Больная ласка

Тренировочная площадка Токийского магического техникума. Двое студентов, тяжело дыша в очередной раз пытались провести скоординированную атаку. Их движения были академически правильными, выверенными на сотнях нудных тренировок, но для человека, сидевшего на бетонном ограждении, всё это выглядело как замедленная съемка дешевого спектакля. Сатору Годжо лениво откинулся назад, подставив лицо лучам. Он даже не смотрел на них в упор сквозь темные стекла очков. Когда один из учеников с боевым криком бросился вперед, занося деревянный меч, пропитанный крохами проклятой энергии, Сатору просто на пару сантиметров сместил центр тяжести. Тяжелое дерево со свистом рассекло пустоту в миллиметре от его плеча. Короткое, неуловимое движение ноги и студент рухнул лицом в сухую пыль, выронив оружие. Второй замер на полушаге, мгновенно парализованный этой разницей в силе. — Слишком широкий замах, — лениво сказал Сатору, даже не меняя расслабленной позы. — Если бы на моем месте было проклятие первого уровня, твои кишки уже украшали бы ветки вон той сосны. А ты, — его палец небрежно указал на застывшего второго парня, — даже не попытался перехватить инициативу. Какая предсказуемость. Ученики переглянулись, в их расширенных зрачках читался затаенный ужас. Сегодня Годжо-сенсей был в странном настроении. Обычно он либо мрачно и безразлично втаптывал их в грязь, почти не замечая их присутствия, либо отсутствовал неделями. Сегодня же он улыбался, шутил, и его аура была до омерзения бодрой. И это давящее дружелюбие пугало парней гораздо сильнее, чем его привычная холодность. В его сознании для них просто не было места. Сатору смотрел на студентов и видел лишь хрупкие, ограниченные сосуды, которые никогда, ни при каких обстоятельствах не смогут вместить в себя истинную силу. Никто из них не дотянется до его высот. Никто не встанет рядом. Но сегодня этот факт его совершенно не беспокоил. Под кожей, по венам вместе с кровью циркулировал жидкий огонь предвкушения. Весь этот месяц стал для него своеобразным экспериментом по выдержке. Сатору намеренно не появлялся в Киото, сознательно позволяя этой лихорадочной ломке обострить его чувства до предела. Он закрывал глаза и визуализировал, как Утахиме ходит по коридорам своего техникума, вздрагивая от каждого громкого звука после их последней встречи в баре. Как она судорожно проверяет замки на дверях своего кабинета. Как её гордость и злость ведут непрерывную, изнуряющую войну с инстинктивным ожиданием хищника. Сегодня вечером он собирался сорвать этот джекпот. Он в деталях представлял, как перешагнет порог её личного пространства. Как её лицо исказится от неподдельной ярости. Как он прижмет её к стене, чувствуя сопротивление каждого её мускула. От этих мыслей внизу живота скручивался тугой, болезненный узел, а на губах сама собой расцветала хищная ухмылка, от которой тренирующиеся студенты окончательно вжали головы в плечи. — Ладно, свободны, детишки, — Годжо легко спрыгнул с бетонного блока, лениво отряхивая и без того безупречные темные брюки. — У меня сегодня вечером свидание с одной очень... ладно, это не важно. А вы пока марш в медпункт, зализывать царапины. Он развернулся и зашагал прочь, весело насвистывая какой-то мотивчик и растворяясь в искаженном пространстве еще до того, как остолбеневшие ученики успели поклониться.

***

Для Иори Утахиме этот месяц превратился в кошмар наяву. Паранойя пустила глубокие, ядовитые корни в её сознании, отравляя каждый час бодрствования. Ей постоянно, на уровне инстинктов казалось, что за ней наблюдают. В пустых коридорах техникума она поминутно оборачивалась на звук собственных шагов. Был поздний вечер пятницы. За окном её квартиры, расположенной на высоком пятнадцатом этаже, уныло моросил мелкий дождь. Утахиме сидела прямо на полу в гостиной, прислонившись спиной к мягкому дивану. На ней были короткие домашние шорты и старая, растянутая майка. Рядом со стаканом стояла наполовину пустая бутылка крепкого саке. Она открыла её пару часов назад в отчаянной, жалкой попытке заставить свой воспаленный мозг наконец-то заткнуться. Алкоголь медленно, но верно делал свое дело. Он не принес умиротворения, но снял внутренние тормоза, притупив привычную осторожность. Она была слегка пьяна, и эта легкость рождала внутри глухую агрессию. Какого хрена она должна дрожать в собственном доме? Из-за этого психованного выродка? Утахиме поднесла пиалу к губам, собираясь сделать очередной глоток, когда странный, чужеродный звук нарушил тишину квартиры. Тук. Тук. Тук. Стук по стеклу. Со стороны балкона. На пятнадцатом этаже. Пиала дрогнула в её пальцах, несколько капель прозрачного саке пролились на её обнаженное бедро. Утахиме медленно повернула голову к окнам. Сквозь полупрозрачную ткань задернутых штор отчетливо проступал высокий силуэт. Он не пытался выбить стекло или вскрыть замок проклятой энергией. Он просто стоял там, в воздухе за пределами ограждения, и терпеливо ждал. Страх попытался сковать её мышцы, но подогретая алкоголем ярость сработала как детонатор. Вместо паники её накрыло слепым, безрассудным бешенством. Её личная зона. Её единственный бастион безопасности. Он пришел и сюда. Утахиме с силой отшвырнула пиалу, керамика со звоном разлетелась об стену в мелкие дребезги. Она вскочила на ноги, слегка пошатываясь от хмеля, сделала несколько шагов к окну и раздвинула шторы, тут же сдвигая стеклянную створку в сторону. В лицо ударил холодный, влажный ветер. Сатору Годжо парил в воздухе прямо за порогом балкона. На нем не было повязки, только темные очки, слегка сползшие на переносицу, а бледные губы кривились в ленивой, предвкушающей ухмылке. Прежде чем он успел открыть рот, Утахиме сорвалась. — ТЫ СОВСЕМ БОЛЬНОЙ, УБЛЮДОК?! — её голос сорвался на крик. Пьяная агрессия сорвала все тормоза. Она не думала о том, что перед ней Сильнейший. Она думала только о том, как сильно хочет уничтожить эту самодовольную ухмылку. — Какого хрена ты приперся?! Ты теперь маньяк-сталкер?! Тебе не хватает того, что ты терроризируешь меня на работе?! Но алкоголь не просто сорвал тормоза, он заставил её сделать то, чего Сатору совершенно не ожидал. — Заходи внутрь, придурок… — хрипло произнесла она, отступая на шаг вглубь комнаты. В её голосе не было привычного визга. Только пьяная серьезность. — Заходи. Нам нужно поговорить… Сатору слегка приподнял бровь поверх очков. Это было не по сценарию. Он ждал, что она начнет швырять в него кухонные ножи или попытается закрыть окно перед его носом. Но она звала его внутрь. Для разговора. Годжо плавно ступил на линолеум гостиной, бесконечность была полностью отключена. Он задвинул за собой стеклянную створку, отсекая шум непогоды, и замер, возвышаясь над ней. Утахиме не отступила ни на сантиметр. Она смотрела прямо в его скрытые стеклами глаза, и её бледное лицо, искаженное шрамом, было сосредоточенным. — Что с твоей головой, Сатору? — прямо, без прелюдий спросила она, сделав шаг к нему. Она слегка покачнулась от выпитого. — Ты ведь приперся сюда не для того, чтобы мило пообщаться? Мы оба это знаем. Ты не чудовище. Так какого хрена ты творишь? Ты... ты просто не знаешь, куда деться после того, как Сугуру ушел, твой чердак окончательно потек, и ты решил поиграть в маньяка со мной, потому что больше никто не рискнет сказать тебе правду в лицо? Ты запутался в собственном божестве, Годжо? Внутренности Сатору сжались. Слова ударили под дых, находя самые гноящиеся раны. На долю секунды в воздухе повисла тишина, готовая разорваться катастрофой. Но затем Годжо... рассмеялся. Это был легкий, заливистый смех, который она тысячу раз слышала в коридорах техникума. Он вальяжно прошел мимо неё, словно был у себя дома, и опустился на её диван, раскинув руки по спинке. — Ого. Ничего себе заявочки, — протянул Сатору, глядя на неё с наигранным, искрящимся весельем. — Утахиме Иори заделалась кухонным мозгоправом? И это после половины бутылки дешевого саке? Я польщен, милая, но ты стреляешь мимо. Он закинул ногу на ногу, его голос звучал до омерзения бодро и буднично, словно они обсуждали расписание занятий, а не тот факт, что он вломился к ней через балкон на пятнадцатом этаже. — У меня всё просто замечательно с головой, — продолжил он, отмахиваясь от её слов. — Сугуру... — Сатору чуть склонил голову, его улыбка стала шире, но глаза за стеклами очков остались стеклянными. — Сугуру — это дела давно минувших дней. Мертвый груз. Меня совершенно не волнует его отсутствие. Я — Сильнейший, Утахиме. Мне не нужны терапевты. У меня всё под абсолютным, идеальным контролем. Он сидел расслабленно, излучая ауру непробиваемой уверенности. Она скрестила руки на груди. Хмель в крови притупил инстинкт самосохранения, оставив лишь интуицию. — Ты лжешь, — тихо, но твердо сказала она. Улыбка Сатору на мгновение застыла. — Что, прости? — Ты лжешь так же паршиво, как и преподаешь, Годжо, — Утахиме сделала еще один шаг к нему. В её голосе больше не было той искрящейся ярости, которую он так жаждал. В нем появилась взрослая усталость. — Твои слова звучат красиво, но я смотрю на тебя и вижу фальшивку. Твоя проклятая энергия дергается, как у параноика. Ты сидишь на моем диване, скалишь зубы, но твои глаза мертвые. Годжо перестал улыбаться. Его пальцы, лежащие на спинке дивана, медленно сжались в кулаки, сминая обивку. — Тебе больно, Сатору, — продолжила Утахиме, и её голос дрогнул, смягчившись. — И ты не знаешь, как с этим справляться. Ты приходишь ко мне, давишь своей аурой, ломаешь мои границы, играешь в безумца... потому что хочешь, чтобы кто-то пробил эту твою чертову бесконечность. Она остановилась в паре метров от него. — Но тебе не нужно делать мне больно, чтобы я тебя увидела, — Утахиме глубоко вдохнула. Она предлагала ему то, чего не предлагал никто. Она протягивала ему руку. — Если тебе нужна помощь... нормальная помощь. Если ты тонешь и тебе нужно просто поговорить, не играя в злодея... я здесь. Я выслушаю тебя. Но прекрати этот театр. Утахиме ждала, что он ответит. Ждала, что её слова пробьют его броню, что он хотя бы на секунду снимет маску. Но она ошиблась. Предлагая ему помощь, предлагая ему эмпатию и понимание, она ударила по самому страшному. Жалость. Она его жалела. Она смотрела на него не с яростным, обжигающим вызовом, не как на равного противника, с которым можно биться насмерть, а как на больного, раненого пса, которого нужно лечить. В глазах Годжо это было худшим оскорблением из всех возможных. — Помощь? — тихо переспросил Сатору. Его голос больше не был веселым. Он не был и расслабленным. В нём зазвучал мертвый скрежет. Сатору медленно, неотвратимо поднялся с дивана. — Ты думаешь, Утахиме, что я пришел сюда за помощью? — он сделал шаг к ней. Его лицо превратилось в пугающую маску хищника, у которого только что попытались отобрать добычу. — Ты думаешь, мне нужны твои убогие, кухонные разговоры по душам? Твое сочувствие? Утахиме инстинктивно попятилась, почувствовав, как изменилась атмосфера. Эмпатия в её глазах дрогнула, уступая место тревоге. — Годжо... — начала она, но он не дал ей договорить. Он преодолел разделявшее их расстояние. — Кто тебе сказал, Иори, что я хочу, чтобы меня чинили? — прошипел он, нависая над ней близко. — Мне не нужна твоя жалость. Мне плевать на твои попытки сыграть в спасительницу. Его пальцы сомкнулись на её запястье, с силой дергая её на себя. Утахиме ахнула, врезаясь в его твердую грудь. Попытка достучаться до его человечности обернулась катастрофой. — Мне нужно совершенно другое... — его дыхание обдало её губы жаром, а в потемневших глазах вспыхнуло то самое больное, неконтролируемое безумие, которое она видела в лесу. Он не стал дожидаться её реакции. Сатору перехватил обе её руки, с силой сминая тонкие запястья, и рывком впечатал её спиной в стену коридора, ведущего в спальню. Глухой удар сотряс квартиру. Из легких Утахиме выбило воздух, но она даже не пискнула. Сочувствие испарилось без следа. Его место заняла ненависть. Она забилась в его железной хватке, как пойманная дикая кошка. — Пусти меня, мразь! — рычала она, задыхаясь от ярости. Её босая нога взметнулась вверх, колено с силой врезалось ему в бедро, метя в пах. Годжо легко, почти лениво заблокировал удар, жестко вжимаясь своим тазом в её бедра, лишая маневра. Он склонился над ней, обнажая зубы в торжествующей усмешке. — Мразь? — прошептал он, и его голос звучал так мягко, словно он делал ей комплимент. — Какое грубое слово для преподавателя, Иори. Давай. Скажи мне еще что-нибудь. Он не стал дожидаться ответа. Сатору наклонил голову, и его зубы жестко, по-животному впились в чувствительную кожу на её шее, прямо над ключицей. Он не просто укусил, он прокусил плоть, оставляя багровый след. Утахиме сдавленно вскрикнула, её тело рефлекторно выгнулось от вспышки боли, но Годжо лишь сильнее вжал её лопатки в стену. — Больно? — горячо, с искренним любопытством выдохнул он прямо в окровавленную ранку, слизывая выступившую каплю. Вместо ответа Утахиме дернула головой и плюнула ему прямо в лицо. Обычный мужчина впал бы в ярость. Утахиме ждала, что сейчас он ударит её, размажет по стене. Но Сатору лишь замер на долю секунды. Медленно, спокойно он поднял свободную руку. Большим пальцем он провел по своей щеке, стирая её плевок, а затем... поднес палец к губам и слизнул с него влагу. В его глазах за темными стеклами очков не было ни капли злости. Только первобытный, темный голод и восторг. Утахиме тяжело дышала. Её губа была разбита об его плечо во время борьбы, грудь часто вздымалась, но вдруг... она тихо, надломленно рассмеялась. Смех был горьким, сухим и бесстрашным. Сатору чуть нахмурился. Узел предвкушения в его животе застыл. — И это всё? — прохрипела Утахиме, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде появилось нечто гораздо более разрушительное для его эго. — Это весь великий Сатору Годжо? Прижимаешь к стене слабую женщину, кусаешься и ведешь себя как извращенец, потому что больше ни на что не способен? — Закрой рот, — предупреждающе, почти лениво бросил он, но внутри уже начал зарождаться неприятный холод. — Я всегда знала, что ты просто высокомерный придурок с комплексом бога, — продолжила она. Хмель выветривался, оставив лишь осознание его жалкости. — Но сейчас ты просто омерзителен. Я смотрю на тебя, Сатору, и вижу, как ты катишься на дно. Он сильнее стиснул её запястья, так, что тонкие кости жалобно хрустнули, но она даже не скривилась. Она нащупала его самую зияющую рану и безжалостно засунула в неё руки по локоть. — Ты не Сильнейший, — выплюнула Утахиме, глядя на него с бездонным презрением. — Ты сломанный, конченый психопат, который не смог спасти единственного друга. И теперь ты пытаешься самоутвердиться, ломая меня, чтобы почувствовать себя живым. Ты стал точно таким же монстром, как Сугуру. Игривая, садистская ухмылка стерлась с лица Сатору, словно её выжгло кислотой. Глаза под темными стеклами очков померкли, превратившись в две черные, бездонные дыры. Фасад заскучавшего бога рухнул в одну секунду. То, что поднялось со дна его души в этот момент, не было ни азартом, ни весельем. — Я не Сугуру, — его шепот прозвучал так тихо, что казался галлюцинацией. В ту же секунду мир перевернулся. Сатору больше не играл в поддавки. Он не просто подхватил её, перекинул через плечо и неотвратимым шагом направился в спальню. Он вшвырнул её на широкую кровать, что матрас заскрипел, а у Утахиме на секунду потемнело в глазах. Она попыталась отползти, перевернуться, вскочить, но Сатору уже навалился сверху, придавив её своим весом. Его руки метнулись к пряжке собственного ремня. Утахиме, поняв, что он собирается сделать, забилась с удвоенной силой. Она царапала его предплечья, брыкалась, пытаясь вырвать руки из его стального захвата. — Не смей! — закричала она, её голос срывался на хрип. — Пошел вон, больной ублюдок! Я убью тебя, клянусь, я перережу тебе глотку! — Попробуй, — Годжо грубо перехватил её бьющиеся руки, с силой стягивая её запястья вместе над её головой. Кожаный ремень туго обвил её тонкие кости, сковывая кисти вместе, словно наручниками. Его лицо нависло над ней, искаженное неконтролируемым безумием человека, которому только что разорвали душу. — Если ты не перестанешь дёргаться прямо сейчас... — его голос упал до жуткого, шипящего шепота. — Я просто разнесу этот жилой комплекс. Вместе с сотнями людей, которые здесь спят. И с тобой тоже. Одним ударом. Успокойся, Утахиме, или их кровь будет на твоих руках. Это был ультиматум, от которого застыла бы кровь в жилах любого нормального мага. Сатору ждал, что её чувство долга, её хваленая мораль и страх за чужие жизни заставят её обмякнуть, сдаться, признать поражение. Но Утахиме посмотрела на него снизу вверх, и её губы изогнулись в кривой, презрительной усмешке. Она знала его лучше, чем он думал. — Давай, — выплюнула она прямо ему в лицо, продолжая с остервенением вырывать связанные руки из стягивающихся пут. — Сделай это. Сровняй тут всё с землей. Разнеси этих невинных людей в пыль! Сатору замер, ремень в его руках на секунду перестал затягиваться. — Ну же, покажи всем, кем ты стал на самом деле! — её голос, несмотря на сбитое дыхание, звучал ясно и отчетливо. — Но мы оба знаем, что ты этого не сделаешь, Сатору. Ты не убьешь их. Знаешь... всё же ты просто жалкая, сломанная пародия на Сугуру. Лицо Годжо исказилось. Это была уже не ухмылка и не садистский оскал. Это была гримаса ярости, смешанной с внезапно вспыхнувшей, отрицающей болью. Она снова вскрыла его блеф. — Я НЕ ТАКОЙ, КАК СУГУРУ! — рев сильнейшего разорвал тишину квартиры. Проклятая энергия хлынула из него черной, неконтролируемой волной. Лампочка на потолке спальни мигнула и с громким треском лопнула, осыпав их мелкими осколками стекла. Бесконечность вспыхнула и тут же погасла, не выдержав этого эмоционального сбоя. Он не хотел уничтожать этот мир. Он не ненавидел не-магов. Его безумие было исключительно локальным, направленным только на неё. Сатору с силой затянул ремень на её запястьях, игнорируя её сдавленный вскрик боли, и грубо схватил её за подбородок. — Ему нужен был весь мир, — прошептал он, тяжело дыша ей в губы. — А мне... мне не нужен этот мир, Утахиме. Мне нужен только твой. Его свободная рука плавно, с пугающим контрастом скользнула с её шеи вниз. Он провел раскрытой ладонью по её груди, сминая ткань домашней майки, и опустился на обнаженный живот. Утахиме судорожно выдохнула. Это прикосновение обожгло её. Сработало рефлекторное отторжение, она до боли в мышцах втянула живот, стараясь максимально вдавиться позвоночником в матрас. Она выгибалась, напрягая каждую клетку своего тела, лишь бы увеличить дистанцию между своей кожей и его пальцами. Сатору почувствовал это сопротивление. Он почувствовал, как её мышцы окаменели под его рукой, как она отчаянно пытается сжаться, исчезнуть. И это вызвало у него тихий смешок. — Какая ты напряженная, Иори, — лениво, почти мурлыча протянул он, словно они просто лежали и болтали перед сном. — Зачем ты так стараешься сбежать от моих рук? Тебе ведь одиноко в этой большой кровати. Он медленно, издевательски пополз пальцами ниже, накрывая ладонью её промежность прямо поверх ткани коротких домашних шорт. — Столько злости, столько дикой, непокорной ярости, — его голос стал густым, одурманивающим. — Ты уже возбудилась от своей же дерзости? Потому что я вот... — он тяжело подался вперед, вжимаясь своими бедрами в её, намеренно давая ей почувствовать свою жесткую, болезненную эрекцию сквозь одежду, — я от тебя просто без ума… Его пальцы с силой надавили на её промежность, проверяя реакцию. Но под тканью не было ни капли податливости или влаги. Она сопротивлялась ему на самом глубинном, физиологическом уровне. Сатору тихо рассмеялся ей в шею. В этом темном звуке не было ни капли разочарования, только азарт взломщика, наткнувшегося на самую сложную, неприступную дверь. Её отторжение было для него самым изысканным деликатесом. — О... — он приподнялся, разглядывая её искаженное от гнева лицо в полумраке комнаты, освещаемой лишь тусклым светом с улицы. Он провел костяшками пальцев по её щеке с пугающей, извращенной нежностью. — Совсем сухая. Тебе не нравится, когда я такой грубый? Моя бедная, колючая Иори. Ну ничего... так и быть. Я помогу тебе. Ты же знаешь, я умею быть невероятно заботливым. Не успела она осознать его абсурдные, нежные слова, как его пальцы стальной хваткой вцепились в пояс её шорт. Раздался трескучий звук разрываемой ткани. Сатору даже не напрягся, дешевый хлопок не выдержал силы и с треском разошелся по шву, безжалостно оголяя её бедра. — Сволочь! — закричала Утахиме, задыхаясь от слепящей ненависти. Её связанные над головой руки отчаянно дернулись, кожаный ремень больно впился в запястья. Она начала извиваться с удвоенной силой, брыкаясь, пытаясь ударить его коленями, отпихнуть, сбросить с себя эту тяжелую, подавляющую массу. — Не трогай меня! — рычала она. — Убери от меня свои гребаные руки! Сатору лишь шире оскалился. Её крики были для него сладчайшей музыкой. Он даже не пытался увернуться, когда её колено вскользь ударило его по ребрам — эта легкая боль лишь разжигала огонь в его крови. Он грубо, не терпя возражений, просунул горячие пальцы под край её белья. — Не трогать? — его голос звучал так искренне и возмущенно, словно она нанесла ему кровное оскорбление. — Почему же, Химе? Кому-то другому можно? Каким-то обычным, ничтожным слабакам, которые даже не стоят пыли на твоих ботинках, можно тебя трогать, а мне нельзя? Я ведь стараюсь для нас обоих. Он с силой провел пальцами по её плоти, заставляя Утахиме судорожно ахнуть и вжаться затылком в подушку. Она сомкнула бедра так сильно, как только могла, но его колено жестко вклинилось между её ног, безжалостно раздвигая их шире. — Я уверен, что для них ты стонешь, — прошептал Сатору, склоняясь к её лицу и жадно вдыхая запах её кожи. Его движения пальцами стали более настойчивыми, ломающими её физические барьеры. — Но я заставлю тебя звучать для меня гораздо слаще, Утахиме. Утахиме крепко зажмурилась, отворачивая голову в сторону. Её трясло, не от животного страха перед физическим насилием, а от бессилия и жгучей ненависти к самой себе. Она ненавидела то, как его пальцы, несмотря на всю их грубость, безошибочно находили самые чувствительные нервные окончания, высекая из её тела предательские искры. Она втягивала живот, извивалась, до металлического привкуса крови кусала губы, лишь бы не издать ни единого звука. Каждый раз, когда его требовательные, бесцеремонные руки касались её обнаженной кожи, она внутренне содрогалась. — Моя бедная, упрямая Химе, — проворковал Сатору с приторной нежностью, что Утахиме едва не стошнило. Он склонился над её лицом, бережно убирая прилипшую ко лбу прядь волос, пока его вторая рука безжалостно растягивала её изнутри. — Ну зачем ты так напрягаешься? Тебе не нужно сдерживаться. Я ведь не буду тебя ругать за твои стоны. Наоборот, я хочу их слышать. Разве ты не рада, что я уделяю тебе столько внимания? Не дав ей и секунды на передышку, он толкнулся пальцами внутрь неё. Тело Утахиме предательски, инстинктивно дернулось навстречу этой вспышке ощущений. Она сдавленно, сквозь стиснутые зубы втянула воздух, её голова бессильно откинулась назад, вжимаясь затылком в матрас. Сатору не был нежным, его движения были эгоистичными и требовательными. Но Утахиме не собиралась отдавать ему эту победу молча. Если её тело проигрывало эту битву, её разум всё еще оставался острым. — Ты думаешь... — прохрипела она, задыхаясь от его ритмичных движений, её глаза с ненавистью впились в его лицо, — ты думаешь, что если возьмешь меня силой, тебе станет лучше? Пальцы Сатору на долю секунды замерли внутри неё. Он склонил голову набок, и его губы изогнулись в кривой, больной полуулыбке. — О чем ты говоришь, Химе? Разве я похож на насильника? Мы просто занимаемся терапией. Ты же сама предложила поговорить. Вот я и разговариваю... на языке, который мы оба отлично понимаем. — Ты думаешь, это делает тебя всемогущим? — Утахиме сглотнула вязкую слюну, её глаза блестели от выступивших слез, но взгляд оставался острым как скальпель. — Ты так отчаянно просишь о помощи, Сатору... Как маленький, забитый ребенок, который ломает игрушки, чтобы на него обратили внимание. Это так... жалко. Зрачки Годжо сузились. Эта женщина была невыносима. Она лежала под ним, наполовину раздетая, связанная, в её теле находились его пальцы, а она продолжала смотреть на него сверху вниз. — Какая ты у меня разговорчивая, — бархатным, смертельно опасным шепотом произнес Сатору, тяжело наваливаясь на неё всем своим весом, придавливая её к кровати. — Помощь? Мне? О, Химе, единственная помощь, которая мне сейчас нужна — это чтобы ты раздвинула ноги пошире. Твое тело, кстати, уже всё прекрасно поняло. Он издевательски надавил пальцами, заставляя её судорожно выдохнуть. Влага, которую она так ненавидела, всё-таки появлялась. Он плавно вывел пальцы, с наслаждением наблюдая, как её грудь тяжело вздымается, и перенес вес на одно предплечье, нависая прямо над ней. — Ты же хочешь мне помочь, Утахиме? Так помогай. Забирай мою боль, — его голос был хриплым от нарастающего возбуждения, в нем скользили пугающе ласковые, ленивые нотки. Он посмотрел на её руки, зажатые в его кулаке над её головой. — Если я сейчас отпущу твои запястья... ты ведь будешь умницей? Не станешь пытаться бить меня? Мы же цивилизованные люди, можем договориться... Он издевался. Он играл с ней, наслаждаясь своей мнимой абсолютной властью. Сатору чуть приподнялся, смещая свой центр тяжести, чтобы расстегнуть джинсы. — Пошел к черту... — выплюнула она, извиваясь под ним. — Только после тебя, — ласково шепнул он. Это была всего лишь доля секунды. Секунда, когда его подавляющий вес перестал намертво вжимать её в матрас, а пальцы, удерживающие её запястья, чуть ослабили хватку. Этого Утахиме было достаточно. Собрав в кулак всю свою ненависть, весь свой гнев, унижение и отчаяние, она резко напрягла пресс. Её руки, вокруг которых всё еще был не до конца затянут кожаный ремень, с усилием рванулись вверх и в сторону. Тяжелая металлическая пряжка ремня, болтающаяся на конце, с размаху, как средневековый кистень, обрушилась на него. Удар пришелся прямо в скулу сильнейшего мага. Острый край металла разорвал кожу. Голова Сатору резко дернулась. Утахиме тяжело, прерывисто дышала, вжимаясь в кровать. Он плавно повернул к ней лицо. На его бледной скуле, прямо под стеклом очков, стремительно наливалась кровью свежая, глубокая царапина. Капля крови сорвалась вниз. А на губах... на губах расцветала самая сумасшедшая, самая искренняя и жуткая улыбка из всех, что она когда-либо видела. Он расхохотался. Глухо, утробно, его плечи тряслись от нездорового восторга. Её удар не разозлил его, он сработал как мощнейший выброс эндорфинов. Она ударила его! Полуголая, загнанная в угол, придавленная его весом, она нашла способ пустить ему кровь! Никакой жалости. — Ах, Утахиме... — жарко выдохнул он сквозь смех, слизывая каплю собственной крови, скатившуюся к уголку губ. — Что ж ты делаешь? Ты хочешь, чтобы я прямо сейчас сломал тебе обе руки? М? Он наклонился, его горячее дыхание опалило её щеку. В его голосе была угроза, от которой стыла кровь, но интонация оставалась больной, восторженной. — Ладно, шучу, — мурлыкнул он, молниеносно перехватывая её дернувшиеся руки. В этот раз его хватка была безжалостной. — Мне нужны твои руки целыми. Но твое стремление к свободе я явно переоценил. Одним движением он потянул её руки вверх, к кованому изголовью кровати. Утахиме отчаянно забилась, пытаясь ударить его ногами, но это было бесполезно. Сатору пропустил конец ремня сквозь металлические прутья изголовья и сделал два тугих оборота фиксируя её запястья. Теперь она была растянута на кровати, полностью лишенная возможности шевельнуть руками, открытая и уязвимая перед ним. — Вот так гораздо лучше, — удовлетворенно констатировал Годжо, любуясь делом своих рук. Он выпрямился. Его длинные пальцы скрестились на подоле. Одним рывком он стянул её через голову и небрежно отшвырнул в угол комнаты. В полумраке спальни Утахиме увидела его обнаженный торс, широкие плечи, напряженные мышцы и те самые багровые, кровоточащие следы от её собственных ногтей, которые она оставила на его коже в коридоре. Он носил их с гордостью, как трофеи. Сатору небрежно избавился от джинсов. Он снова навис над ней, раздвигая её напряженные колени и безапелляционно устраиваясь между её бедер. Ощущение его обнаженной, раскаленной плоти, прижавшейся к её бедрам, вызывало у неё чувство паники, смешанное с ненавистью. Она вся сжалась, отказываясь реагировать на этот грубый, нарушающий все мыслимые границы контакт. Сатору сделал несколько медленных, дразнящих движений бедрами, плотно притираясь к ней, но тут же недовольно цокнул языком. — Так дело не пойдет, — разочарованно, с ноткой капризного ребенка протянул он, глядя на её стиснутые зубы и сухое отторжение. — Слишком мало влаги. Твое тело упрямится не меньше, чем твой язык. А я ведь так хочу, чтобы тебе было хорошо... Он чуть приподнялся, меняя положение, и скользнул выше, нависая прямо над её лицом. — Раз уж внизу всё так сложно, давай воспользуемся твоим прекрасным ртом, Химе? — его голос звучал ласково, издевательски мягко, создавая больной контраст с хищным, темным блеском его глаз. Утахиме с отвращением скривилась. Её связанные над головой руки бессильно, но яростно дернулись в кожаных путах. — Сам себе отсоси, если так хочется, — выплюнула она, глядя на него. — Я не собираюсь перед тобой унижаться. — Унижаться? — Сатору тихо рассмеялся, откидывая назад упавшую на глаза белую прядь. Его совершенно не задевали её оскорбления. — Разве это унижение? Это проявление заботы о ближнем. Он подался вперед, грубо и властно проводя своей плотью по её плотно сжатым губам. Утахиме рефлекторно отдернула голову, отворачиваясь в сторону. Она зажмурилась, стискивая зубы так, что заныли десны. Она отказывалась смотреть на него, отказывалась подчиняться. — Ну-ну, к чему эти драмы? — Сатору издевательски хмыкнул, прослеживая взглядом бешено пульсирующую венку на её открытой шее. Его забавляла эта бесполезная борьба. — Ты же по-любому делала это раньше с другими. Что сейчас-то скромничаешь? Строишь из себя неприступную девственницу? Тебе не идет. Открой рот. Она не ответила, лишь упрямо, со свистом дышала через нос, отказываясь поворачиваться. Его большая ладонь легла на её лицо, пальцы впились в её скулы. Утахиме сдавленно пискнула от боли, когда он с силой сдавил её лицо, заставляя повернуть голову обратно к нему. Хватка была настолько жесткой, что её челюсти непроизвольно, болезненно разомкнулись, ломая её упрямую оборону. — Я сломаю тебе челюсть, если укусишь, — прошептал он низким, ровным голосом, в котором не было ни капли фальши или игры. — Не специально. Просто рефлекторно от боли. Он выдержал секунду, наслаждаясь её прерывистым дыханием и расширенными от злости зрачками. — А потом... — он чуть склонил голову набок, — я всё равно трахну твой рот. Так что давай без глупостей, Химе. Пальцы Сатору, сжимавшие её скулы, не оставили Утахиме выбора. Он грубо, напористо подался вперед, вторгаясь в её рот, полностью игнорируя её судорожные попытки отстраниться. Он удерживал её челюсть в железном капкане своей ладони, физически не давая ей сомкнуть зубы, контролируя каждое её движение. Утахиме давилась, её глаза слезились от унижения и недостатка кислорода, но она не отводила своего обжигающего, полного ненависти взгляда. Она мысленно проклинала его, желая ему самой мучительной смерти. Сатору же, казалось, был в глубоком трансе. Он смотрел на её искаженное лицо сверху вниз, двигая бедрами в рваном ритме, и хрипло, тяжело дышал. — Химе... — пробормотал он неразборчиво, его глаза закатились от удовольствия. — Ты такая... упрямая. Неплохо. Шлюхи в Роппонги, конечно, делают это лучше... у них хотя бы есть энтузиазм. Но ты... в твоем отвращении есть свой, совершенно особенный, восхитительный вкус. Его бдительность притупилась. Ослепленный собственной властью, гудящим в крови адреналином и захлестнувшим его эгоизмом, Сатору решил, что окончательно подавил её волю. Его рука, удерживавшая её челюсть, медленно разжала пальцы и скользнула ниже, по её изгибающейся, влажной от пота шее, к груди. Он смял её мягкую плоть. Это была его ошибка. Как только стальные тиски на её лице исчезли и она снова смогла контролировать свои мышцы, карие глаза Утахиме хищно блеснули. Ей было плевать на его угрозы про сломанную челюсть. Плевать на разницу в силе. Плевать на всё, кроме всепоглощающего желания сделать этому монстру больно. Она резко, со всей силы сомкнула челюсти. — Блять! — резкий, полный неподдельной, ослепляющей боли крик сорвался с губ сильнейшего. Это было не просто ощутимо — это было, пожалуй, самое болезненное физическое ощущение за весь этот долгий, безумный вечер. Сатору резким, инстинктивным рывком отстранился, вырываясь из её рта. Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. Он не стал бить её по лицу, не стал ломать челюсть, как обещал минутами ранее, он был слишком заведен её дерзостью, слишком очарован этой первобытной дикостью. Рука, лежавшая на её груди, резко и очень больно скрутила её чувствительный сосок. Утахиме глухо, сдавленно вскрикнула, её тело выгнулось дугой от боли, кожаный ремень на запястьях натянулся, врезаясь в кожу. — Какая же ты дура! — прорычал Сатору, нависая над ней. В его потемневших глазах плясали искры физической боли и дикого, совершенно нездорового восторга. Он стиснул зубы. — Хуже бешеной псины, Иори, честное слово! Но на его губах, несмотря на пульсирующую боль, медленно расплывалась торжествующая ухмылка. Он не был оскорблен. Наоборот, эта боль отрезвляла, делала реальность ярче. — Но я не в обиде, — хрипло, сорванным голосом рассмеялся он, глядя на её тяжело вздымающуюся грудь и покрасневшее от нехватки кислорода лицо. — Главное, ты сделала ровно то, что от тебя требовалось. Утахиме содрогнулась, сплевывая горечь и кровь с губ. — Как только ты закончишь, ублюдок... — прохрипела она. Её голос дрожал от напряжения, но в нем не было ни капли страха или покорности. — Ты пожалеешь, что вообще переступил порог этого дома. Я тебе жизнь сломаю. А насчет бешеной псины... — её губы искривились в злой, кровавой усмешке, обнажая зубы. — Бешеная псина — это именно то, что нужно, чтобы однажды ночью перегрызть тебе глотку, Годжо. Жди этого. — Обязательно подожду, Химе, — прошептал он, и его глаза потемнели до цвета ночного океана перед бурей. — Но сначала... я заставлю тебя скулить. И ты будешь просить меня не останавливаться. Он снова сместился вниз, устраиваясь между её раздвинутых ног. Сатору обхватил её бедра своими ладонями, фиксируя на матрасе. Он подался вперед, намереваясь одним резким движением закончить это затянувшееся противостояние, но в ту секунду, когда его плоть коснулась её, внутри Сильнейшего что-то оглушительно хрустнуло. Он замер. Шесть Глаз, работающие на пределе, в одно мгновение транслировали в его мозг картинку: багровые полосы от тугого кожаного ремня на её тонких запястьях, привязанных к кованым прутьям, наливающийся синевой след его собственных зубов на её ключице, разбитая губа. В полумраке спальни она выглядела так, словно её только что пропустили через жернова жестокой миссии. Сатору судорожно, со свистом втянул воздух сквозь зубы. Его пальцы на её бедрах непроизвольно разжались, оставив на бледной коже белые пятна. На долю секунды его парализовал чужеродный ступор. Он опешил от самого себя. От того, насколько легко и обыденно стерлись его внутренние предохранители. Внутри заворочался импульс отпрянуть, распутать ремень, исчезнуть в пространстве Токио. Но взгляд Утахиме не позволил ему отступить. Даже сейчас, полностью заблокированная под его весом, она не сжалась в комок, прося о пощаде. Она смотрела на него со злым, вызывающим презрением, упрямо вздернув подбородок. Она выдержит. Мысль вспыхнула в его голове, как спасительная соломинка. Она не хрупкая картонная кукла, как все остальные. Она — Иори Утахиме. Его лицо снова окаменело, а в глазах застыла прежняя, глухая тьма. Сатору жестче перехватил её бедра, приподнимая их, и без малейшего предупреждения, мощным, глубоким толчком вошел в неё. — Больно? — участливо, с безумной нежностью поинтересовался он, тяжело дыша. — Потерпи, милая. Лекарство всегда горькое на вкус. Тело Утахиме содрогнулось. Её ногти впились в собственные ладони, связанные над головой, а внутренние мышцы рефлекторно, судорожно сжались вокруг него, пытаясь вытолкнуть, отторгнуть это агрессивное присутствие. Сатору тяжело, утробно зарычал, откидывая голову назад. То, как тесно, как яростно она сжимала его внутри себя, едва не лишило его остатков самообладания. Каждое движение встречало зубастое сопротивление. Но он не собирался просто ломать её. Сатору замер внутри неё, сдерживая животный порыв начать безумный, рваный ритм. Он тяжело дышал, уткнувшись лбом в её плечо, давая её телу время привыкнуть к его объему. Он чувствовал, как её бедра мелко, безостановочно дрожат от болевого шока и напряжения. Его движения стали тягучими, изнуряюще глубокими. Он чуть сместил центр тяжести, меняя угол наклона своих бедер так, чтобы его плоть при каждом толчке максимально плотно задевала её самые чувствительные, скрытые точки. Утахиме упрямо отворачивала голову, зажмурившись до цветных кругов перед глазами. Она отказывалась смотреть на него, отказывалась издавать хоть какие-то звуки. Когда его бедра в очередной раз плотно прижались к её тазу, его большая, горячая ладонь скользнула вниз, безошибочно ложась на её клитор. Его пальцы начали совершать мягкие, круговые, непрерывные движения, синхронизированные с каждым его глубоким, тягучим толчком изнутри. Он не торопился. Сатору намеренно замедлил темп, когда почувствовал, что её мышцы сковывает судорога боли. Он выверял каждое движение пальцев, заставляя её нервную систему работать на пределе возможностей. Тело Утахиме, истощенное алкоголем, страхом прошедшего месяца и колоссальным эмоциональным перенапряжением, начало предательски сдавать позиции. Вопреки её кричащему от ярости разуму, вопреки стальной воле, смазка, которую Сатору высекал из неё своими ласками, теперь служила идеальным проводником для его движений. Её бедра непроизвольно начали подстраиваться под его ритм, рефлекторно приподнимаясь навстречу каждому его глубокому толчку. Сатору чувствовал это. Он считывал каждое изменение в её пульсе под своими пальцами. Его движения стали чуть быстрее, настойчивее, ладонь сильнее надавила на её клитор, заставляя её тело выгибаться дугой. — Х-хватит... — сорвался с её прокушенных губ сдавленный, хриплый шепот. Она мотала головой по подушке, пытаясь сбежать от этого удушающего, навязанного наслаждения, которое пугало её сильнее, чем боль. — Хватит, Годжо... перестань... Сатору не ответил. Он лишь сильнее вжал её поясницу в матрас, продолжая методично, безжалостно вести её к черте, за которой её гордость окончательно рассыплется в прах. И когда его пальцы совершили последние движение, а плоть внутри толкнулась до максимума, Утахиме сорвалась. Протяжный, высокий стон, полный отчаяния и нежеланного удовольствия, разорвал тишину комнаты. Её спина оторвалась от кровати. Вопреки всей её ненависти, вопреки разуму, её внутренности судорожно, спазматически сжались вокруг него, пульсируя в мощнейшем, прошивающим до кончиков пальцев оргазме. Она плакала, скулила в его плечо, содрогаясь в волнах разрядки, которая ощущалась как изощренное насилие над её волей. Сатору замер над ней, впитывая каждую её судорогу, каждый всхлип. Узел в его животе затянулся до предела. Напряжение требовало немедленного выхода, но он хотел большего. Он перенес вес, нависая над её лицом, и его взгляд намертво прикипел к её разбитым, влажным губам. Утахиме, даже ослепленная физиологической перегрузкой, уловила его намерение. Она начала отчаянно вертеть головой из стороны в сторону, уклоняясь от грядущего поцелуя. Её волосы разметались по подушке. Её упрямство злило и одновременно сводило его с ума. Поняв, что добровольно она его не впустит, Сатору пошел на крайние меры. Его большая ладонь снова скользнула вверх по её телу, и пальцы безжалостно, до потемнения в глазах, сжали её чувствительный, уже истерзанный укусами сосок. Утахиме судорожно, со свистом втянула воздух, её рот рефлекторно распахнулся в немом стоне. Он мгновенно подался вперед, властно и грубо впиваясь в её открытые губы. Он вторгся своим языком в её рот, полностью забирая её дыхание. Она не сдалась даже тогда. Задыхаясь под его тяжестью, Утахиме с ненавистью сомкнула челюсти, со всей силы кусая его за нижнюю губу, пытаясь заставить его отпрянуть, причинить хоть какую-то боль в ответ. Но Сатору было плевать. Боль на губах лишь слилась с тем взрывом, который происходил внутри его собственного тела. Он полностью проигнорировал её зубы, продолжая сминать её губы в жестком, кровавом поцелуе, вдавливая её голову в подушку. Его движения бедрами стали рваными, неконтролируемо быстрыми. С утробным рычанием, которое Утахиме почувствовала прямо в своем рту, Сатору сделал последний, самый глубокий толчок. Его тело свело судорогой, мышцы напряглись до предела. Он кончил внутрь неё, забирая её ненависть, её сопротивление и её тело целиком. Сатору прерывисто дышал, уткнувшись лбом в её изгиб плеча. Его сердце колотилось о ребра, как сумасшедшее, а по венам всё еще гулял раскаленный адреналин. Он медленно, нехотя приподнялся на локтях, открывая глаза. И тут же замер. Утахиме лежала под ним неподвижно. Её грудь слабо, прерывисто вздымалась, но тело, еще секунду назад бившееся в его руках, обмякло. Руки, привязанные к изголовью, больше не пытались вырвать ремень. Глаза были зажмурены, а по вискам, смешиваясь с испариной, катились беззвучные слезы. Она не издавала ни звука. Ни всхлипа, ни стона, ни ругательства. Внутри Сатору что-то оборвалось. Нет. Нет-нет-нет. Неужели его безумие, эта чертова выходка с ремнем сломали то единственное, что держало его в реальности? Сатору почти неловко дернулся. Он потянулся к кованому изголовью, его пальцы, обычно такие ловкие, рванули пряжку ремня. Металл звякнул, освобождая её тонкие запястья, на которых остались багровые полосы. Руки Утахиме безвольными упали на матрас. — Химе?.. — хрипло, с едва уловимой, предательской дрожью позвал он. Он осторожно, почти боязливо коснулся её щеки, убирая прилипшую прядь волос. Он ждал, что она сожмется от его прикосновения, как забитая дворняга. Утахиме медленно разлепила тяжелые веки. Её карие глаза были красными, влажными от слез, лицо искажено усталостью и пережитым. Но как только её расфокусированный взгляд сфокусировался на его лице... в них не было ни грамма покорности. В них вспыхнуло презрение, от которого можно было прикуривать. Она с отвращением дернула головой, сбрасывая его ладонь со своей щеки, словно к ней прикоснулось ядовитое насекомое. — Убери от меня свои грязные руки, больной урод, — прохрипела она сорванным, надтреснутым голосом. У неё едва хватало сил дышать, но она вложила в эти слова весь яд, на который была способна. — Я ненавижу тебя, Сатору. Лучше бы ты сдох тогда на задании. Сатору шумно выдохнул. Ледяной ком ужаса в его груди мгновенно рассыпался, сменяясь сумасшедшей волной облегчения, что у него закружилась голова. Его губы сами собой растянулись в искренней ненормальной улыбке. Он склонился над ней, и грудной, вибрирующий смех вырвался из его горла. Он смеялся так, словно она только что призналась ему в любви. — Боже, Иори... — жарко выдохнул он, прижимаясь лбом к её лбу, игнорируя то, как она пытается отвернуться. — Какая же ты у меня злая. Какая восхитительная. Я тоже тебя обожаю. Он нежно, с извращенным благоговением поцеловал её в висок, слизывая соленую слезу. Утахиме слабо дернулась, её кулак бессильно, но зло ударил его в плечо. — Слезь с меня! — Тише-тише, не трать силы, — промурлыкал Годжо. Его голос снова стал бархатным, ленивым, сочащимся той самой пугающей заботой. Убедившись, что её дух цел, он мгновенно вернулся в роль. — Ты вся дрожишь, милая. Нам нужно в душ. Не могу же я оставить свою любимую коллегу в таком виде. Я должен о тебе позаботиться. — Я сама... пошел к черту... — попыталась огрызнуться она, но её мышцы отказывались слушаться. Сатору даже слушать не стал. Он плавно поднялся с кровати и одним легким движением подхватил её на руки. Она слабо забилась в его хватке, её пальцы оцарапали его грудь, но он лишь крепче прижал её к себе. Сатору вошел в ванную и осторожно, почти бережно усадил её на край холодной фаянсовой чаши. Утахиме инстинктивно сжалась, обхватив себя руками за плечи, её трясло от холода и отката адреналина. Раздался шум воды. Годжо открыл кран, настраивая температуру с такой раздражающей будничностью, будто они были обычной, любящей парой после долгого дня. Сатору взял с полки губку, щедро налил на неё гель для душа и повернулся к Утахиме, намереваясь лично смыть с её кожи следы своего грубого присутствия. Она резко отпрянула, едва не соскользнув в наполняющуюся ванну. В её глазах, устремленных на губку в его руках, читалась высшая степень брезгливости. — Не трогай меня, — процедила она. — Не смей больше ко мне прикасаться. Ты уже сделал то, зачем пришел. Рука Сатору замерла в воздухе. Он смотрел на неё, мокрую от слез и пота, израненную, с багровым укусом на ключице и красными следами на запястьях. Она выглядела разбитой физически, но её карие глаза по-прежнему смотрели на него с вызовом. Он медленно склонил голову набок, и его губы изогнулись в кривой усмешке. — Какая ты капризная после секса, Химе, — вздохнул он, нарочито расстроенно покачав головой. Он отбросил губку в раковину и выпрямился. — Я ведь со всей душой... Но ладно. Раз ты так хочешь самостоятельности, мойся сама. Я подожду в комнате. Не задерживайся, а то я решу, что ты там утопилась от избытка чувств, и мне придется вернуться. Сатору вышел, небрежно прикрыв за собой хлипкую дверь ванной. Утахиме осталась одна. Горячая вода медленно наполняла фаянсовую чашу, поднимаясь выше, но Утахиме совершенно не чувствовала тепла. Она сидела на дне, обняв колени, и тупо смотрела на свои дрожащие руки. На бледной коже запястий наливались синевой и багрянцем глубокие следы от его кожаного ремня. Место укуса на ключице саднило, а внутри всё горело от тягучей, пульсирующей боли. Она терла кожу жесткой мочалкой, пытаясь смыть с себя его запах, его прикосновения, его кровь, но это было бесполезно. Клеймо Сатору Годжо, казалось, въелось глубоко под эпидермис. Она ненавидела его. Но еще больше в эти минуты она ненавидела свое тело, которое предало её, ответив на его извращенную, контролирующую ласку. Он доказал ей, что для него не существует замков, не существует морали и нет слова «нет». Он перешагнул через её сопротивление так же легко, как перешагивал через трупы проклятий. Только когда вода начала остывать, Утахиме заставила себя подняться. Она вытерлась, плотно запахнулась в махровый халат, туго затянув пояс, словно это могло защитить её от него. Она сделала глубокий вдох, стиснула зубы и приготовилась. Она ожидала увидеть его в спальне, наглого, вальяжно развалившегося на её кровати, отпускающего очередные сальные шуточки или готового к новому раунду её мучений. Она была готова снова бить, снова кусаться и посылать его к черту. Утахиме рывком открыла дверь ванной и шагнула в спальню. Но комната была пуста. Окно на балкон, через которое он вломился, было распахнуто настежь. Тяжелые шторы метались из стороны в сторону от порывов холодного ночного ветра, заносящего в комнату капли дождя. Постель была безнадежно измята, простыни перекручены. На полу сиротливо валялись разорванные остатки её домашних шорт, а на кованом изголовье всё еще болтался его дорогой кожаный ремень, Сатору даже не потрудился забрать его. Утахиме медленно, не веря своим глазам, подошла к окну. Сатору исчез так же внезапно, как и появился. Никаких прощаний. Никакого финального издевательства. Она потянулась к ручке стеклянной створки, чтобы закрыть окно и отсечь сквозняк, но её рука замерла на полпути. На широком подоконнике, придавленный небольшой декоративной свечой, лежал вырванный из её собственного рабочего блокнота белый листок бумаги. На нём не было ни извинений, ни угроз. Только две цифры, написанные его размашистым, небрежным почерком. «0/1» Счет. Он открыл счет их новой, больной игре. Утахиме скомкала листок в кулаке, чувствуя, как сквозь ледяную пустоту внутри снова начинает пробиваться горячая, спасительная ярость. Она захлопнула окно и провернула замок, хотя прекрасно понимала, что это бесполезно. Никакие засовы в этом мире не способны удержать сильнейшего мага. Утахиме прислонилась лбом к холодному стеклу, сжимая в руке скомканный кусок бумаги. Он будет возвращаться снова и снова, пытаясь выжечь её дотла. — Посмотрим, кто сгорит первым, Сатору, — тихо прошептала она в темноту.