котенок

***

      шея болит. горло саднит, и как-то двигаться сложно.       приложив немалые усилия, конхо с трудом приоткрывает глаза. мир плывёт, прикрывает снова. рядом кто-то суетится, будто бы под боком чьи-то голоса слышны. руки заведены за спину, а на запястьях лёд. на лбу лед, за воротником тоже. зябко. неуютно.       — живой? — обеспокоенный голос джеймса.       глаза насильно раскрывают пальцами, светя в них фонариком. рефлексы срабатывают быстро, и конхо хмурится, пытаясь отмахнуться рукой. не получается. что-то жесткое и крепкое впивается в обе конечности, ремень или веревка. только сейчас это понимает, когда на ногах ощущает тоже самое. связанный.       — живой, — уставший голос мартина.       — дышит и спасибо, — это уже джухун. — ты как? глаза открыл, я сказал.       с горем пополам взгляд фокусируется на трещине в углу знакомого потолка. это, вроде, мартина квартира? вот уж не полагал, что когда-то очнется в родном месте в отнюдь не родном положении. снова чувствует на себе горячую руку джеймса, тот проверяет пульс на шее.       — конхо, ты помнишь, что произошло? — спрашивает он, возвращаясь к своему стулу, чтобы пододвинуть его ближе к дивану. и снова этот «отеческий» тон, снова непрошенная забота и снова чувство стыда и безысходности.       конхо не помнит деталей досконально. только редкие отрывки периодически всплывают в памяти, пугая своей картинкой. не помнит, и от этого становится страшнее. что такого произошло, что его пришлось обездвижить и связать непонятно чем? почему все трое собрались над его душой, как на похоронах собираются над гробом? это смерть? какая-то не очень-то приятная она.       пытается мотнуть головой, сказать что-то против, но горло продолжает саднить, вырывая из него только хрип. хочет прокашляться, хоть как-то поспособствовать возвращению нормального тембра, но ребра передавлены веревками. все шло не так, как нужно. все шло наперекосяк, это добивало.       джеймс не отрывает глаз от младшего. теперь боится оторвать вообще. после увиденного в гараже, он точно не отпустит конхо далеко от себя. больше никогда.       — конхо, блять, ты же понимаешь, что это все — полный пиздец? — не сдерживает эмоций эдвардс, подползая ближе.       — тише, — тут же затыкает его чжао. — конхо, ты не помнишь?       — да чего его мучить, дебилу понятно, что он не в себе был, — подключается ким, — не помнит нихрена, скажите ему уже.       — где сонхен? — переосилив свою голосовые возможности, спрашивает конхо, вновь прикрывая глаза.       — зависит от твоих целей. если есть желание прикончить его, то сорян, но нет.              — блять, развяжите, я задохнусь сейчас, — опять хрипит ан, опять терпит поражение. его не услышали, как же это унизительно.       — мы нашли тебя в невменяемом состоянии в гараже, ты кричал. причем долго так, громко очень. орал, чтобы от тебя отстали, но нас не видел. блять, ты точно не обдолбанный? я только утром приводил тебя в сознание, какого хрена это повторяется с пущей сложностью? — срывается мартин. и в какой-то мере остальные его понимают, не могут осуждать, только молчаливо соглашаться и кивать под каждое слово. — нам просто дико повезло, что пустые кабинеты оказались закрытыми, из-за чего нам пришлось топать в гараж.       — надо же, из всех нас нариков до дурки ближе всего тебе.       — джу, это несмешно.       — так я и не смеюсь.       а впрочем надо было, ведь это все смешно, очень смешно. ты можешь годами выстраивать свою репутацию, наблюдать за тем, как близкие тебе люди страдают от вредных привычек, вытаскивать друзей с петель, распознавать вещество от одного внешнего вида человека. но в конечном итоге запомнят тебя, ведь это ты сорвался, а не они. это тебя пришлось спасать не самыми лучшими путями, а не других. это ты можешь навредить и себе, и остальным, даже не поняв того. и чем такие люди хуже наркоманов? те хотя бы получают удовольствие, пусть и временное.       конхо хочет рассмеяться, но это только больше напугает остальных. хочет улыбнуться, но на душе коты скребут, нет желания транслировать внутреннее состояние. есть только сейчас. грустная реальность, жестокая правда и полная потеря контроля.       — где сонхен? — спустя время повторяет конхо.       — не сдох твой сонхен, отвали от мальчика уже, — фыркает джухун.       — где?       — спит, — поглаживая его по волосам, отвечает джеймс. — напугал ты его, пиздец как напугал. да и нас всех. пришлось дать ему снотворного, иначе вторую истерику мы не осилили бы.       — сонхен твой тоже дурак странный, — усмехается мартин, — у него все руки в крови, глаза текут, а он тебя защищает. вы, блять, глупые такие дети, аж тошно.       — развяжите меня.       — а где гарантии, что ты точно в порядке? нам пришлось отключить тебя ударом в шею, ты не знаешь, но тащить тебя сюда было тяжелее, чем мы предполагали.       — джеймс.       и джеймс развяжет, стоит конхо попросить. поведется на этот умоляющий взгляд, поведется на все слова, сказанные младшим. потому что верит, хочется верить. и конхо ему благодарен. за замену фигуры отца, за замену всего окружения, за понимание и доброту, за честность и верность. за все.       — развязывай, — поворачиваясь к канадцу, просит джеймс, поднимаясь с места.       мартин колеблется, поглядывая то на связанного конхо, то на поджигающего сигарету джеймса. не хочет никого обижать, но он бы не стал так торопиться. достает из кармана раскладной нож и тянется к веревкам на ногах. разрезает, скидывая их на пол. чувство блаженства заполняет сознание, когда конхо разминает затекшие за спиной руки. мартин сжимает губы в тонкую полоску, видя синие запястья — циркуляция крови нарушена, берет их в своих руки и аккуратно массирует. здоровый цвет кожи постепенно возвращается, как и здоровый рассудок конхо. усаживается теперь прямо, отбрасываясь спиной на грудную клетку эдвардса. чужие руки обвивают живот, мягко поглаживая, а на голову опускается подбородок.       — теперь нужно думать, как тебя контролировать. это же по-любому не была одноразовая акция.       конхо рвется сказать, что старшие драматизируют, что они слишком опекают его, как взгляд цепляется за кровяные бинты, валявшиеся на тумбе. джухун видит, как тот застыл, устремившись на что-то, и тоже поворачивает голову, в попытках найти объект лицезрения.       — насмотрелся на своё творение? — хмыкает он. — шучу, это не ты. мы просто промывали вам обоим раны.       какой бы неуместной шутка не была, конхо запомнит и схавает и ее. а пока он ничего не сможет сделать. пока мартин гладит по его животику, джеймс выпускает дым в потолок, джухун чешет нос, у него все нормально. пока сонхен спит где-то в безопасности, у конхо все будет нормально.       — нас не отчисляют, кстати, — шепчет на ухо эдвардс. — папочка джеймс все порешал, представь себе. и не ссы, прорвёмся.       и кажется, какой-то лучик солнца коснулся и их окон.

***

      сонхен просыпается, когда за тонкой картонной стеной слышит шум и смех. вскакивает резко, на мгновение даже теряет равновесие, но высокий гемоглобин поддерживает тело, не давая ему упасть. проходит ближе к двери, подставляя ухо к щели, и вслушивается. перебинтованными руками старается бесшумно открыть себе выход, но тягучий скрип раздаётся по всей квартире. шум утихает. вместо него — тихие шаги в его сторону. отпрыгивает в сторону, прижимаясь к стене всем своим существом.       — кис-кис, я тебя увидел, не прячься, — раздаётся в проходе, пока сонхен судорожно пытается сообразить, кому из его окружения принадлежит этот голос. — ну?       мартин заглядывает в комнату, просунувшись головой за дверь.       — чего, боишься что ли? как чувствуешь себя? — уже проходя вглубь собственной спальни, интересуется парень. сонхен выдыхает, придерживая руку на груди.       — нормально. пойдёт. а... конхо, он очнулся?       — забавно, он тоже о тебе спрашивал, когда очнулся. сидит на кухне, кушает под присмотром джеймса с джу, так что если, ну, хочешь увидеться, то можешь выйти, он не тронет.       «по крайней мере, теперь не сможет» остается непроизнесенным.       — он будет ходить в школу?       — у него нет выбора, — пожимает плечами, открывая окно на проветривание, — в плане, его теперь надо контролировать, джеймс заставил. он не может быть рядом двадцать четыре на семь по работе, а остальным не так сильно доверяет, как мне, поэтому, естественно, он будет ходить, чтобы я видел его. это тебя напрягает?       — честно?.. да, наверное?       — ну-у, решаемо, в целом, — протянул эдвардс, почесав затылок, — завтра денек потерпеть, а дальше выходные уже, не парься. не садись с ним, если не хочешь, это не проблема.       сонхен вяло проводит рукой по лицу, заправляя попутно выбившиеся кудряшки за ухо. пытается, по крайней мере, ибо бинты не дают рукам функционировать во всей своей красе. конхо нравились эти его накрученные волосы, досадно осознавать. мартин уверяет, что с ним все в порядке, сонхен знает, что с ним все в порядке, но, кажется, доверие уже нарушено. месяц ещё идёт, осталось три недели, а они уже вернулись к истокам. он снова новенький, который боится лишний раз двинуться, снова его защищают незнакомые люди, снова все повторяется. может, временная петля действительна?       — он что-то говорил уже?       — он не помнит. это хуево, потому что мы даже не сможем объяснить это все психиатру.       — психиатру?       — пришлось записать. добровольно-принудительно потопает на прием в понедельник. не в следующий, правда, через неделю только, но все же. начало положено, так сказать.       сонхен кивает, мельком поглядывая на открытую дверь. там, на кухне, стояла тишина. только редкие звуки ложки, проводимой по тарелке, доносились до слуха. заманчивым кажется предложение выйти к ним, посмотреть на последствия, поговорить с конхо, однако ж, в самом деле, сонхен не самоубийца. инстинктивно касается шеи, флешбэки бьют по памяти, заставляя содрогаться всем телом. его могли убить, — проносится в голове мысль.       но он жив, он есть, он дышит. не стоит накручивать себя, искажать существующую реальность, портить жизнь мыслями о том, чего не случилось. от произошедшего у него остались всего небольшие трещины на руках, но они уже перекрыты от инфекции и защищены от воспалений, а у кого-то эти же трещины открылись в глубине души, кровят теперь, и не обработаешь их перекисью, и не наложишь повязок.       а с другой стороны, это все те же трещины. ведь, когда один человек тонет на глубине пятнадцати метров, а другой на пяти — оба все еще тонут. или глупо сравнивать себя с тонущими, если это всего лишь порезы? сонхен качает головой. нет, он не тонет, это просто таз с водой и он окунается в него, затаив дыхание, проверяя возможности тела.       — пойдешь? или провести до выхода? — аккуратно вытягивает из размышлений мартин. — родители не потеряют?       — наш разговор в любом случае неизбежен, так? наверное, логично будет не оттягивать его...       — как знаешь, твое право. я бы передохнул, прежде чем обсуждать что-то, если честно.       — я не ты. и ты не я.       — тц, ладно, справедливо. пошли.       сонхен пропускает эдвардса вперед, объясняя сам себе, что это просто прелести его воспитания, а не вовсе страх перед предстоящими событиями, перед пугающей неизвестностью. перед встречей с тем, к кому успел привязаться, поверить и довериться. и почему на душе так тяжко?

***

      мартин плюхается на кресло возле джухуна, пересаживая того на свои колени, целует в висок и утыкается в шею. ким млеет от такой приторной нежности и сам тянется ближе. джеймс активно печатает в телефоне, с одного уха свисает длинный белый провод наушника, подсоединённый к старому самсунгу. все заняты своим, но по-прежнему следят за ситуацией, когда сонхен тихо садится за стул напротив конхо. по-хорошему, их бы оставить наедине, дать высказаться каждому, но увы, никто не собирался двигаться.       — эм, — нехотя отрываясь от кружки кофе, взволнованно вздыхает конхо. поднимает взгляд и застывает в прострации. сонхен выглядел теперь не так, каким он запомнил его две недели назад, кормящим котят на лавочке. теперь вьющиеся волосы растрёпанно торчали в разные стороны, напоминая стог сена. теперь белоснежная шея была покрыта темнеющими полосами, следами собственных пальцев, если мартин не соврал, объясняя случившееся накануне.       сонхен, в свою очередь, тоже едва узнает в сидящем парне конхо. он сжимал кружку, что тряслась под таким напором, глядя на ома. глаза, некогда озорные светящиеся глаза, сейчас выглядели даже не стеклянными, а пустыми и совершенно безжизненными.       — а мы можем... — обращается ан к джеймсу. — наедине?       — нет, — отвечает китаец на пару с сонхеном.       слабая улыбка тянется по лицу, но он не пытается дальше развивать этот вопрос. сам во всем виноват, сам нарыл себе яму, сам подстрелил себе ногу. стыдливо опускает глаза на кофе, чей пар напоминал сизые клубы дыма, которых только вчера выпускал в небо. курить не хотелось, что было удивительным, ведь он всегда следовал одному и тому же сценарию жизни, когда та шла по наклонной. ведь некурение продлевает жизнь, а это намного вреднее, чем курение. ведь в моменты, когда все отворачивались, с ним оставались только сигареты в синей прямоугольной пачке. а теперь он и их видеть не хочет. всех, получается, бросил? как некрасиво, однако ж.       — между нами всё?... типа, конец? мы не друзья больше? — простые вопросы, давшиеся огромным трудом. произносить их оказалось намного тяжелее, чем просто держать в голове. только сказав вслух, к конхо приходит понимание их ценности. всё начинает давить по-новому.       — ты... — раздумывая над каждым словом, произносит ом. — ты хочешь этого? чтобы мы оборвали все сейчас?       — а ты? ты же должен, типа, бояться, не?       сонхен сдерживается, чтобы не отвесить тому подзатыльник за такой неуважительный подход как к себе, так и к их взаимоотношениям, хотя, по правде говоря, ему реально стоило бы бежать прочь от него, забыть его имя, забыть его голос и внешность, забыть все, что произошло между ними за неделю, и бежать. и пусть бы его посчитали трусом, а побег — последствием его трусливости, но он хотя бы будет в относительной безопасности, защищённым и невредимым.       но не может. да и не хочет. может у него стокгольмский синдром, пусть его и насильно никто не удерживал. может у него хроническая нехватка людей, которых нужно поддерживать и защищать, пусть они и убьют его заодно. противиться не будет, а ведь ему всего семнадцать. жизнь не должна трепать и тревожить, когда до совершеннолетия остается совсем чуть-чуть, и вот пока прощай юность, встречай взрослая жизнь. казалось бы, ему коротать беспечную молодость, проводя уходящее время весело и ярко, а не страдать по кому попало.       — я обещал тебе месяц. я обещания сдерживаю.       конхо весело фыркает, наконец оставляя кофе в покое. подбирает к себе колени, облокачиваясь ими о край стола. надо же, кто бы мог подумать, он-то считал, что эта иллюзия месяца уже разрушена. а жизнь распорядилась по-другому. впрочем, как и всегда ее подгоны удивляют своей неожиданностью.       — увиливай от вопросов дальше, пока думаешь, что я не замечу твоего напряжения в поведении.       — а что ты, блять, хочешь услышать? «что ты, любимый, я не боюсь тебя, я буду с тобой до конца дней, пока оба не состаримся и не сдохнем»? или «нет, придурок, я страшусь от тебя похуже черного силуэта с косой, поэтому убегу на все четыре стороны и оставлю, пока ты будешь разбираться в одиночку со своими бесами в голове»? — срывается сонхен, выплёвывая каждое слово со всей ненавистью то ли к собственному бессилию, то ли к их нынешнему отношению друг с другом. потому что все начинает раздражать до жути, бесить до безумия. отсутствие свежего воздуха в погрязшей в порошках и инъекциях среде обитания, отсутствие эмоций на лице каждого присутствующего, будто ничего страшного не произошло, будто такое можно наблюдать каждый день, просто выйдя в свет. он не привык к такому. он обсчитался, когда думал, что осилит темную сторону этого района. он ошибался в себе, как и ошибался в других.       джеймс отрывается от экрана, озаряющего его впалое лицо блеклым светом дисплея, и переглядывается с мартином. не говоря ни слова, понимают друг друга, готовые разъединить обоих младших по разные стороны кухни.       конхо молчит долго, рассматривая собеседника так, словно видит впервые. в голове крутится одно «любимый», брошенное в порыве злости на его равнодушие, хотя такого не было и подавно. ему совсем не безразлично, ему страшно, но успокоительные, которых джухун пихал ему вместе с водой в рот, дают совсем иное представление.       — сейчас ты хотя бы звучишь живым, котенок.       — ты сейчас звучишь мерзко.       — а ты на вопросы четче отвечай и не будет тебе мерзости. боишься меня, я спрашиваю?       — не боюсь я тебя, дебил. я за тебя боюсь. ты бы это понял еще.

***