Beast's Grin

***

ENHYPEN — Fate

У каждого хищника есть своя территория.

И свой запах.

И своя жертва, которую он ещё не выбрал.

Нишимура Рики не любил возвращаться в университет после заката. Не то чтобы он боялся темноты — оборотни не боятся темноты, темнота боится их, когда луна полная, а зверь внутри просится наружу, царапая рёбра изнутри острыми, нетерпеливыми когтями. Просто после шести вечера в коридорах гуманитарного корпуса становилось слишком тихо, слишком пусто, и эта пустота имела странное свойство — она пахла чужими. Рики шёл по третьему этажу, чувствуя, как подошвы кроссовок скользят по натёртому до зеркального блеска линолеуму, и прислушивался к запахам. Чистящее средство с лимонной нотой — слишком резкое, въедающееся в ноздри. Старая бумага из закрытых аудиторий. Чья-то забытая в шкафчике бутылка с протеиновым коктейлем — сладкая, приторная, химическая. И что-то ещё. Что-то, чего здесь быть не должно. Он остановился ровно посередине коридора, там, где свет от одиноких ламп дневного освещения падал на пол жёсткими, белыми прямоугольниками, и втянул носом воздух — глубоко, как делают звери, когда чувствуют добычу или опасность, или то и другое одновременно. Запах был странным. Не человеческим. Не звериным. Чем-то между — древним, холодным, с металлической ноткой, напоминающей кровь, которая долго стояла в холодильнике и успела покрыться тонкой корочкой льда. Рики не мог его идентифицировать, но тело знало: этот запах — враг. Тело знало, потому что шерсть на загривке встала дыбом, хотя в человеческой форме никакой шерсти не было, и потому что пальцы сжались в кулаки сами собой, и потому что где-то глубоко в груди заурчало — тихо, предупреждающе. — Ты заблудился, первокурсник? — голос раздался из-за спины, мягкий, чуть насмешливый, с той особенной интонацией, которая заставляла кровь стыть в жилах не от страха, от чего-то другого. Рики обернулся. В дверном проёме аудитории 307 стоял парень. Невысокий — намного ниже самого Рики, — с рыжими волосами, которые в свете ламп горели так ярко, будто кто-то поджёг их и забыл потушить. Волосы были длинными, падали на плечи, и в них запутался какой-то мелкий, почти невидимый блеск — то ли нити, то ли просто отражения света. Но не волосы привлекли внимание Рики. Глаза. Тёмные, глубокие, с таким пристальным, изучающим взглядом, от которого у Рики мурашки побежали по позвоночнику — не от страха, от того, что его сканировали, оценивали, взвешивали и, кажется, находили недостаточно интересным для продолжения разговора. — Я здесь второй год, — ответил Рики, и голос его прозвучал грубее, чем он планировал, с хрипотцой, которая появлялась, когда зверь внутри просыпался и требовал внимания. — А ты, рыжик, похоже, забрёл на мою территорию. — Твою территорию? — Рыжий усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего человеческого — только холод, только расчёт, только та особая хищность, которую Рики чувствовал нутром. — В этом корпусе нет территорий. Есть аудитории, в которых учатся студенты. И есть я, который закрывает эти аудитории после шести. Он поднял руку, и в ней блеснула связка ключей — массивных, старых, с желтоватым налётом времени на металле. — Комендант? — Рики прищурился, не веря. — Староста потока, — поправил рыжий, и улыбка его стала шире, острее. — У коменданта ключи другие. А у меня есть доступ к мастерским и библиотеке. И к аудитории 307, которую ты, кстати, заблокировал своим ширококостным телом. — Ширококостным? — Рики сделал шаг вперёд, чувствуя, как внутри поднимается что-то горячее, колючее, то самое, что он привык подавлять при людях. — Ты меня оскорбляешь, рыжик? — Я констатирую факт, — рыжий не отступил. Наоборот, он сделал шаг навстречу, и теперь расстояние между ними сократилось до полуметра — опасного, личного, того, на которое не подходят, если не готовы к последствиям. — И меня зовут Ким Сону. Студент четвёртого курса, филологический факультет. А тебя? — Нишимура Рики, — ответил Рики, чувствуя, как имя срывается с губ против воли. — Второй курс. Экономический. — Экономический, — Сону повторил это слово так, будто пробовал его на вкус, и язык его коснулся верхней губы — быстро, почти незаметно, но Рики заметил. — И что же экономист делает на филологическом этаже в восемь вечера? — Ищу тихое место, — соврал Рики. На самом деле он искал запах. Тот самый, странный, который чувствовал на прошлой неделе в холле. Запах, который исходил сейчас от Сону — с такой силой, что у Рики закружилась голова. — Тихое место, — Сону наклонил голову, и прядь рыжих волос упала на лоб, закрывая половину лица, делая его взгляд ещё более глубоким, ещё более пронзительным. — Знаешь, я бы предложил тебе библиотеку. Но она закрыта. Потому что у меня ключи. А у тебя — ширококостное тело и странный запах. — Что? — Рики замер. — Запах, — повторил Сону, и в его голосе вдруг появилось что-то новое — не насмешка, не любопытство, а почти отвращение, смешанное с чем-то другим, что Рики не умел называть. — У тебя странный запах. Как у животного, которое долго не мылось. Или как у того, кто спит в конуре. — Ты… — Убирайся с дороги, Нишимура, — Сону шагнул вперёд, заставляя Рики отступить, и в его глазах не было страха — только холод, только сталь, только та особая уверенность, которая бывает у существ, живущих на этой земле дольше, чем положено. — У меня нет времени на разговоры с экономистами, которые пахнут псиной. Рики хотел ответить. Хотел схватить этого наглого рыжего за воротник и прижать к стене, заставить его замолчать, заставить его уважать, заставить его… Но Сону уже прошёл мимо, и запах его ударил в ноздри с новой силой — холодный, металлический, с примесью чего-то сладкого, почти приторного, того, от чего у Рики пересохло в горле. — Фу, — бросил Сону через плечо, даже не обернувшись. — Как же воняет псиной. Ты бы проветрился, Нишимура. А то вся твоя компания скоро начнёт пахнуть так же. Ключи звякнули в замке аудитории 307. Дверь открылась, поглотила рыжую фигуру, закрылась с глухим, тяжёлым стуком. А Рики стоял в коридоре, слушая, как бьётся сердце — где-то в горле, мешая дышать, — и чувствовал, как внутри поднимается что-то новое. Не ненависть. Нет, ненависть он знал. Ненависть была горячей, острой, она поднималась из живота и требовала действий. Это было холодным. Тягучим. Оно обволакивало мысли, как смола, заставляя возвращаться к запаху рыжих волос и тёмных глаз снова и снова. Ким Сону. Рики выдохнул это имя про себя, пробуя на вкус, и понял, что запомнит его навсегда. Не потому, что враг. А потому, что запах этого врага был самым вкусным из всех, что он когда-либо чувствовал. Дорога до общежития заняла двадцать минут. Рики прошёл их, не заметив ни одного поворота, ни одного фонаря, ни одного человека, который поприветствовал бы его на кампусе. Перед глазами всё ещё стояло лицо Сону — бледное, с острыми скулами, с губами, которые казались слишком красными для обычного человека, с глазами, в которых отражался не свет ламп, а что-то древнее, тёмное, голодное. — Ты какой-то выдохшийся, — Чонсон ждал его в холле общежития, развалившись на старом диване с телефоном в руках. — Опять бегал? — Не бегал, — Рики рухнул рядом, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым, свинцовым одеялом. — Встретил кое-кого. — Кого? — Старосту потока. Рыжего. Невысокого. — Ким Сону? — Чонсон отложил телефон и посмотрел на Рики с выражением, которое тот не мог прочитать — смесь любопытства и предостережения. — С ним лучше не связываться. Он странный. — Странный? — Ну… — Чонсон замялся, подбирая слова. — Он умный. Слишком умный для своей внешности. Он знает про всех всё. И он никогда не улыбается по-настоящему. Только так, будто знает что-то, чего не знаешь ты. — Он улыбался, — сказал Рики, вспоминая острую, холодную усмешку, которая заставила его кровь быстрее бежать по венам. — Значит, ты ему не понравился, — усмехнулся Чонсон. — Он улыбается только тем, кого собирается уничтожить. Рики промолчал. Потому что не знал, что ответить. Потому что внутри всё ещё горело — не от ненависти, не от страха, а от предвкушения. Уничтожение пахло слишком сладко, чтобы бояться.

***