Сквозь ночную бурю

Иккинг всегда чувствовал, что не вписывается в своё племя. Там, где все остальные выигрывали грубой силой, он обходился острым умом. Он никогда не хотел убивать драконов. Он хотел их изучить. Понять. Его завораживали изгибы гладкой чешуи, твёрдые и острые шипы заставляли дыхание замереть. В грудной клетке что-то благоговейно сжималось, когда дракон в его поле зрения расправлял крылья. Иккинг мечтал стать драконом. Иккинг мечтал улететь в небо. Мальчик знал, что если расскажет об этих мечтах кому-то из своих соплеменников – его забьют камнями. Он не мог до конца раскрыться даже Плеваке, он не мог расстроить отца. Поэтому он притворялся. Он так старался заслужить благосклонность отца, его тёплое слово, заверение, что отец им гордится. Но всё, что он получал из раза в раз – это разочарованный взгляд и очередной вечер в качестве Плеваки-няньки. В ту ночь он сбил дракона и почти радовался. Болезненная надежда на похвалу сошлась в смертельной схватке с чувством неправильности. Так нельзя. Драконы – не бездушные животные, он видел, наблюдал как они любят свою пару, как ласкают детёнышей, как бросаются под смертельный удар ради другого дракона. Иногда он думал, что лучше бы ему быть таким же глупым как Сморкала. Беззубик оказался чем-то, что заставляло сердце Иккинга трепетать. Когда дракон достаточно к нему привык, чтобы подойти ближе – Иккинг буквально растворился в прикосновениях. Руки не могли оторваться от гибкой чешуи, пальцы скользили по мягким изгибам, и оторвать их казалось преступлением. Казалось они оба изголодались по прикосновениям – так отчаянно они оба прижимались друг другу, тёрлись, пытались проникнуть под кожу другого. Беззубик понимал его. Может быть не слова, иногда слишком умные, но понимал чувства, одним слишком проникновенным взглядом прямо в душу собирал осколки, оставшиеся после целого дня насмешек ровесников и неодобрительных взглядов взрослых. Иккинг растворялся в драконьей зелени, чувствовал, словно у него самого вырастают крылья. А потом им удалось взлететь. Было много падений, механизм, который он выковал втайне от второго отца наставника, был несовершенный, нуждался во многих правках, но тем не менее они взлетели. Именно тогда Иккинг Кровожадный Карасик III, сын вождя Стоика Обширного понял, что никогда не сможет отвернуться от драконов. Никогда не сможет до конца влиться общество других викингов. Никогда не сможет стать настоящим викингом. Небо захватило его сердце, проникло в кости, пленило разум. Они никогда не смогут разлучиться, чтобы не случилось. Учёба на арене оставляла после себя неприятный осадок. Он чувствовал себя так, словно издевается над беспомощным щенком. Или рабом, заключённым в цепи. Конечно, наблюдение за Беззубиком и другими драконами помогло найти способы не убивать этих существ, но в то же время они привлекали к Иккингу слишком много внимания. Одобрение старших ощущалось липкой грязью, облепляющей его с головы до ног, а внезапное желание ребят подружиться – больным напоминанием. Когда он был всего лишь неудачником – никто не хотел иметь с ним дела. Драконы все больше казались Иккингу лучше людей. Прекрасные существа, справедливые, чуткие, готовые поддержать, даже если ты ничего собой не представляешь. Хотя у них, кажется, нет такого понятия. Он отказывается от очередного предложения ребят посидеть вместе. Астрид, красивая, но жестокая, перебившая его сердце словно волк крольчонка, смотрит на него странным взглядом, явно подозревает в чём-то. А он торопится к своему брату. Своему сердцу. Сегодня Плевака сказал, что его наверняка выберут для того, чтобы убить дракона. Иккинг расстроен, поэтому позволяет Беззубику увести их далеко от Олуха. Вот бы навсегда оставить этот остров и всех жестоких людей на нём… А потом он узнает о драконе, прячущемся в Гнезде, в глубине горы. Он видит, как он… она сжирает Громмеля, принёсшего мало еды, и сердце юноши замирает от страха. Беззубик беспокоится под ним, и Иккинг спешит приложить руку к горячей коже, укрытой маленькими чешуйками. Они улетают в спешке, но, спасибо Одину, незамеченные. С тех пор Иккинг понимает: драконы могли бы даже не контактировать с викингами, если бы не острая необходимость. Это знание разрывает его, отчаяние накатывает волнами. Как рассказать остальным? Как донести мысль? Как не выдать себя ещё более сумасшедшим? Он мечется словно в непрекращающемся кошмаре. Не может выдавить из себя ни слова, когда Плевака спрашивает о самочувствии, о причине плохого вида. Не может не есть, ни спать, пока внутри бурлит желание спасти тех, кто его принял, смешивающееся с долгом перед племенем. Оно разъедает его тело, его разум. Беззубик обеспокоен, Иккинг чувствует, словно тот спрашивает: «Все ли хорошо?» Нет, ничего не хорошо, но юноша не знает, как это исправить. Он не чувствует себя в безопасности просить помощи у взрослых… хоть у кого-то с этого проклятого острова. Приезд отца словно ломает что-то в мальчике. Ту хрупкую надежду на помощь или понимание, он полагает. Стоик хмур из-за очередной неудачи и потерянных в плавание мужей. Отец смеётся, радуется успехам Иккинга на арене, а тому хочется избавиться от безвкусной похлёбки во дворе за домом и промыть себе желудок ледяной родниковой водой. Он чувствует себя как под гнётом лихорадки, иногда настолько проваливаясь в собственные мысли, что потом не может вспомнить большую часть дня. День, когда он должен «стать настоящим викингом», наступает слишком быстро. Иккинг не может заставить себя перестать дрожать, пот ледяными каплями скатывается по его спине, впитываясь на пояснице. Дракон, Ужасное Чудовище, ревёт, пытаясь выбраться из загона. Этот крик разбивает мальчику сердце. Ему хочется убежать, свернуться калачиком у тёплого бока своего брата и расплакаться как в детстве, когда отца не было дома – горько и обильно, так, чтобы обязательно заболела голова, а глаза слипались от усталости и изнеможения. Отец где-то там, наверху, смотрит гордо, поворачивается к сельчанам и что-то говорит, смеясь. Там же, совсем близко к клетке, стоят ребята. Сморкала обижен, что выбрали не его, Рыбьеног немного трясётся от волнения, а близнецы, кажется, готовы на цепи клетки взобраться от предвкушения. Но Астрид… та ледяная волна ненависти, что исходит от неё, буквально подкашивает колени. Тяжёлая рука ложиться Иккингу на плечо, придавливает его к земле, заставляя вскрикнуть. Плевака посмеивается над его выражением лица и надевает на сына подопечного забытый шлем. — Давай, шельмец, – подбадривает мужчина бледного подростка, – сегодня ты покажешь всем, что ты – истинный сын своего отца! Эти слова, направленные на поддержку, вызывают обратный эффект. Иккинг окончательно теряется в своей панике, позволяет разуму блуждать где-то, куда никто никогда не сможет ступить. Следующее, что он понимает: разъярённый дракон направляется к нему. Ужасное Чудовище буквально кипит от ярости и желания сделать так же больно, как сделали ему – внезапно понимает мальчик. И вау, это заставляет его сердце сжаться от желания утешить. Он стоит там, пока дракон больше него в десяток раз стремительно приближается. Всё происходит слишком медленно для настоящего. В какой-то момент он видит мелькающее в глазах ящера недоумение. Застыло всё: викинги на стенах арены, звон цепей, из которых состоит клетка, дракон и даже его пламя. Они просто стоят друг напротив друга, смотрят в чужие глаза и видят понимание. Чудовище склоняет голову к протянутой руке в недоверчивой надежде, когда словно со всех сторон раздаётся громкий лязг. Зрачок дракона сужается в едва видную щель, и Иккинг понимает: нужно бежать. Пламя обжигает, но не достаточно, чтобы задержаться на коже дольше секунды, спина вскоре превратится в один сплошной синяк от катания по каменной поверхности в попытке увернуться от зубастой пасти. Кровь стучит в голове, заглушая все крики. «Это справедливо, – думает он, готовясь к тому, что огромная пасть сомкнётся на его черепе, – умереть от когтей дракона, когда мы убиваем их сотнями». А потом появляется Беззубик, и всё заволакивает дымом. Слышны звуки битвы, рычание и шипение, но Иккинг не может понять ничего, пока серость перед глазами не рассеивается. Фурия стоит перед ним, выгнув спину как озлобленная кошка, толкает его за себя, закрывает крыльями, не давая приблизиться ни другому дракону, ни его соплеменникам. — Что всё это значит? – Стоик гремит, голос его дрожит от ярости. Он уже спустился и вышел вперёд толпы, которая взяла братьев в плотное кольцо. — Папа, нам не нужно их убивать! – мальчик ломается, слёзы стекаю по его щекам, пока он обхватывает гладкую шею, – Драконы могут жить с нами в мире, я знаю! По толпе прокатывается шёпот. Взрослые, что ещё вчера хвалили его за успехи, сейчас смотрят на него, как на умалишённого. — Иккинг, – он дрожит от звучания этого голоса, словно обещающего скорую смерть, - отойди от этой твари и мы обо всём поговорим дома. И Иккинг понимает. Если сейчас он отпустит, отступит от своего Беззубика, отец самолично освежует дракона. Это осознание бьёт так, словно это ему собираются проткнуть сердце ножом и снять шкуру вместе с чешуёй, а голову повесить над входом в дом. Не остаётся даже мгновения для раздумий. Он перекидывает ногу через седло, подгоняя брата поскорее взмыть в небо. Беззубик поддаётся, поднимается под самый верх клетки – внезапно останавливается, зависает. — Братишка, что… Залп пугает его. Ворота ближайшего загона даже не успевают вспыхнуть – разлетаются в щепки. Какой бы толстой не была древесина, она явно не была рассчитана на огневую мощь Ночной Фурии. Тут же слышен второй залп, попавший в соседний загон, и вскоре уже все пять ворот разворочены. Заточенные там драконы не теряют времени, пробираясь к образовавшейся в клетке дыре через толпу напуганных и растерянных викингов. Иккинг горд своим братом. Они уже разворачиваются, чтобы последовать за вылетевшим из дыры Престиголовом, когда его ногу что-то ударяет, и приходит ослепляющая боль. Он кричит и почти падает с пошатнувшегося дракона. Мальчик не может поверить своим глазам: из его ноги торчит топор. Узкое полотно переходит в широкое лезвие, обух примотан к топорищу кожаным шнуром. Он узнает этот топор. Он сам ковал его для Угрюмого Арни. Сейчас его творение вошло в его же лодыжку, прорубив сапог так, словно его и не было. Дальнейшее он помнит с трудом. Реальность рассыпалась на острые, как зазубрины топора, осколки боли и свист ветра. Он помнил только, как Беззубик, издав яростный, почти нечеловеческий крик, рванулся вверх, прочь от залитой кровью арены, прочь от криков людей, которые за секунду превратились из соплеменников в палачей. Очнулся он от тишины, нарушаемой лишь мерным рокотом, похожим на мурчание огромного кота. Иккинг приоткрыл глаза и тут же зажмурился от яркого солнца, заглядывающего под свод пещеры. В нос ударил запах влажной земли, хвои и чего-то острого, мускусного – запах множества драконов. Его нога... Иккинг боялся пошевелиться. Лодыжка горела тупой, пульсирующей болью, скованная наскоро наложенными шинами из веток и обрывков кожи. Но когда он попытался приподняться, горячий чешуйчатый нос Беззубика тут же уткнулся ему в щеку. Дракон смотрел на него с такой бесконечной тревогой, что в груди у юноши привычно сжалось сердце. — Всё хорошо, брат... – прохрипел Иккинг, запуская пальцы в любимые складки за ушами Фурии, – Мы живы. Мы свободны. Оказалось, они были не одни. Беззубик, ведомый инстинктом вожака, увёл за собой тех драконов, чьи клетки он разворотил на арене. Теперь эта пёстрая компания стала его новой стаей. Первая попытка встать превратилась в личную катастрофу. Стоило Иккингу лишь шевельнуть пальцами повреждённой ноги, как в голову ударил колокол раскалённой боли, выбивая воздух из лёгких. Он задохнулся, впиваясь пальцами в мягкий, пружинящий мох, и тут же почувствовал, как мир вокруг пришёл в движение. Беззубик, дремавший у входа, оказался рядом мгновенно. Его ушные отростки мелко вибрировали от тревоги, а в горле закипал низкий, вибрирующий звук – не рык, а сочувственное урчание, от которого у Иккинга в груди отозвалось что-то родное. Дракон не просто подошёл, он подставил своё крыло, превращая его в живую, тёплую опору. Его чешуя, гладкая и прохладная в тени листвы, казалась единственной твёрдой вещью в расплывающемся мире. — Тише, брат... я просто... – Иккинг сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как пот заливает глаза. Он оперся на плечо Фурии, медленно перенося вес тела на здоровую ногу. Раненная лодыжка, изуродованная его же собственным творением, была туго стянута кожей и пропитана соком целебных трав, которые Кривоклык приносил в пасти, аккуратно складывая у входа в их убежище. Ужасное Чудовище теперь не отходило от них далеко. Дракон замер неподалёку, выпустив из ноздрей тонкую струйку пара, и Иккинг видел в его глазах странное, почти ритуальное ожидание. Когда юноша наконец выпрямился, его затрясло. Нога висела бесполезным грузом, напоминая, что он больше никогда не сможет бегать по скалам Олуха так, как раньше. Но, взглянув вниз, он увидел не только своё увечье. Он увидел левый элерон Беззубика — такой же искусственный, такой же зависимый от их общей связи. — Мы с тобой... – Иккинг хрипло рассмеялся, и в этом смехе не было горечи, только странное, освобождающее принятие, – Мы теперь действительно одно целое, да? Беззубик в ответ боднул его в плечо, заставляя сделать первый шаг. Это было мучительно. Каждый дюйм пройденного пути отзывался пульсацией в костях, но драконы вокруг не давали ему упасть. Барс и Вепрь, Кошмарный Престиголов, синхронно склонили головы, образуя своеобразный коридор из шей, а Кипятильник в лагуне издал приветственный свист, подняв тучу брызг. Иккинг коснулся пальцами морды Фурии, чувствуя под подушечками мелкую пульсацию жизни. Он понял: его нога, разрубленная топором соплеменника, стала платой за вход в этот мир. Викинги дали ему жизнь, но драконы дали смысл. И пока крыло Беззубика поддерживало его, Иккинг чувствовал: он не калека. Он – часть стаи. Часть неба, которое больше никогда не будет к нему враждебно.