Bent, Not Broken

SMNM - Through My Heart

***

Чимин дёрнулся в сторону, пытаясь проскользнуть мимо Намджуна, но тот оказался быстрее. Полицейский перехватил его за плечо — крепко, профессионально, без колебаний — и прижал к кирпичной стене. Чимин сопротивлялся, вырывался, пытался ударить локтем, но его движения были хаотичными и слабыми. Кокаин выветривался, оставляя после себя только дрожь и опустошение, а алкоголь всё ещё мутил сознание, делая реакции медленными, а тело — непослушным. Намджун без особого труда заломил ему руку за спину и повёл к патрульной машине. — Пусти! — голос Чимина сорвался на хрип. — Пусти меня! Я никуда не пойду! — Заткнись и иди, — голос Намджуна был низким и уставшим, но в нём не было злости. Только бесконечная, глубокая усталость. Как будто он прожил эту ночь тысячу раз и больше не удивлялся ничему. Он открыл заднюю дверь патрульной машины и, не церемонясь, затолкал Чимина внутрь. Тот ударился плечом о жёсткое сиденье, обитое потрескавшимся кожзаменителем, попытался сесть, но Намджун уже захлопнул дверь. Замок щёлкнул — громко, как выстрел. Чимин дёрнул ручку — заблокировано. Дёрнул ещё раз, сильнее. Бесполезно. Он ударил ладонью по стеклу, потом ещё раз, потом затих. Всё бесполезно. Намджун сел за руль, завёл двигатель и выехал с пустыря. В зеркале заднего вида Чимин видел его лицо — уставшее, осунувшееся, с тенями под глазами, которые стали ещё глубже за эту ночь. Морщины вокруг глаз прорезались резче, а щетина на подбородке казалась серее, чем обычно. Он не говорил ни слова. Просто вёл машину, глядя на дорогу, и его руки, лежащие на руле, были спокойны. Чимин откинулся на сиденье и закрыл глаза. Адреналин схлынул, оставив после себя только пустоту и дрожь в пальцах. Он попался. По-настоящему попался. Угон машины, вождение без прав, в нетрезвом состоянии, под наркотиками, попытка скрыться от полиции. Он не знал, сколько ему светит, но был уверен — много. Может быть, тюрьма. Может быть, колония для несовершеннолетних. Может быть, его жизнь кончена. Он думал о том, что скажет Сокджин, когда узнает. Как он посмотрит на него — этим своим взглядом, в котором будет разочарование пополам с усталостью. Он думал об Ирэн, которая только-только вернулась домой, а теперь узнает, что её брат — угонщик. О Хосоке, который наверняка не спал всю ночь, дожидаясь его. О Чонгуке, который будет стоять в дверях с пустыми глазами. О Хёджин, которая спросит: «А где Чимин?» — и никто не будет знать, что ей ответить. О Бомгю, который даже не поймёт, куда пропал его «Чи-чи», и будет звать его по утрам, а он не придёт. Машина остановилась у полицейского участка. Намджун вышел, открыл заднюю дверь и вытащил Чимина наружу. Тот снова попытался сопротивляться — инстинктивно, бездумно, — но это было жалкое зрелище. У него не осталось сил. Мышцы налились свинцовой тяжестью, а перед глазами всё плыло. Намджун провёл его через задний вход — тускло освещённый коридор, пахнущий хлоркой и старым кофе, — мимо каких-то кабинетов с табличками «Дежурная часть» и «Следователь», вниз по лестнице, в подвальный этаж. Там, в конце коридора, находился обезьянник. Он открыл решётчатую дверь и втолкнул Чимина внутрь. — Сиди здесь, — сказал он. — Я вернусь. И ушёл, даже не обернувшись. Его шаги затихли в коридоре. Лязгнула ещё одна решётка. Наступила тишина. Обезьянник был пуст. Обычно здесь ночевали пьяные бомжи, которых забирали с улиц за мелкое хулиганство, или дебоширы, которых держали до выяснения обстоятельств. Но сегодня — никого. Только он. Голые бетонные стены, выкрашенные облупившейся зелёной краской, которая отслаивалась крупными чешуйками. Металлическая скамья, прикрученная к полу ржавыми болтами. Маленькое зарешеченное окно под потолком, через которое пробивался тусклый свет уличного фонаря — единственное напоминание о том, что где-то там, снаружи, существует мир. Пахло хлоркой, мочой, старым деревом и отчаянием — запах, который, казалось, въелся в эти стены навсегда. Чимин опустился на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и закрыл глаза. Бетон холодил даже сквозь куртку. Тишина давила на уши — такая глубокая, что он слышал собственное сердцебиение. В этой тишине его мысли стали громче, чем когда-либо. Он думал о том, что будет дальше. Суд? Тюрьма? Его жизнь, которая и так была не сахар, теперь окончательно летела под откос. И всё из-за чего? Из-за того, что он не смог справиться с болью. Из-за того, что он увидел свою девушку — нет, не девушку, она сама так говорила, — на своём брате и решил, что единственный способ забыть это — разрушить себя. Сначала алкоголь. Потом кокаин. Потом случайный секс. Потом угон машины. Каждый следующий шаг был громче предыдущего, отчаяннее. Как будто он кричал: «Посмотрите на меня! Мне больно! Кто-нибудь, помогите!» Но никто не помог. Никто не мог помочь. Он сам загнал себя в эту яму. Он думал о Союн. О том, где она сейчас. Спит ли она, приняв таблетки, которые дал ей отец? Или сидит в своей комнате, обхватив колени руками, и плачет, как плакала вчера на полу прихожей? Или снова смеётся своим безумным смехом, от которого у всех мурашки по коже? Или... что, если она сделала что-то с собой? Что, если её слова — «я могу причинить ему боль» — относились не только к нему, но и к ней самой? Что, если она решила, что не заслуживает жить после того, что натворила? Он отогнал эту мысль. Не сейчас. Он не мог думать об этом сейчас. Ему нужно было думать о себе. О том, как выбраться из этой ямы, в которую он сам себя загнал. Но мысли возвращались к ней снова и снова, как волны к берегу. Прошло полчаса. Или час. Он не знал — время в обезьяннике текло иначе, растягиваясь и сжимаясь, как резина. Шаги послышались в коридоре — размеренные, тяжёлые. Решётчатая дверь открылась с металлическим лязгом, и вошёл Намджун. Он был без форменной куртки — только рубашка с закатанными рукавами, открывающими сильные предплечья. Ворот расстёгнут на две пуговицы. Он выглядел ещё более уставшим, чем раньше: под глазами залегли глубокие тени, а лицо осунулось. В руке он держал две кружки с дымящимся кофе. Он протянул одну Чимину, а сам сел на скамью напротив него, уперев локти в колени. Чимин взял кружку обеими руками. Кофе был горячим и горьким — растворимый, дешёвый, — но он всё равно сделал глоток, чувствуя, как тепло разливается по груди. — Что со мной будет? — спросил он. Его голос был хриплым и чужим. — Будет серьёзный разговор, — ответил Намджун. — Прямо сейчас. Чимин усмехнулся, но усмешка вышла кривой и безрадостной. — Я не об этом. Меня посадят? — Пока не знаю. Я ещё не решил. — Что значит не решил? Ты полицейский. Ты должен меня арестовать. Я угнал машину. Я был под наркотиками. Я устроил гонки по городу. — Я должен много чего, — перебил Намджун спокойно. — Но сейчас я здесь не как полицейский. Я здесь как отец. Чимин поднял голову и посмотрел на него. Их глаза встретились, и Чимин увидел в них что-то, чего не ожидал. Не осуждение. Не гнев. Что-то другое. Что-то похожее на понимание. — Зачем ты это сделал? — спросил Намджун. — Угон, погоня. Ты же не дурак, Чимин. Ты понимаешь, чем это могло кончиться. Ты мог убиться. Ты мог убить кого-то ещё. Ты мог сесть в тюрьму на несколько лет. Зачем? Чимин молчал, глядя на свою кружку. Кофе медленно остывал. — Это из-за неё? — спросил Намджун тихо. Чимин сжал кружку сильнее. — Союн рассказала мне всё, — продолжил Намджун. — Вчера. Когда пришла домой. Я давно не видел её такой. Она упала на пол прямо на пороге и кричала. Она царапала себя — вот здесь, — он коснулся своей шеи. — Она говорила, что она чудовище. Что она разрушила тебя. Что ты никогда её не простишь. Она повторяла твоё имя снова и снова. «Чимин, Чимин, Чимин». Как молитву. Имя Союн ударило Чимина под дых — сильно, как кулак. Он сжал кружку так, что кофе выплеснулся на пальцы, но даже не заметил боли. — Я не хочу о ней говорить, — сказал он, и его голос дрогнул. — Ничего не хочу слышать. — Понимаю. — Намджун отпил кофе, не сводя с него глаз. — Но ты должен меня выслушать. Не как полицейский. Как человек, который прошёл через то же, что и ты. Как человек, который любил женщину с этой болезнью. Чимин поднял глаза. Намджун смотрел на него — не враждебно, не осуждающе. Скорее — с пониманием, которое достигается только через собственную боль. — Моя жена, — начал он, и его голос стал глуше, — мать Союн. У неё тоже было биполярное расстройство. Как у дочери. Ты знаешь об этом? Чимин кивнул. — Она тоже не принимала таблетки. Тоже срывалась. Тоже делала вещи, о которых потом жалела — так жалела, что не могла спать, не могла есть, не могла смотреть на себя в зеркало. И однажды... — он замолчал, подбирая слова. Чимин видел, как напряглись его челюсти. — Однажды она изменила мне. Чимин замер. Он не ожидал этого. — Это было во время маниакального эпизода, — продолжил Намджун ровным голосом, но в нём слышалась застарелая боль. — Она уехала в другой город — просто взяла и уехала, как Союн в Инчхон, — и там, в каком-то дешёвом клубе, переспала с незнакомцем. Она не хотела этого — по крайней мере, так она сказала потом. Она была не в себе. Она не контролировала себя. Но я... я видел это иначе. Я видел предательство. Чистое, чёрное предательство. Я злился. Я орал. Я разбил стул о стену. Я сказал ей вещи, о которых потом жалел всю оставшуюся жизнь. Я назвал её шлюхой. Я... Он замолчал, и его рука, державшая кружку, дрогнула. — А потом она попыталась покончить с собой, — сказал он тихо. — Впервые. Я нашёл её на мосту Кванан. Она перелезала через перила. Было три часа ночи, моросил дождь, и она стояла там, на самом краю, вцепившись в поручень, и смотрела вниз, на чёрную воду. Я еле успел схватить её. Мы упали на асфальт, и она кричала, что она чудовище, что она разрушила меня, что мне будет лучше без неё. Я держал её и повторял снова и снова: «Ты не чудовище. Ты больна. Мы справимся. Я тебя не отпущу». Он сделал глоток кофе. Чимин видел, как его пальцы, сжимающие кружку, слегка дрожат. — Мы справились. На какое-то время. Она снова начала пить таблетки. Мы ходили к врачу. Мы даже были счастливы какое-то время. А потом... — он не договорил. Чимин знал конец этой истории. В камере повисла тишина — глубокая, как океан. Чимин смотрел на свои руки и думал. Думал о том, что этот человек — полицейский, сильный, суровый, — прошёл через тот же ад, в котором он сам оказался сейчас. И он выдержал. Он остался. Он простил. И даже когда всё кончилось самым страшным образом — он не жалел. — Я любил её, — сказал Намджун, и его голос был тихим, но твёрдым. — Несмотря ни на что. Даже когда она разбила мне сердце. Даже когда я находил её на мосту. Даже когда я хоронил её. Я любил её. И я ни разу не пожалел, что остался. Ни разу. Он поднял глаза на Чимина. — Но это был мой выбор. Ты должен сделать свой. Если ты не уверен в своих чувствах, если ты знаешь, что не сможешь пройти через всё это, — тебе нужно уйти. Сейчас. Раз и навсегда. Так будет лучше для вас обоих. Для тебя — потому что ты не будешь мучиться и не сломаешься окончательно. Для неё — потому что она не будет ждать и надеяться, а потом снова разочаровываться. Ложная надежда — это яд. Она убьёт её быстрее, чем любая болезнь. Чимин молчал. Внутри него боролись два чувства: страх и любовь. Страх перед тем, что может случиться в будущем — перед новыми изменами, новыми истериками, новыми больницами, перед тем, что однажды он найдёт её так же, как Намджун нашёл свою жену. Любовь, которая никуда не ушла, несмотря ни на что, — которая всё ещё жила где-то глубоко, под слоями гнева и боли. — Она выходит из маниакальной фазы, — сказал Намджун. — Таблетки, которые я заставил её выпить, начинают действовать. Это не быстро — литий накапливается в крови постепенно, — но процесс уже пошёл. У неё есть немного времени перед тем, как наступит депрессивный эпизод. День. Может, два. Время, когда она мыслит более-менее ясно, когда её не швыряет из крайности в крайность. Если ты хочешь поговорить с ней — сейчас самое время. Потом будет поздно. Она уйдёт в депрессию, и ты не сможешь до неё достучаться. Она будет лежать в кровати и смотреть в стену, как тогда, когда ты пришёл с шоколадкой. Помнишь? Чимин помнил. Он помнил, как стоял на пороге её дома с этой дурацкой шоколадкой, а Намджун сказал: «К ней сейчас нельзя». Помнил, как потом она сказала «прощай». Помнил всё. — Я не знаю, смогу ли, — сказал он наконец. — Я не знаю, что ей сказать. Я не знаю, что я чувствую. Я... я запутался. Я люблю её. Кажется, люблю. Но мне так больно, что я не могу дышать. — Это нормально, — ответил Намджун. — Не знать — это нормально. Но ты должен попробовать. Ради неё. Ради себя. Если ты не попробуешь сейчас — ты никогда себя не простишь. Он встал и направился к выходу. У решётки он остановился и обернулся. — У тебя есть время до утра. Раньше я тебя не выпущу — то, что ты натворил за ночь, даже мне будет тяжело прикрыть. Думай. Решай. А утром я отвезу тебя к ней. Если ты захочешь. — А если не захочу? — Тогда я отвезу тебя домой. И ты больше никогда её не увидишь. Это твой выбор. Намджун вышел и закрыл решётку. Его шаги затихли в коридоре. Чимин остался один. Он сидел на холодном бетонном полу, обхватив колени руками, и думал. В голове крутились слова Намджуна. «Моя жена изменила мне». «Она пыталась покончить с собой». «Я ни разу не пожалел, что остался». И её имя — Союн, — которое звучало в его мыслях снова и снова, как эхо. Он думал о том, что будет, если он уйдёт. Она, наверное, не переживёт этого. Буквально. Он вспомнил её лицо, когда она поняла, что он увидел, — этот ужас в глазах. Если он сейчас исчезнет из её жизни — она может сделать то же, что её мать. Он не мог этого допустить. Но он думал и о том, что будет, если он останется. Сможет ли он смотреть на неё и не видеть ту картину? Сможет ли он простить? Сможет ли он доверять ей снова, зная, что мания может вернуться в любой момент? Сможет ли он жить с постоянным страхом — страхом, что однажды она снова перестанет пить таблетки, снова сорвётся, снова сделает что-то ужасное? Он не спал всю ночь. Сидел, думал, взвешивал. И к утру — когда первые лучи солнца пробились сквозь зарешеченное окно, рисуя на бетонном полу бледные полосы, — он принял решение. Он поговорит с ней. Он должен. Потому что если он не сделает этого сейчас, он будет жалеть всю жизнь.

Alt-J - Breezeblocks (Slowed)

***

Утром Намджун вернулся. Он выглядел так, будто тоже не спал — тени под глазами стали ещё глубже, превратившись в настоящие синяки, а рубашка была помятой, как будто он спал в ней, хотя, скорее всего, не спал вовсе. Он открыл решётку и жестом пригласил Чимина выйти. — Ты подумал? — спросил он без предисловий. — Да. — И что решил? — Я поговорю с ней. Намджун кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение — мимолётное, почти незаметное. — Тогда поехали. Я отвезу тебя к нам. А потом — домой. Твоя семья, наверное, с ума сходит. — Спасибо, — сказал Чимин, и это слово прозвучало недостаточно для всего, что Намджун для него сделал. Они вышли из участка через задний выход. Утренний воздух был холодным и влажным. Солнце только вставало, и его бледные лучи едва пробивались сквозь серую пелену облаков, затянувших небо. На улицах было тихо — город ещё спал. Только редкие машины проезжали по главной дороге, и где-то вдалеке лаяла собака. На асфальте лежал тонкий слой инея, который хрустел под ногами. В машине они ехали молча. Чимин смотрел в окно на проплывающие мимо дома, на голые деревья с чёрными ветками, на редких прохожих, которые кутались в шарфы и спешили по своим делам. Он пытался собраться с мыслями, но они путались, как нитки в клубке. Что он скажет ей? «Привет, я тут подумал и решил, что, возможно, смогу тебя простить, хотя всё ещё вижу тебя на своём брате»? Или: «Я люблю тебя, но я не знаю, смогу ли когда-нибудь тебе доверять»? Или просто: «Я здесь»? Ни один вариант не казался правильным. — Соберись, — сказал вдруг Намджун, не отрывая взгляда от дороги. Его голос был спокойным, но в нём звучала сталь. — Я знаю, это тяжело. Но ты должен быть сильным. Ради неё. Она сейчас очень хрупкая. Таблетки только начинают действовать, и она балансирует на грани. Одно неосторожное слово — и она сорвётся. Ты понимаешь это? — Понимаю. — Не дави на неё. Не кричи. Не обвиняй. Просто... просто будь рядом. Если ты сможешь её простить — скажи об этом. Если не сможешь — скажи тоже. Но не оставляй её в неведении. Неизвестность — это худшее, что ты можешь ей дать. — Я постараюсь. — Постарайся. Они подъехали к дому Союн. Машина остановилась у знакомого крыльца, и Чимин почувствовал, как сердце забилось быстрее. Вот он. Момент истины. Он вышел из машины первым и остановился у входной двери, не решаясь сделать шаг. Его руки дрожали, а в горле стоял ком, который он не мог проглотить. Он не был готов. Он не знал, будет ли готов когда-нибудь. Но он должен. Намджун подошёл и положил руку ему на плечо — тяжелую, тёплую, надёжную. — Сперва нужно отправить соседку домой. Я попросил её присмотреть за Союн, пока меня не было. Подожди здесь. Они зашли в дом. Внутри было тихо — слишком тихо для дома, где кто-то есть. Такая тишина бывает только в музеях или в больницах. Соседка, пожилая женщина с добрым морщинистым лицом, спала на диване в гостиной, укрывшись старым пледом. На журнальном столике перед ней стояла нетронутая чашка чая. Намджун осторожно коснулся её плеча. — Госпожа Ли. Госпожа Ли, просыпайтесь. Она открыла глаза и села, поправляя растрепавшиеся седые волосы. — О, вы вернулись. Я, кажется, уснула. — Как она? — Вечером выходила кушать, — ответила соседка, протирая глаза. — Совсем немного — несколько ложек риса, — но всё же. Я пыталась с ней заговорить, но она молчала. Потом снова легла. Всю ночь было тихо. Я проверяла каждый час. — Спасибо вам. Вы очень помогли. Намджун проводил её до двери, закрыл замок и повернулся к Чимину. — Я первый зайду к ней. Посмотрю, как она. Подожди здесь. Чимин кивнул и остался стоять у лестницы. Он слышал, как Намджун поднимается на второй этаж — каждая ступенька скрипела под его весом, и этот скрип казался зловещим. Потом скрип двери — старой, деревянной. Потом тишина. А потом крик. — Союн! Союн! — голос Намджуна сорвался на крик, полный ужаса и отчаяния. — Нет, нет, нет, нет! Блять! Чёрт! Союн! Чимин взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё плыло от ужаса. Он ворвался в комнату и замер на пороге. Картина, которую он увидел, была в тысячу раз хуже той, в комнате Юнги. Это был не просто шок. Это был чистый, концентрированный ужас, от которого кровь застыла в жилах. Намджун стоял на коленях прямо в луже крови — тёмной, почти чёрной, которая растеклась по светлому деревянному полу. Он держал Союн за плечи, пытаясь привести её в чувство, и его руки были красными от крови — она была везде: на его рубашке, на его лице, на его брюках. Его лицо было искажено таким ужасом, какого Чимин никогда не видел ни на одном человеческом лице. Это было лицо человека, который уже терял любимую однажды и теперь видит, как история повторяется. Союн сидела на полу, облокотившись спиной на кровать. Её голова была запрокинута, а глаза — полузакрыты, видны только белки. Она была бледной — такой бледной, что казалась почти прозрачной, как фарфоровая кукла. Её короткие волосы прилипли к потному лбу тёмными прядями. На ней был тот же кашемировый свитер, который она купила вчера утром, — теперь он был забрызган кровью. Короткая юбка. Колготки в сеточку. Её руки лежали на коленях ладонями вверх, как будто она предлагала кому-то прочитать её судьбу по линиям жизни. Но линии были перерезаны. Вдоль обоих предплечий — от запястий почти до локтей — тянулись длинные, рваные порезы. Глубокие. Слишком глубокие. Кровь текла из них толчками — значит, артерии были задеты, — и собиралась в лужицу на полу, которая становилась всё больше с каждой секундой. Запах крови — металлический, тошнотворный — заполнил комнату. Рядом с ней, на полу, валялся кухонный нож. Длинный, с тёмной деревянной рукояткой. Лезвие было в крови — и её отблеск в утреннем свете казался почти чёрным. — Союн! — кричал Намджун, тряся её за плечи. — Союн, очнись! Посмотри на меня! Посмотри на меня, чёрт возьми! Она не отвечала. Её глаза были открыты, но смотрели куда-то в пустоту — не на отца, не на Чимина, а в какую-то точку за пределами этой комнаты. Губы шевелились, но не издавали ни звука. Она дышала — Чимин видел, как поднимается и опускается её грудь, — но дыхание было слабым, поверхностным, как у человека, который вот-вот потеряет сознание. — Дерьмо! — Намджун повернулся к Чимину, и его глаза были дикими, как у загнанного зверя. — Помоги мне! Держи её руки! Прижимай! Сильнее! Чимин бросился вперёд. Он схватил футболку, которая лежала на кровати и разорвал её на полосы. Его руки дрожали так сильно, что он едва мог справиться с тканью. Он опустился на колени рядом с Союн — прямо в лужу крови, тёплой и липкой, — и начал перевязывать её предплечья. Туго, как учил его когда-то Сокджин, — у них в семье все умели оказывать первую помощь, потому что без этого было не выжить. — Сильнее! — крикнул Намджун. — Дави сильнее, чёрт возьми! Не жалей! Чимин давил. Белая ткань мгновенно пропиталась красным. Кровь продолжала течь, просачиваясь сквозь пальцы, тёплая и липкая. Он чувствовал её пульс под своими ладонями — слабый, неровный, замедляющийся. Чувствовал, как с каждой секундой её жизнь уходит, утекает сквозь его пальцы, и он ничего не может с этим поделать. — Союн, — прошептал он, глядя на её бледное, почти безжизненное лицо. — Союн, держись. Пожалуйста. Пожалуйста, держись. Ты не можешь уйти. Ты не можешь. Мы не договорили. Мы даже не поговорили. Ты нужна мне. Ты слышишь? Ты нужна мне. Она не отвечала. Её глаза были открыты, но она не видела его. Не видела ничего. Только эта пустота. Намджун тем временем набирал скорую. Его голос дрожал, но он старался говорить чётко, называя адрес, описывая состояние дочери — «глубокие порезы обоих предплечий, вероятно, задеты артерии, сильная кровопотеря». Чимин слышал, как он матерится — длинно, отчаянно, — как срывается на крик, когда оператор задаёт какие-то вопросы. Но все эти звуки доносились как будто издалека, сквозь толщу воды, сквозь шум крови в ушах. Единственным, что существовало для Чимина в этот момент, была Союн. Её бледное лицо. Её кровь на его руках. Её слабое, едва заметное дыхание. И мысль, которая билась в голове, как птица в клетке: «Только не умирай. Только не умирай. Только не умирай». Он вспомнил, как она стояла перед ним вчера — в этой дурацкой короткой юбке и колготках в сеточку, с новой стрижкой, с горящими глазами. Она смотрела на него с ужасом. Потом она смеялась, и её смех был громким и жутким, но он был смехом. А теперь она сидит на полу в луже собственной крови и смотрит в пустоту невидящими глазами. Как такое могло случиться? Как они дошли до этого? «Я не успел, — пронеслось в голове, и эта мысль была острее ножа. — Я злился на неё, я ненавидел её, я угнал машину, я нюхал кокаин, я трахал другую — а она в это время резала себе вены. Она была здесь одна, с этой болью, которую я ей причинил. Она думала, что я никогда её не прощу. Она думала, что она чудовище. Она думала, что мне будет лучше без неё. И она решила уйти». — Дышит? — голос Намджуна вырвал его из мыслей. — Да. — Чимин проверил пульс — слабый, нитевидный, но ещё есть. — Слабо, но дышит. — Скорая едет. Держи её. Не отпускай. Чимин держал. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Вечность? Он просто сидел на полу, прижимая окровавленную ткань к её запястьям, и повторял снова и снова, как молитву, как заклинание, как единственное, что он мог сделать: — Ты справишься. Ты сильная. Ты всегда была сильной. Ты выдержишь. Я здесь. Я с тобой. Я не уйду. Я больше никогда не уйду. Пожалуйста. Пожалуйста, держись. Пожалуйста. Намджун стоял на коленях рядом, держа дочь за руку — за ту, которая была меньше изрезана, — и молчал. Его лицо было мокрым от слёз, которые текли по щекам, смешиваясь с кровью на его коже. Он не вытирал их. Он просто смотрел на Союн — на свою дочь, которая сейчас балансировала на грани жизни и смерти, — и не мог произнести ни слова. А может, просто не хотел, чтобы она услышала его плач. Где-то вдалеке, за окнами, послышался звук сирены. Скорая. Чимин прижал ткань сильнее и закрыл глаза. «Только не умирай. Только не умирай. Только не умирай».