая их, сверяя с нашими предыдущими заключениями по двадцати двум эпизодам. Думаю, время было потрачено не зря, хотя бессонница теперь будет мучить меня весь оставшийся день. Он сделал большой, жадный глоток кофе из своей чашки и тут же поморщился, словно от резкой, пронзительной боли в желудке. Видимо, давно остывший напиток стал горьким, как полынь, или же кофеина в нём было так много, что он неприятно обжигал горло и нёбо. — Тело нашего нового «клиента» обещали привезти примерно через полчаса, — продолжил Кравцов, с видимым, почти физическим усилием возвращаясь мыслями из мира анализов и протоколов в суровую реальность, и поставил свою пустую чашку на подоконник. — Предварительная причина смерти, которую оперативники указали в своём рапорте, звучит как классическая, банальная передозировка наркотическими веществами. Ничего нового, ничего оригинального. Но я, если честно, почти на все сто процентов уверен в том, что мы найдём при вскрытии то же самое, что и в предыдущих двадцати двух случаях, которые лежат у меня в папках. Тот же яд, тот же почерк, та же рука. Он одним быстрым, почти агрессивным движением допил остатки ледяного, противного кофе, с глухим стуком поставил пустую чашку обратно на подоконник и, наконец, полностью развернулся к Дане, оказавшись к нему лицом. И в этот самый момент Даня снова, в который уже раз за три месяца, поразился взгляду своего наставника. В его глазах — в этих холодных, серых, почти нечеловеческих глазах — совершенно не было привычной человеческой усталости или сонливости. Там читалась только одна, абсолютно чёткая и недвусмысленная эмоция: холодная, до жути сконцентрированная, хищная готовность к немедленному действию. Такой взгляд можно увидеть у опытнейшего хирурга перед самой сложной, многочасовой операцией, когда каждая секунда промедления может стоить пациенту жизни. Или у снайпера, который уже много часов замер в полной, абсолютной неподвижности на позиции и сейчас, затаив дыхание и замедлив пульс, терпеливо ждёт появления своей единственной цели в перекрестии оптического прицела. — Сегодня, Костенко, ты будешь вести протокол вскрытия полностью самостоятельно, без моей подстраховки и подсказок, — сказал Кравцов, и его голос, до этого спокойный и даже несколько усталый, стал жёстким, металлическим, не терпящим никаких возражений. — Я буду диктовать тебе свои наблюдения, как обычно, а ты — грамотно, чётко, без единой ошибки и помарки записывать всё в протокол. И, будь так любезен, обойдёмся сегодня без моих постоянных подсказок, без дурацких вопросов и без того, чтобы переспрашивать меня по два раза. Ты понял меня или мне нужно повторить? — Да, Алексей Сергеевич, я вас прекрасно понял и полностью готов к работе, — ответил Даня, чувствуя, как где-то глубоко в желудке поднимается знакомое, почти забытое за время болезни напряжение, которое он испытывал в свои первые, самые трудные дни работы здесь, в этом страшном месте. — Я постараюсь не подвести вас. Он на самом деле совсем не боялся. За три месяца он уже успел привыкнуть, казалось бы, ко всему: к тошнотворному, сладковато-приторному запаху разложения, который пропитывал одежду насквозь и не выветривался из ноздрей по несколько дней; к пугающему, неестественному виду изуродованных болезнью и насилием тел; и к тому, что его собственные руки по локоть оказывались в чужой, тёплой и липкой крови. Но ответственность, которая внезапно свалилась на его плечи, — это было нечто совершенно иное, не имеющее ничего общего с физическим страхом. Эта ответственность давила на плечи тяжёлым, невидимым, но физически ощущаемым грузом, постоянно напоминая ему о том, что каждая записанная им в протокол цифра, каждое произнесённое вслух слово, каждый зафиксированный документально факт могут через некоторое время, когда дело дойдёт до суда, стать решающими, поворотными уликами в этом жутком, запутанном деле о серийных убийствах. — Не ссы, Костенко, раньше времени, — Кравцов внезапно усмехнулся уголком рта, заметив, как напрягся его молодой помощник, и в его усмешке не было ни капли насмешки или пренебрежения, только грубоватое, мужское ободрение. — Делай свою работу, и не надо накручивать себя раньше времени, а то наломаешь дров. Он сказал эту короткую, почти циничную фразу самым будничным, обыденным тоном, каким обычно говорят «подай мне, пожалуйста, скальпель» или «запиши-ка температуру тела в журнал». Но для самого Дани, который уже хорошо изучил своего наставника и знал, насколько тот скуп на похвалу и на добрые слова, эти простые, даже грубоватые слова прозвучали в тот самый момент громче самого долгого и хвалебного одобрения от кого-либо другого. Потому что от Кравцова, которому было всего двадцать семь лет, но который уже успел заслужить репутацию одного из лучших экспертов в области, редко можно было услышать что-то, выходящее за рамки сухих рабочих инструкций. И если он сказал даже это, значит, Даня действительно был на правильном пути. *** Тело обещали привезти через полчаса, но на деле ожидание растянулось почти на сорок томительных, полных нервного напряжения минут, в течение которых Даня успел дважды перепроверить раскладку инструментов и мысленно повторить весь алгоритм своих действий на случай, если Кравцов начнёт диктовать слишком быстро. Наконец, в дальнем конце коридора послышался гулкий, металлический звук колёс, и двое санитаров в заляпанных грязью и чем-то бурым робах с трудом, кряхтя и переругиваясь, вкатили в секционную каталку, накрытую тяжёлым, пропитанным влагой брезентом. В тот же самый момент Даня всем своим существом, каждой клеточкой организма, почувствовал тот самый, до боли знакомый, ни с чем не сравнимый запах, который невозможно забыть, даже если очень постараться: сладковатый, приторно-тошнотворный, с явственными, резкими нотками едкого аммиака и чего-то глубоко гнилостного, разлагающегося, давно мёртвого. За три месяца работы он почти, как ему казалось, сумел привыкнуть к этому мерзкому амбре, но сегодня этот отвратительный запах ударил в нос с такой новой, невероятной, просто физической силой, что у Дани на одно мучительное мгновение заслезились глаза и перехватило дыхание. Может быть, это случилось оттого, что тело пролежало без холодильника гораздо дольше обычного, допустимого срока. А может быть, потому что подвал, в котором обнаружили этого несчастного, был невыносимо сырым и на удивление тёплым — идеальная, как с горечью подумал Даня, среда для активного, бурного разложения человеческих тканей. — Не стой столбом, помогай. На стол его, — коротко и властно бросил Кравцов, делая шаг назад, чтобы освободить место для манёвра. Даня тут же подошёл к каталке и помог санитарам перенести тяжёлое, обмякшее, совершенно безвольное тело на холодный, блестящий прозекторский стол из нержавеющей стали. Тело оказалось непривычно, неестественно тяжёлым — но не из-за воды, как в прошлый раз с утопленником, которого они вскрывали на прошлой неделе, а тяжёлым от собственной, патологической отёчности, раздутым скопившимися внутри тела газами гниения. Кожа трупа имела мертвенно-бледный, с отвратительным, болотно-зеленоватым оттенком цвет, и во многих местах она уже начинала отслаиваться крупными, наполненными мутной жидкостью пузырями, которые лопались при малейшем прикосновении, издавая влажный, чавкающий звук. На обеих руках, от самых запястий до локтевых сгибов, виднелись множественные, хаотичные следы от инъекций — старые, давно зарубцевавшиеся белесые пятна, и свежие, с тёмно-багровыми, почти чёрными кровоподтёками вокруг, а некоторые из проколов даже имели явные, недвусмысленные признаки начинающегося нагноения — жёлтые, творожистые выделения. Лицо погибшего было до полной неузнаваемости одутловатым, черты лица словно бы расплылись, став размытыми и нечёткими, глаза крепко, намертво закрыты, а рот приоткрыт в каком-то безмолвном, застывшем крике, который никогда уже не будет услышан. Изо рта и из обеих ноздрей медленно, лениво сочилась густая, почти совершенно чёрная, зловонная жидкость, которая оставляла на блестящем металле стола маслянистые, радужные разводы. Кравцов включил свой портативный диктофон и ровным, бесстрастным, лишённым всяких эмоций голосом продиктовал в него сегодняшнюю дату, точное время начала наружного осмотра и место, где производится вскрытие. Затем он взял в руки фотокамеру и начал методично, не торопясь, снимать труп, начиная с общего плана, чтобы зафиксировать позу и общее состояние тела, затем плавно перешёл к среднему плану, охватывая отдельные части тела — голову, туловище, конечности, — и, наконец, к самым крупным, детальным планам, сантиметр за сантиметром снимая каждый подозрительный участок кожи, каждую, даже самую маленькую, ссадину и каждый, даже самый старый, след от укола. Даня всё это время стоял в стороне, стараясь ни на секунду не мешать движениям эксперта, но при этом внимательно, не моргая, следил за каждым его жестом, запоминая последовательность действий. — Приступаю к подробному наружному осмотру трупа, — начал диктовать Кравцов, и его голос в динамике диктофона стал ещё более ровным, диктующим, словно он читал скучную лекцию нерадивым студентам-первокурсникам. — Передо мной труп мужчины европеоидной расы, на вид примерно тридцати пяти — сорока лет, астенического, то есть худощавого, телосложения, с явно пониженным, почти истощённым питанием. Кожные покровы трупа бледные, с явным зеленоватым оттенком, что свидетельствует о выраженных, далеко зашедших явлениях гниения, начавшихся, предположительно, ещё при жизни или сразу после наступления смерти. Трупное окоченение в данный момент полностью отсутствует, так как оно уже успело самопроизвольно разрешиться за давностью времени. Трупные пятна имеют насыщенный тёмно-фиолетовый цвет, они разлитые, обильные, при надавливании на них пальцем бледнеют, но первоначальный цвет восстанавливается очень медленно, что говорит о жидком, несвернувшемся состоянии крови в сосудах. Он сделал короткую паузу, чтобы перевести дух, и принялся тщательно, сантиметр за сантиметром, осматривать руки трупа, поворачивая их то одной, то другой стороной. — Кисти обеих рук, продолжаю осмотр, — заговорил он снова, не меняя тона. — На коже верхних конечностей обнаружены множественные, хаотично расположенные следы от внутривенных инъекций, которые локализуются в области локтевых сгибов, на предплечьях и на тыльной поверхности кистей. Старые следы имеют вид плотных, фиброзно-изменённых, белесоватых рубчиков. Свежие следы инъекций окружены небольшими кровоизлияниями в окружающие мягкие ткани — так называемыми перифокальными кровоизлияниями. На правой верхней конечности, в области локтевого сгиба, мною насчитывается не менее пяти свежих следов от уколов. На левой руке — три свежих следа. Ногтевые пластины обеих рук грязные, под ними скопился налёт бурого, почти чёрного цвета, предположительно состоящий из засохшей крови и уличной грязи. Из-под ногтевых пластин мною незамедлительно взяты образцы для последующего лабораторного исследования на предмет наличия ДНК посторонних лиц. Он перешёл к осмотру шеи, аккуратно, но уверенно повернув голову трупа сначала на левую сторону, а потом на правую, и принялся водить кончиками пальцев по бледной, дряблой, влажной коже, ощупывая каждый миллиметр. — На передне-боковой поверхности шеи, с левой стороны, — продолжил диктовать Кравцов, прищурив один глаз, — я обнаруживаю множественные мелкоточечные кровоизлияния, которые в судебной медицине носят название петехий. Они не сильно выражены, едва заметны невооружённым глазом, но их наличие не вызывает никаких сомнений. Вполне вероятно, что это следы сдавления шеи руками или каким-то мягким, тупым предметом, либо же они являются агональными, то есть возникшими в самый момент агонии и умирания из-за резкого, скачкообразного повышения внутрисосудистого давления. Даня тем временем сосредоточенно и быстро записывал каждое слово Кравцова в протокол, стараясь не пропустить ни единой, даже самой незначительной детали и ни одного специального термина. Его правая рука, на удивление, нисколько не дрожала — он уже окончательно, бесповоротно привык и к обстановке, и к своей пугающей, но ответственной роли ассистента. Пальцы выводили буквы ровно, аккуратно, почти каллиграфически, словно он писал не судебно-медицинский протокол вскрытия, а важное, выверенное до запятой письмо высокому начальству. За три месяца он научился непростому искусству — писать от руки и одновременно внимательно слушать диктовку, не отвлекаясь ни на какие посторонние мысли и не теряя нити повествования. — Волосы на голове у трупа грязные, давно не мытые, сильно спутанные в плотные, нерасчёсываемые колтуны и с наличием живых насекомых — вшей, — продолжал Кравцов, аккуратно раздвигая густые, сальные пряди пальцами в перчатках. — Мною взяты образцы волос из различных областей головы — с затылка, с висков и с макушки — для последующего проведения токсикологической экспертизы, которая покажет, накапливались ли в организме наркотические вещества и их метаболиты за последние несколько месяцев. Он достал из своего потрёпанного, видавшего виды чемоданчика тонкий пинцет и несколько стерильных, запаянных пробирок, затем терпеливо, по одному волоску, выдернул несколько прядей из указанных зон, бережно, чтобы не повредить, упаковал каждую в отдельную, подписанную пробирку и тут же поставил их в специальный штатив. — Теперь перехожу к детальному описанию ссадин и кровоподтеков на туловище, — сказал он, возвращаясь к телу и с усилием переворачивая его на левый бок, чтобы осмотреть спину. — На передней поверхности грудной клетки имеются множественные ссадины неправильной, вытянутой формы с неровными, словно рваными краями, и без каких-либо признаков прижизненного кровоизлияния. Это со всей очевидностью говорит о том, что данные повреждения являются постмортальными, то есть причинёнными уже после наступления биологической смерти. С большой долей вероятности, тело тащили волоком по бетонным ступеням или по грязному, шершавому полу. На задней поверхности спины видны аналогичные по характеру и механизму повреждения, но они гораздо более обширные по площади, с частичным отслоением верхнего слоя кожи — эпидермиса. Он работал с телом методично, не торопясь и не делая ни одного лишнего, суетливого движения. Он осмотрел каждую, даже самую маленькую, ссадину, каждый, даже едва заметный, кровоподтёк, сфотографировал их на камеру со всех возможных ракурсов и подробно, с использованием специальных медицинских терминов, описал в диктофон. Даня старательно записывал, и в голове у него постепенно, словно кусочки мозаики, начинала складываться общая, пугающая и страшная картина произошедшего. Этот несчастный, бездомный человек, подумал Даня, ни в коем случае не умер тихо и мирно, скажем, во сне или по своей воле. Его смерть была явно и недвусмысленно насильственной. Возможно, не в том уголовно-правовом смысле, в каком убивают ударом ножа в сердце или выстрелом из пистолета в упор, но всё равно насильственной, вызванной действиями другого человека. Множественные, хаотичные следы от инъекций, точечные кровоизлияния на шее и обширные, грязные ссадины на спине — каждая из этих улик громко, не замолкая, кричала о том, что кто-то активно, целенаправленно помог этому человеку уйти из жизни. И этот таинственный «кто-то», судя по всему, отлично знал, что именно он делает, потому что все следы на теле выглядели не хаотичными и беспорядочными, а какими-то выверенными, почти хирургическими, экспериментальными. — Я закончил с подробным наружным осмотром трупа, — объявил Кравцов, убирая фотокамеру обратно в карман халата и одним ловким движением снимая с рук использованные, перепачканные перчатки. — Теперь, Костенко, мы приступаем к внутреннему исследованию органов и полостей. Ты готов к этой части нашей работы или мне вызвать кого-нибудь другого? — Я полностью готов, Алексей Сергеевич, не стоит никого вызывать, — твёрдо, без колебаний ответил Даня, поправляя на носу сползающие очки и беря в руки новый, чистый блокнот для записей. — Тогда начинаем, время не ждёт, — кивнул Кравцов и потянулся к столу, где в идеальном порядке были разложены инструменты. *** Кравцов взял в свою правую руку скальпель — тот самый, четвёртый по счёту, самый маленький и самый острый, отточенный до бритвенной, опасной остроты — и уверенно, без малейшего колебания или сомнения, сделал первый, глубокий, прецизионный разрез. От левого плеча до самой грудины, рассекая кожу и подкожную клетчатку. Кожа тут же, словно живая, расступилась под острым, как бритва, лезвием, обнажая внутренние, скрытые от посторонних глаз структуры: желтоватый, рыхлый, зернистый слой подкожного жира и тёмно-красные, влажные, блестящие мышцы, которые когда-то, при жизни, двигали этим некогда живым телом. Даня не отрываясь, заворожённо смотрел на руки эксперта — они двигались плавно, с какой-то убийственной, отточенной годами уверенностью и без единого лишнего, хаотичного движения. Каждый выполняемый разрез, каждый, даже самый маленький, надрез были выверены буквально до долей миллиметра, словно Кравцов делал эту сложнейшую операцию не на мёртвом, а на живом человеке. Второй разрез, абсолютно симметричный первому, Кравцов провёл от правого плеча до грудины. Третий, самый длинный, вертикальный разрез он сделал от нижнего края грудины строго по срединной линии вниз, до самого лобкового симфиза. Затем он аккуратно, но без излишней нежности, отвернул широкие, тяжёлые лоскуты кожи в стороны, закрепляя их зажимами, и открыл взору присутствующих грудную и брюшную полости, которые предстали перед ними во всей своей пугающей, но анатомически совершенной красоте. — Подкожно-жировая клетчатка у данного субъекта, как я и предполагал, развита крайне слабо, можно с уверенностью сказать, что она практически полностью отсутствует, — ровным, бесстрастным голосом диктовал Кравцов в диктофон, продолжая свои манипуляции. — Мышцы передней брюшной стенки дряблые, бледно-серого, почти пепельного цвета, что является классическим, типичным признаком длительной, хронической интоксикации организма неизвестным веществом. Перикард, то есть сердечная сумка, не имеет никаких видимых повреждений, разрывов или инородных включений. Приступаю к его вскрытию. Он осторожно, мелкими шажками, разрезал плотный перикард скальпелем, и Даня, затаив дыхание, увидел сердце — тёмно-красное, дряблое, какое-то нездоровое, с некрасивыми, желтоватыми, восковидными пятнами на внешней, обычно гладкой и блестящей оболочке — эпикарде. — Сердце, как я и ожидал, значительно увеличено в своих размерах, гипертрофировано, — продолжал диктовать Кравцов, извлекая орган из полости и передавая его на весы. — Правый желудочек сильно расширен, а его мышечные стенки, наоборот, патологически истончены, почти как папиросная бумага. В просвете коронарных сосудов, питающих саму сердечную мышцу, обнаруживаются тёмные, рыхлые, жидкие посмертные сгустки крови. Все эти признаки в совокупности однозначно указывают на наличие хронической сердечной недостаточности, которая развивалась у этого человека долгое время, возможно, несколько лет. Он извлёк сердце целиком, профессионально взвесил его на ладони, привычно определяя вес на глаз с точностью до нескольких граммов, затем положил орган на отдельный столик, покрытый чистой, стерильной простынёй. — Теперь перехожу к осмотру лёгких, — продолжил Кравцов, переключая всё своё внимание на грудную полость и извлекая следующий парный орган. Лёгкие, которые он извлёк следом, были тёмно-красными, почти угольно-чёрного цвета, с множественными очагами уплотнения, напоминавшими на ощупь плотную печень. Кравцов разрезал их длинным, острым ножом, и на свежем разрезе тут же выступила обильная, мелкопузырчатая пена тёмно-розового цвета, смешанная с прожилками крови. — Я диагностирую у данного погибшего тяжёлый, распространённый отёк лёгких и выраженные застойные явления в малом круге кровообращения, — продиктовал он, не меняя тона. — В просвете крупных и мелких бронхов обнаруживается пенистая, кровянистая жидкость. Мною незамедлительно взяты образцы лёгочной ткани из разных долей для последующего гистологического и токсикологического исследования, которые помогут установить точную, окончательную причину этого патологического состояния. Он работал быстро, но при этом без какой-либо поспешности или суетливости, потому что в их деле, как он постоянно повторял Дане, поспешность была главным и самым опасным врагом, ведущим к ошибкам. Каждый внутренний орган извлекался по очереди, в строго определённой последовательности, тщательно осматривался со всех сторон, взвешивался на чувствительных аптекарских весах, подробно, с использованием всех необходимых терминов описывался в диктофон, а затем передавался Дане для упаковки в промаркированные контейнеры. Их движения были отточены за три месяца до полного, абсолютного автоматизма, как у слаженной, опытной хирургической бригады, которая провела вместе уже не одну сложнейшую, многочасовую операцию. — Желудок, — коротко, без лишних слов бросил Кравцов, переходя к следующему этапу исследования и извлекая из брюшной полости очередной орган. Он извлёк желудок, предварительно туго перевязав толстыми шёлковыми нитками пищевод сверху и двенадцатиперстную кишку снизу, чтобы жидкое содержимое случайно не вытекло и не загрязнило операционное поле. Затем он аккуратно, по большой кривизне, вскрыл желудок продольным разрезом. Содержимого внутри оказалось совсем немного, на донышке: скудная порция полупереваренных, бесформенных пищевых масс и примерно сто — сто пятьдесят миллилитров тёмной, почти чёрной, дёгтеобразной жидкости, пахнущей кислым и чем-то химическим, лекарственным. — В просвете желудка я обнаруживаю явные, недвусмысленные следы крови, — заметил Кравцов, принюхиваясь к содержимому и прищуривая один глаз. — Это типовая, классическая картина геморрагического гастрита, которая очень характерна для лиц, длительно страдающих хронической интоксикацией — будь то наркотики, алкоголь или какие-то промышленные яды. Мною взяты образцы содержимого желудка для срочного токсикологического анализа. — Печень, — так же коротко продолжил он, переходя к следующему органу брюшной полости. Печень, которую Кравцов извлёк из-под правого купола диафрагмы, выглядела поистине ужасающе даже для видавшего виды судмедэксперта: она была значительно, в полтора-два раза, увеличена в размерах, вся бугристая, покрытая множественными мелкими, плотными узлами и некрасивыми, желтовато-коричневыми вкраплениями, которые тускло поблёскивали в ярком свете прожекторов. — У данного пациента с уверенностью диагностируется начальная, но уже достаточно далеко зашедшая стадия цирроза печени, — констатировал Кравцов с едва заметной ноткой профессионального сожаления в голосе. — Это прямое, закономерное следствие длительного, многолетнего употребления наркотических веществ и, возможно, также и суррогатных алкогольных напитков. Печень, как фильтр организма, уже полностью перестала справляться со своими детоксикационными функциями. Он извлёк печень целиком, отрезал от её поверхности несколько небольших фрагментов для последующего гистологического исследования на предмет фиброза и некроза тканей и аккуратно, на кончике пинцета, передал их Дане. Даня, не проронив ни слова, упаковал каждый фрагмент в отдельный, тщательно подписанный контейнер с раствором формалина, стараясь при этом не дышать слишком глубоко, чтобы не надышаться парами. — Почки, — продолжал Кравцов, не останавливаясь ни на секунду и переходя к забрюшинному пространству. — Обе почки значительно, симметрично увеличены в размерах, резко отёчны, имеют дряблую, почти студенистую консистенцию. Я вижу явные, выраженные признаки амилоидоза — тяжёлого нарушения белкового обмена, — а также картину хронической почечной недостаточности, которая развилась на фоне постоянной, непрекращающейся интоксикации организма. Он работал, полностью, без остатка погрузившись в процесс, и в эти минуты Дане снова, который уже раз, показалось, что Кравцов — это вовсе не просто штатный судебный медицинский эксперт, какой-то рядовой патологоанатом из районного морга. Нет, этот необычный человек, которому едва исполнилось двадцать семь лет, одновременно был и талантливым детективом, и дотошным следователем, и гениальным учёным-исследователем в одном, единственном лице. Он не просто механически, холодно вскрывал очередное бездыханное тело, попавшее к ним на стол. Он читал его, как увлекательный, захватывающий детективный роман. Как подробную, точную топографическую карту местности. Как точнейшие, надёжные показания сложнейшего лабораторного прибора, который выдавал только одну, абсолютную, не подлежащую сомнению правду. — Теперь, Костенко, переходим к исследованию головы, — сказал Кравцов, откладывая в сторону использованные брюшные инструменты и беря в руки более крупный, тяжёлый скальпель с широким лезвием. Он сделал глубокий, полукруглый разрез кожи на волосистой части головы, уверенно проведя скальпелем от одного уха до другого через самую макушку. Затем он ловко, профессионально отделил скальпелем кожные лоскуты от костей черепа вместе с надкостницей и с усилием откинул их вперёд, на лицо, обнажая белоснежную, гладкую, как слоновая кость, кость. Кости черепа, к счастью, оказались целыми, без видимых трещин, вмятин или других признаков механических повреждений, что полностью исключало тяжёлую, смертельную черепно-мозговую травму в качестве причины смерти. Даня, не дожидаясь отдельной команды, молча подал Кравцову небольшую, но остро заточенную, зловеще поблёскивающую пилу, и тот, глубоко вздохнув, начал аккуратно, но уверенно вскрывать черепную коробку, делая циркулярный распил. Пила издавала противный, леденящий душу скрежещущий звук, который гулким, жутким эхом разносился по пустой, кафельной секционной комнате, отражаясь от стен и потолка и возвращаясь обратно многократно усиленным. Белая, как мел, мелкодисперсная костная пыль медленно, невесомо оседала на чёрные, блестящие перчатки Кравцова, на его белоснежный, безупречно чистый халат, на напряжённое, сосредоточенное лицо Дани, который стоял напротив. Даня изо всех сил, до боли в пальцах, крепко держал голову трупа двумя руками, ощущая сквозь плотный, толстый латекс перчаток мертвенный, пронизывающий до костей холод кости и неприятную, гудящую, вибрирующую отдачу от работающей пилы. Когда костная пластина наконец отделилась от основания черепа с влажным, чавкающим звуком, Кравцов бережно, как ювелир, снял её и отложил в сторону, открывая взгляду головной мозг. Мозг выглядел отёчным, набухшим, распухшим, словно губка, которая впитала в себя слишком много воды, и был густо покрыт множественными мелкими, точечными кровоизлияниями тёмно-вишнёвого, почти чёрного цвета под мягкими мозговыми оболочками. — У данного субъекта, — спокойно, даже буднично продиктовал Кравцов в диктофон, — диагностируется выраженный, распространённый отёк головного вещества. А также множественные, сливающиеся в некоторых местах мелкоточечные кровоизлияния в корковом и подкорковом слоях обоих полушарий. Мною взяты образцы мозговой ткани из различных отделов и зон для детального гистологического и токсикологического исследования. Он аккуратно, стараясь не повредить хрупкую структуру, извлёк мозг из черепной коробки, положил его на отдельный столик и длинным, острым ножом рассек на несколько частей, чтобы осмотреть внутреннюю структуру на наличие более глубоких кровоизлияний или новообразований. — И это, собственно говоря, всё на сегодня, Костенко, — сказал он, наконец выпрямляя затёкшую спину и с видимым, глубоким облегчением выдыхая. — Внешне, как я и предполагал с самого начала, я не вижу здесь абсолютно ничего нового, выходящего за рамки уже известной нам картины. Всё та же самая, до боли знакомая картина тяжёлой, хронической полиорганной интоксикации, которую мы с тобой наблюдали и фиксировали в предыдущих двадцати двух случаях, поступивших к нам за последние два месяца. Он резким, одним движением снял с рук пропитанные кровью и тканевой жидкостью перчатки и с отвращением бросил их в специальный контейнер для утилизации опасных биологических отходов, после чего надел новую, чистую пару. — Но самый главный, решающий и окончательный ответ на все наши вопросы, как ты понимаешь, нам дадут именно токсикологическая и гистологическая экспертизы, — добавил он, строго глядя на Даню поверх своих очков. — Мною взяты образцы крови из полостей сердца и крупных сосудов, образцы мочи из мочевого пузыря, содержимого желудка, волос с головы и ногтевых пластин. Всё это мы сегодня же вечером незамедлительно отправим в нашу лабораторию. Без этих анализов, как я тебя учил, моё заключение не будет иметь полной, безоговорочной юридической силы в суде. *** Они полностью закончили всю многочасовую процедуру вскрытия только через три с лишним часа тяжелой, изнурительной, требующей максимальной концентрации работы. Даня устал физически настолько, насколько он вообще мог себе представить: он чувствовал глухую, ноющую, противную ломоту во всей спине, почти полное, ватное онемение в затекших ногах и противный, металлический привкус во рту. Он стоял у стола, тупо, невидящим взглядом смотря, как Кравцов методично, в строгой последовательности возвращает извлечённые органы обратно в грудную и брюшную полости, как зашивает длинные, грубые разрезы толстой, суровой ниткой и в целом приводит тело в относительно приличный, опрятный вид, прежде чем отправить его в холодильную камеру до дальнейших исследований. — Ты сегодня справился, — сказал Кравцов, не оборачиваясь, продолжая накладывать последние стежки. — Руки не дрожали, что уже хорошо. Записал всё без ошибок. Вопросов лишних не задавал. Могло быть хуже, но в целом — сносно. — Спасибо, Алексей Сергеевич, — ответил Даня, чувствуя, как невероятная физическая усталость постепенно, волна за волной, отступает куда-то на задний план перед странным, доселе незнакомым ему чувством глубокого удовлетворения от проделанной работы. От Кравцова, скупого на похвалу и старшего всего на пять лет, услышать даже такое короткое «сносно» было равносильно высшей оценке. — Иди переодевайся, руки мой, — Кравцов наконец закончил с телом, завязал последний, тугой узел и отступил на шаг, критически оглядывая результат своей работы. — Через час, не раньше и не позже, жду тебя в своём кабинете. Нужно будет сверить данные сегодняшнего вскрытия с предыдущими случаями. Не опаздывай. — Хорошо, я приду, — ответил Даня, понимая, что Кравцов не сказал ни слова о том, хорошо или плохо тот справился, но сам факт того, что его позвали сверять данные, говорил о многом. Он вышел из душной секционной комнаты, прошёл в раздевалку и начал медленно, не торопясь, переодеваться, снимая с себя грязный, испачканный халат и заляпанные бахилы. Затем он долго, тщательно и с остервенением мыл руки под струей ледяной, обжигающей воды, намыливая их густым, зелёным антибактериальным мылом дважды, а потом и трижды, хотя прекрасно знал, что это не имело ни малейшего практического смысла. Вода бежала по коже обжигающе холодными, неприятными струйками, но Даня всё равно продолжал чувствовать на своих пальцах, между пальцами, под ногтями тот неуловимый, преследующий его повсюду запах, который не смывался ни самой горячей водой, ни самым сильным дезинфицирующим мылом — удушливый, кисловатый запах формалина, острый, приторный запах смерти и въедливый, горький запах тяжёлой, изнурительной, почти непосильной работы, навсегда въевшийся в его кожу, в его одежду, в его мысли. *** Ровно через час, как и было приказано, Даня тихо постучал в дверь кабинета Кравцова и, услышав глухое, короткое «Входи», шагнул внутрь. Кабинет встретил его привычным, уютным для Дани полумраком и густым, насыщенным, почти осязаемым запахом свежесваренного, крепкого кофе, который перебивал даже специфический, спертый подвальный дух. Сам Кравцов сидел за своим массивным, заваленным бумагами письменным столом, перед которым были разложены его старый, потрепанный ноутбук, несколько толстых, потрескавшихся пластиковых папок с делами и большая, расписанная вензелями фарфоровая чашка с дымящимся, ароматным напитком. Увидев вошедшего Даню, он коротко и молча кивнул ему на стоящий напротив стул. — Садись, не стой в дверях, времени мало, — сказал он негромко, не поднимая глаз от бумаг. Даня молча, стараясь не шуметь, сел на скрипучий, деревянный стул. Кравцов, не говоря ни слова, подвинул к нему вторую, чистую чашку, из которой тоже поднималась тонкая струйка пара — значит, он заранее, предусмотрительно налил кофе и для своего помощника. Даня осторожно взял чашку обеими руками, ощущая приятное, живое тепло через тонкие стенки фарфора. Кофе был чёрным, крепким, без единой крупинки сахара, сваренным так густо, что деревянная палочка, которой Кравцов его помешивал, стояла в чашке почти вертикально. Даня сделал маленький, осторожный, пробный глоток. Напиток оказался невыносимо, обжигающе горьким и обжигающе горячим, но эта жгучая, чёрная горечь была привычной, почти родной на вкус — именно такой кофе варил всегда Кравцов, и Даня уже успел к нему пристраститься. — Я просмотрел твои сегодняшние записи в протоколе, от начала и до конца, — сказал Кравцов, открывая одну из папок и строго водя пальцем по строчкам, написанным аккуратным, каллиграфическим почерком Дани. — Всё правильно, ни одной фактической ошибки. Даже в мелочах и второстепенных деталях, которые обычно упускают из виду новички. Пишешь ты по-прежнему разборчиво, это плюс. Он замолчал на некоторое время, уставившись в тускло светящийся экран своего старого ноутбука, где, видимо, были открыты какие-то другие, параллельные дела. Даня терпеливо ждал, делая маленькие, судорожные глотки обжигающе-горького кофе и стараясь не смотреть на наставника слишком пристально. Он уже давно, за три месяца, усвоил одну важную истину: Кравцов никогда не говорит лишних, пустых, ничего не значащих слов, и каждое его замечание, а уж тем более скупая, холодная похвала — на вес чистого золота для его помощника. — Что касается именно сегодняшнего случая, вот этого мужчины без определённого места жительства, — продолжил Кравцов, отрывая взгляд от экрана и снова глядя на Даню в упор, — то я сейчас, не дожидаясь лабораторных анализов, почти на сто процентов уверен в том, что токсикологическое исследование покажет то же самое вещество, что и у всех предыдущих двадцати двух погибших. А именно — синтетический опиоид карфентанил в смертельной смеси с мощным антикоагулянтом, который напрочь разжижает кровь и делает любое, даже самое маленькое, внутреннее кровотечение смертельным. Но я, Костенко, имею все основания подозревать, что на этот раз наш таинственный, неуловимый экспериментатор снова добавил в эту гремучую, смертельную смесь какую-то новую, неизвестную примесь. Очередную новинку, так сказать, чтобы проверить её губительное действие на очередном подопытном человеке. Он продолжает свои чудовищные опыты, и мы, чёрт возьми, никак не можем его остановить и взять за задницу. — Но теперь, Алексей Сергеевич, мы хотя бы знаем конкретный географический район, где он орудует, — с осторожной, сдерживаемой надеждой в голосе заметил Даня. — Это Южный порт со старыми, заброшенными складскими помещениями. И у нас есть конкретная зацепка — тот самый Волков, которого сейчас круглосуточно пасут оперативники Саши. — Район мы знаем, это бесспорно, — согласился Кравцов и устало, привычным жестом потер переносицу длинными, тонкими пальцами. — Но это, Костенко, пока что только очень тонкая, слабая, почти гнилая ниточка, которая может в любой, самый неподходящий момент оборваться. Наша с тобой задача — сделать всё возможное и невозможное, чтобы эта хлипкая ниточка в конце концов привела нас не просто к мелкому наркоторговцу Волкову, а ко всему огромному, разветвлённому клубку, к самому центру, к самому сердцу этой преступной схемы. Чтобы мы отсекли голову гидре, а не просто отрубили одно из её щупалец. Он откинулся на высокую спинку своего скрипучего, старого кресла, взял в руки чашку с быстро остывающим кофе и сделал большой, жадный, судорожный глоток, словно пытаясь таким примитивным способом немедленно взбодрить свой измождённый, не спавший ночь организм. — Знаешь, Костенко, я в последнее время, когда не могу уснуть, много думал об этом странном, запутанном деле, — сказал Кравцов, и в его обычно жёстком, деловом, почти бездушном голосе вдруг неожиданно появилась странная, совершенно не свойственная ему, почти философская, рефлексирующая нотка, которая возникала у него только в редкие, короткие минуты вынужденной откровенности. — О том, что в конечном счёте движет человеком, который стоит за всеми этими смертями. Посмотри: он ведь не продаёт свои наркотики на улице, как обычный барыга, — он их сознательно, целенаправленно модифицирует, улучшает, изобретает всё новые и новые формулы. Он не убивает людей ради денег или из низкой мести кому-то конкретному — он хладнокровно, цинично и с каким-то больным интересом убивает их, чтобы на живом, страдающем человеке проверить очередной новый, свежеиспечённый рецепт своего дьявольского зелья. Это же, если задуматься, даже не уголовщина в чистом виде, а настоящее, клиническое безумие. — А может быть, этот Волков или тот, кто за ним стоит, сам тоже заядлый наркоман и просто в поиске нового, неизведанного, фантастического кайфа? — осторожно, стараясь не нарушить хрупкую атмосферу откровенности, предположил Даня, ставя свою опустевшую чашку на стол. — Нет, Костенко, это исключено, и вот почему, — Кравцов решительно, с какой-то жестокой уверенностью покачал головой из стороны в сторону. — Настоящий, законченный наркоман, даже самый отчаявшийся и потерявший человеческий облик, никогда, слышишь, никогда не станет добавлять в свой собственный наркотик мощный антикоагулянт, который напрочь парализует свёртывающую систему крови. Потому что это медицинское вещество убивает человека не мгновенно, и даже не через час или два, а мучительно медленно, пытливо, в течение нескольких часов или даже целых суток, вызывая обширные, множественные, несовместимые с жизнью внутренние кровоизлияния. Это, Костенко, вам не кайф, не эйфория и не удовольствие, это чистой воды, жестокий, хладнокровный и безэмоциональный эксперимент над живым, мыслящим, чувствующим существом, лишённый всякой эмпатии и человечности. Кравцов замолчал, и в повисшей густой, почти осязаемой тишине кабинета было слышно только громкое, монотонное тиканье старых, ещё советских, настенных часов да редкие, приглушённые несколькими этажами бетона гудки одиноких машин за мокрым окном. — Такие люди, про которых мы с тобой сейчас говорим, Костенко, — продолжил он через минуту тяжёлого, глубокого размышления, — обычно бывают глубоко, патологически одиноки в своей жизни. У них, как правило, нет ни семьи, ни настоящих, верных друзей, ни душевных, эмоциональных привязанностей. Весь их маленький, тесный, грязный мирок — это либо домашняя лаборатория, заставленная колбами и реактивами, либо тёмный, сырой, вонючий подвал, либо заброшенный, заколоченный склад на далёкой, глухой окраине города. И они искренне, без тени сомнения, считают себя богами, потому что по их больному, изуродованному разумению, они могут давать жизнь и с лёгкостью отнимать её по своему собственному, единоличному, ничем не ограниченному желанию, не спрашивая ни у кого разрешения и не чувствуя ни малейших угрызений совести. — Вы считаете, Алексей Сергеевич, что он психически болен, настоящий психопат? — Я считаю его глубоко, фатально больным человеком, — ответил Кравцов, пристально, в упор глядя Дане прямо в глаза. — Но не в том привычном, классическом для психиатрии смысле, как шизофрения с её галлюцинациями или клиническая психопатия с её импульсивностью. Я думаю, здесь имеет место что-то совершенно другое, какое-то иное, более редкое расстройство личности. Холодный, до жути расчётливый, математический ум, который при этом полностью, абсолютно лишён такого фундаментального понятия, как эмпатия — способности сопереживать, жалеть и чувствовать чужую боль. Для этого человека все остальные люди, включая его клиентов и их жертв, — не личности, не живые люди со своими чувствами и судьбами, а просто расходный, дешёвый биологический материал, подопытные лабораторные мыши для его чудовищных, бесчеловечных опытов. Он одним быстрым, нервным глотком допил остатки давно остывшего, горького кофе и с глухим стуком поставил пустую чашку обратно на стол. — Но, несмотря на всё это, я тебе говорю, что мы обязательно найдём этого гада и обезвредим, — сказал Кравцов, и в его усталом, хриплом голосе снова, как холодная, закалённая сталь, зазвенела непоколебимая, абсолютная уверенность профессионала высочайшего класса. — Саша уже пообещал мне лично, что его люди не успокоятся ни на минуту, пока не возьмут этого Волкова и не выйдут на его заказчика. Оперативники работают сейчас круглосуточно, без сна, без выходных и без единого выходного. — А что, Алексей Сергеевич, если он всё-таки каким-то чудом почувствует опасность, запахнет жареным и попытается сбежать из города, замести следы, а то и вообще исчезнуть из страны? — с искренней, неподдельной тревогой в голосе спросил Даня. — Не уйдёт, Костенко, можешь не сомневаться, — ответил Кравцов с лёгкой, почти хищной, зловещей усмешкой на бледных, тонких губах. — Такие люди, как он, никогда, слышишь, никогда добровольно не уходят с насиженного, обжитого места. Они слишком, до патологии сильно уверены в собственной абсолютной гениальности и в своей полной, безоговорочной безнаказанности. Они искренне, как наркоманы, считают себя в сотню раз умнее всех окружающих, включая полицию, прокуратуру и следственный комитет. И именно эта патологическая, гипертрофированная уверенность в своей исключительности и непогрешимости является их самой главной и самой уязвимой, фатальной слабостью. Он никуда не денется. Ждать осталось недолго. Они снова сидели некоторое время в полной, абсолютной тишине, каждый глубоко погружённый в свои собственные, мрачные мысли. Кофе в их чашках давно выстыл и превратился в горькую, противную бурду. Дождь за маленьким, грязным, зарешеченным окном всё так же бесконечно, уныло моросил, и казалось, что привычного, суетливого времени вообще не существует — есть только эта маленькая, тесная комната на цокольном, подвальном этаже, эти пухлые, воняющие пылью папки с мёртвыми, нераскрытыми делами и этот тяжёлый, до предела откровенный разговор двух глубоко уставших, измотанных жизнью людей. — Костенко, — неожиданно, резко нарушив затянувшуюся тишину, сказал Кравцов, и его голос прозвучал как-то иначе, мягче, глубже, чем обычно. — Да, Алексей Сергеевич? — с лёгким, неподдельным удивлением отозвался Даня, поднимая голову. — Ты когда-нибудь вообще задумывался о том, почему ты в своё время, будучи ещё совсем зелёным студентом, выбрал именно эту, скажем так, не самую радостную, престижную и популярную в обществе профессию? — спросил Кравцов, и в его холодных, серых глазах на одно короткое, неуловимое мгновение мелькнуло искреннее, неподдельное, живое любопытство. Даня на несколько долгих секунд крепко задумался, опустив взгляд в стол, потому что вопрос был для него совершенно неожиданным и очень, очень глубоко личным. Кравцов за все три месяца их совместной, плотной работы ни разу не задавал ему ни одного вопроса, который выходил бы за пределы их строгих профессиональных, субординационных отношений. Никогда. А теперь вдруг спросил. Просто так, между прочим, как спрашивают о скучных, никому не нужных планах на предстоящие выходные или о надоевшей, бесконечной дождливой погоде. — Наверное, Алексей Сергеевич, потому что я с самого раннего детства хотел не сидеть сложа руки и не жалеть себя, а помогать живым, нормальным людям, только уже после того, как они безвременно ушли из жизни, — медленно, тщательно подбирая самые точные слова, ответил Даня. — Я хотел, чтобы их родственники и близкие, которые остались горевать, знали настоящую, неприукрашенную правду о том, что на самом деле случилось с их мужьями, жёнами, детьми. Звучит, наверное, ужасно глупо и по-детски наивно для взрослого, двадцатитрёхлетнего мужчины, да? — Нет, Костенко, это не глупо, — Кравцов неожиданно мягко покачал головой, и его суровое, жёсткое лицо на миг словно бы смягчилось. — Это просто по-юношески наивно и романтично, с привкусом розовых соплей. А как на счёт меня? — он вдруг усмехнулся одними уголками губ. — Хочешь, наверное, спросить, почему я, имея диплом лучшего медицинского вуза, стал не пластическим хирургом и не семейным врачом, а простым уездным патологоанатомом в подвале? — Если вас не затруднит, Алексей Сергеевич, и если вы сами готовы об этом говорить, то мне было бы невероятно интересно узнать, — осмелился, затаив дыхание, спросить Даня, боясь спугнуть этот хрупкий, недолгий момент откровенности. Кравцов долго, несколько томительных секунд, пристально и задумчиво посмотрел на него своими холодными, почти прозрачными серыми глазами. И в этом долгом, пронзительном взгляде мелькнуло что-то такое, чего Даня никогда, ни разу не видел раньше за его непроницаемой, железной маской профессионального, казённого спокойствия. Не привычный ледяной, отталкивающий холод, не давящая, тяжёлая усталость от бесконечной, беспросветной работы. А что-то совсем другое, глубоко запрятанное, личное, почти интимное. То, что было тщательно, намертво спрятано очень глубоко, под многолетними, толстыми слоями прожитых лет, изнурительной, безжалостной работы, бесконечной, однообразной череды смертей и человеческих страданий. И при этом ему было всего двадцать семь, но за его плечами чувствовался опыт гораздо более зрелого и умудрённого человека. — Я когда-нибудь, Костенко, обязательно расскажу тебе эту историю от начала и до конца, — сказал Кравцов, с видимым усилием возвращаясь взглядом к экрану своего старого ноутбука. — Но это случится не сегодня и, возможно, не завтра. Сегодня, извини, не тот ни день, ни час, ни настроение. И Даня, конечно же, ни секунды не сомневаясь, не стал настаивать, уговаривать или тем более задавать какие-то уточняющие, провокационные вопросы. Он слишком хорошо, даже для своих трёх месяцев работы, изучил непростой, жёсткий характер своего наставника и давно понимал: Кравцов не привык бросать на ветер пустые, ничего не значащие слова. Если он твёрдо сказал «когда-нибудь», значит, так оно и будет на самом деле, рано или поздно. Может быть, это случится не завтрашним утром. Может быть, даже не через месяц, не через полгода и не через год. Но обязательно, когда-нибудь в будущем наступит тот самый день, когда Кравцов, пусть и на самую короткую, неуловимую минуту, позволит этой крепкой, несокрушимой каменной стене, за которой он так долго и надёжно прятал свою больную, израненную душу от всего окружающего мира, наконец-то рухнуть. — Хорошо, Алексей Сергеевич, я буду терпеливо ждать, сколько бы времени ни потребовалось, — спокойно, без тени обиды или разочарования ответил Даня и снова взял в руки чашку с давно, до ледяного состояния остывшим, горьким кофе. Они пили холодный, противный, горький кофе в полной, абсолютной тишине. Но эта тишина сейчас была вовсе не неловкой или давящей, не вражеской и чужой — она была какой-то спокойной, почти по-настоящему домашней, уютной и доверительной, если только такая странная, парадоксальная характеристика вообще применима к обстановке кабинета судебно-медицинского эксперта на сыром, тёмном цокольном этаже мрачного здания следственного комитета. *** И в этот самый момент, когда тишина стала совсем глубокой, почти осязаемой, дверь кабинета внезапно и грубо, с невероятной силой распахнулась настежь, с такой амплитудой, что ручка с глухим, матерным стуком врезалась в стену. Это был не просто стук и не жалобный, пластинчатый скрип старых петель — эта дверь именно взорвалась, распахнулась с чудовищной, яростной силой и с таким оглушительным, пушечным грохотом, что обе фарфоровые чашки на краю стола подпрыгнули и жалобно, по-детски зазвенели, расплескав остатки ледяного кофе прямо на бумаги. На пороге, тяжело, рвано дыша и бешено сверкая воспалёнными глазами, стоял молодой оперативник Саша — тот самый, который всё утро пропадал на задании. Его молодое, ещё по-мальчишески круглое лицо было красным, взбудораженным, с нездоровым, лихорадочным румянцем на обеих щеках, а маленькие, глубоко посаженные глаза просто горели каким-то нездоровым, почти безумным, возбуждённым огнём, словно он только что, не останавливаясь, пробежал многокилометровый, изнурительный марафон. — Алексей Сергеевич, командир, разрешите доложить! — выпалил Саша на одном, прерывистом дыхании, даже не потрудившись поздороваться с присутствующими. — У меня срочные, очень важные новости! Мы его взяли! Того самого Волкова, которого вы приказали пасти! Взяли, мать его, с поличным на горячем месте преступления! Кравцов очень медленно, почти нехотя, с какой-то хищной, грациозной осторожностью поднялся из-за своего письменного стола, опираясь длинными, тонкими пальцами о край столешницы. Его бледное, заострённое лицо при этом неожиданном известии оставалось совершенно, абсолютно спокойным, почти равнодушным, словно речь шла о чём-то обыденном, но Даня, сидевший напротив на неудобном стуле, хорошо заметил, как на одно короткое, неуловимое мгновение напряглись его широкие, сутулые плечи под тканью белого, хрустящего халата. — Когда это случилось, Саша? Докладывай чётко, по порядку, — спросил Кравцов ледяным, спокойным, как арктический лёд, голосом, хотя внутри у него, несомненно, всё кипело и трепетало от долгожданного, выстраданного нетерпения. — Время, место, обстоятельства. — Да только что, буквально двадцать, может быть, двадцать пять минут назад, Алексей Сергеевич! — оперативник нетерпеливо, нервно переступил с ноги на ногу, явно не в силах, не имея ни малейшей возможности устоять на одном месте от переполнявших его, распиравших изнутри диких, бурных эмоций. — На том самом складе в Южном порту, где мы его уже целые двое бесконечных суток пасли без перерыва, без сна и без еды. Он сегодня, видимо, либо окончательно устал и потерял элементарную бдительность, либо просто, по своей дурости, расслабился и перестал бояться. Короче, полез, как слепой, глупый котёнок, прямо в наши расставленные сети, прямо в руки. В общем, взяли мы его на горячем, когда он уже приготовился к очередной сделке. При себе у него, когда защёлкнулись браслеты, оказался большой, полиэтиленовый пакет с белым кристаллическим порошком, несколько упаковок совершенно новых, стерильных одноразовых шприцев и какие-то странные, ничем не подписанные, тёмные стеклянные флаконы с мутной, подозрительной жидкостью. — А что с предполагаемой жертвой, Саша? — Кравцов быстро, одним движением взял со стола свой чёрный, казённый планшет и открыл на нём какие-то срочные заметки. — Тот молодой парень, который, по нашей информации, должен был у него сегодня купить смертельную дозу? Он жив? — С жертвой, Алексей Сергеевич, слава богу и нашим оперативникам, всё относительно нормально, жива, — выдохнул Саша с неподдельным, искренним облегчением, вытирая выступивший на лбу холодный пот рукавом грязной, мокрой куртки. — Парень совсем ещё зелёный, совсем молодой, по документам ему всего двадцать два года, представляете? Сейчас он находится, по словам врачей скорой, в крайне тяжёлом, почти критическом, предсмертном состоянии, но должен, бог даст, выкарабкаться, если в ближайшие часы не случится каких-нибудь фатальных осложнений. Увезли его прямо со склада, с места преступления, в реанимацию Первой городской. Если он, конечно, выживет и придёт наконец в сознание, то сможет дать очень ценные, неопровержимые показания против этого подонка Волкова. Расскажет всё, как на духу. Кравцов молча, одобрительно и глубокомысленно кивнул, обдумывая полученную информацию. Даня, сидевший напротив и не проронивший ни слова, внимательно, с замиранием сердца следил за своим наставником и видел, как напряжение в его сухой, жилистой фигуре медленно, волна за медленной волной, начинает наконец-то уходить. Вот слегка опустились его широкие, напряжённые плечи, вот расслабились до хруста сжатые в тугие кулаки длинные, тонкие пальцы, вот даже острые, хищные черты его измождённого лица стали немного мягче, спокойнее, человечнее. — И где сейчас, позволь тебя спросить, находится этот наш горе-экспериментатор Волков, Саша? — спокойно, деловито спросил Кравцов, уже натягивая на плечи свой тёмный, строгий форменный китель, который до этого висел на спинке его старого стула. — В изоляторе временного содержания, под усиленной, вооружённой охраной, — чётко, по-военному отрапортовал Саша, машинально вытягиваясь в струнку перед старшим по званию. — Через один час, как приедет следователь из главка, начнётся его первый, основной, детальный допрос. Андрей Борисович, начальник отдела, очень просили вас непременно присутствовать на этом допросе. Он сказал, что вы нам там нужны позарез, как высококлассный эксперт-токсиколог, чтобы задавать этому гаду правильные, грамотные вопросы, касающиеся медицинской и химической части этого громкого дела. — Хорошо, Саша, я всё понял. Передайте Андрею Борисовичу, что я обязательно буду на допросе, — Кравцов решительно, одним движением застегнул все блестящие пуговицы на своём кителе и взял со стола ключи и служебное удостоверение. — Костенко, хватит сидеть сложа руки. Быстро, в темпе собирай все наши папки по этому делу. Все двадцать три тома, которые мы с тобой готовили столько времени. И все таблицы с хронологией каждого эпизода, и все токсикологические заключения по каждому из погибших. И диктофоны с записями всех вскрытий прихвати, не забудь. Ты сейчас едешь со мной на допрос, без всяких возражений. — Есть, Алексей Сергеевич, сделаю в ту же секунду! — радостно, с готовностью подскочив с места и чуть не опрокинув при этом стул, ответил Даня, чувствуя, как внутри у него всё загорается огнём азарта и профессионального, законного предвкушения. Он выскочил из-за стола и почти бегом, насколько позволяли приличные манеры, направился к металлическому шкафу с документами, сгорая от нетерпения. В его груди разгоралось не просто холодное, рациональное профессиональное любопытство. Нет, в груди пылало самое настоящее, горячее предвкушение развязки. Наконец-то, после стольких изнурительных месяцев бесплодной, почти безнадёжной работы, после двадцати трёх бездыханных, мёртвых тел и бессчётных, непроглядных, полных кошмаров бессонных ночей, они стояли на самом пороге долгожданной, выстраданной разгадки. Впереди их ждал долгий, сложный, полный опасных вопросов и, возможно, страшных, леденящих душу откровений допрос. Но Даня ни капли, ни на йоту не боялся. Он был собран, сосредоточен и полностью, безоговорочно готов к любой, самой неожиданной работе.