Небо, которого нет

Я не помню, как появился в этом доме. То есть я знаю, что меня купили. Мне говорили об этом - осторожно, мягко, подбирая слова, какими рассказывают детям о том, что они не родные. Но я не помню ни питомника, ни клетки, ни того момента, когда чужие руки впервые взяли меня и куда-то понесли. Всё, что было до особняка Ван дер Вейде, исчезло, как стирается мел с доски. Осталась только белая пустота и потом сразу этот дом. Дом, в котором я жил всегда. Моё первое настоящее воспоминание: пол. Холодный деревянный пол под босыми ступнями. Я хожу по коридору, и половицы чуть скрипят подо мной, и это самый важный звук в мире. Я маленький, мне, наверное, шесть или семь. На мне лёгкая рубашка, которая болтается на плечах, и короткие светлые шорты. Крылья за спиной ещё толком не слушаются, хвост короткий и пушистый, как у птенца волнистого попугая, и вечно торчит в разные стороны, сколько его ни приглаживай. Я иду по коридору, и мне не страшно. Дом пахнет воском, старыми книгами и лавандой. Лаванда - это от папы Лео. Он всегда почему-то пахнет лавандой, наверное это из-за специальных масел, которые стоят у него на тумбочке. Где-то далеко, в кухне, гремит посуда, и женский голос что-то напевает, кажется, это миссис Хантер, наша кухарка. Солнце падает из высоких окон длинными золотыми полосами, и в этих полосах танцует пыль. Я прихожу в большую гостиную. Там, на персидском ковре - тёмно-красном, с синими цветами и золотыми листьями, - лежит книга. Большая, тяжёлая, с потёртой обложкой. «Моря и океаны». Я ложусь на живот, подгибаю колени, хвост торчит вверх и чуть подрагивает. Открываю книгу. В ней вода. Бесконечная, синяя, с белыми барашками волн. Корабли с огромными парусами. Рыбы, которых я никогда не видел. На одной странице нарисован моряк - он стоит на носу корабля и смотрит вперёд, и ветер треплет его волосы. Я тоже хочу быть моряком. Я ещё не знаю, что авианы не бывают моряками. Что авианы вообще редко бывают кем-то, кроме «украшения» или «инструмента». Я просто лежу на ковре, болтаю ногами и листаю страницы, и мир состоит только из этой книги и солнечного света. Папа Лео находит меня там. Он входит неслышно - он всегда ходит мягко, не как папа Эрнест, у которого шаги чеканные, как удары метронома. Лео опускается на ковёр рядом со мной, и от него пахнет лавандой и кофе. Он заглядывает в книгу. — Океан? — спрашивает он. — Я хочу быть моряком, — говорю я. Лео улыбается. У него тёплая улыбка, от которой вокруг глаз собираются морщинки. Он не говорит «это невозможно». Он не говорит «у тебя крылья, зачем тебе море». Он просто садится поудобнее, прислоняется спиной к дивану, берёт меня на руки и начинает читать. Он читает про течения, про ветры, про то, как моряки ориентируются по звёздам. Его голос мягкий, с лёгким французским акцентом, который проступает, когда он расслаблен. Я слушаю, прижавшись к его груди, и мне кажется, что я слышу море. Позже я узнаю, что Лео вырос в Лионе, далеко от моря. Но он читает так, будто сам плавал на всех этих кораблях. Папа Эрнест в это время сидит за столом в другом конце гостиной. У него газета - «Таймс», кажется. Он читает, и его лицо спокойно и строго. Чай остывает в чашке, он про него забыл. Я сижу за обеденным столом напротив него - это уже другое воспоминание, но такое же яркое. Передо мной тарелка с овсянкой, и я ковыряю её ложкой. Есть не хочется. За окном дождь, и капли стучат по стеклу. — Почему ты не ешь? — спрашивает Эрнест, не поднимая глаз от газеты. — Не хочу, — говорю я честно. Он опускает газету. Смотрит на меня. Его глаза серые, как сталь, но не злые. Просто внимательные. — Нужно есть, чтобы вырасти, — говорит он. — Как ты собираешься стать моряком, если не будешь есть? Я не помню, рассказывал ли я ему про моряка. Наверное, Лео рассказал. Или он сам услышал, когда проходил мимо. Но он запомнил. Папа Эрнест всегда всё запоминает. Я съедаю овсянку. В обычных семьях, я знаю, один папа и одна мама. Я видел это в книжках с картинками. Видел, как на улице гуляют дети с родителями - мужчина и женщина держат ребёнка за руки. У меня два папы. Я не спрашивал почему. Мне это казалось... нормальным. Как два крыла. Как два хвостовых пера, которые длиннее остальных. Просто так есть. Я не спрашивал, почему у меня есть крылья, а у них нет. Почему у меня хвост, а у них прямая спина. Почему я слышу их сердцебиение за три комнаты, а они не слышат моего, даже когда я стою рядом. Но было одно «но». Одно правило, которое я усвоил рано. На балах, банкетах, на любых мероприятиях, где были чужие люди, я не должен был называть их папами. При посторонних Эрнест становился «господин Ван дер Вейде». Лео - «месье Мерсье». А я - просто Килли. Иногда «наш авиан». Иногда «мальчик». Я не спрашивал почему. Я просто делал, как говорят. У меня никогда не было друзей. Я играл один. Большой задний двор особняка был моим королевством. Там была песочница - настоящая, с белым песком, который привезли специально для меня. Я строил замки и разрушал их. Там были качели, на которых я раскачивался так сильно, что взлетал почти до неба. Там была старая яблоня, на которую я иногда забирался - невысоко, на нижние ветки, - и представлял, что это мачта корабля. Я бегал по дворцу как угорелый. Орал, пищал, кричал. Прятался за портьерами и пугал горничных. Скатывался по перилам лестницы, пока папа Эрнест не увидел и не запретил - не сердито, а с тем особым выражением лица, которое означало: «я испугался, но не покажу». Я боялся грозы. Гром гремел, молнии разрезали небо, и я зарывался в подушки в своём гнезде, накрывался крыльями и дрожал. И тогда приходил Лео. Он садился рядом, гладил меня по голове и говорил, что гроза скоро уйдёт. Иногда приходил даже Эрнест - просто стоял в дверях, молча, и его присутствие было как якорь. А потом начиналось лето. Мы уезжали. Не в другое имение, не на курорт. В странное место, где не было больших дворцов, не было мостов и карет. Там были коровы. Поляны. Небольшой двухэтажный домик с черепичной крышей. Мы приезжали туда каждое лето, и это было похоже на другую жизнь. Я гонялся за курицами. Они кудахтали, разбегались, и я смеялся, пока не начинал задыхаться. Я собирал полевые цветы и приносил их Лео, и он ставил их в маленькую вазу на подоконнике. Но к обычным детям я боялся подходить. Деревенские мальчишки играли у реки, кричали, смеялись, бросали камешки в воду. Я смотрел на них издалека, спрятавшись за изгородью. У них не было крыльев. Они были другими. И я не знал, примут ли они меня. Я так и не решился подойти. Ни разу за все летние месяцы. А однажды мы поехали туда, где родился Лео. Во Францию. Я запомнил это путешествие на всю жизнь. Домик стоял прямо у моря. Не такое море, как в книжке - не нарисованное, а настоящее. Огромное, прозрачное, живое. Оно дышало. Волны накатывали на берег и отступали, оставляя пену на песке. Мы купались вместе. Вода была тёплой и солёной, и она держала меня - я не тонул, хотя ещё не умел плавать. Лео брал меня на руки, заходил по пояс, и я смеялся, когда волны брызгали мне в лицо. Он держал меня крепко, чтобы я не наглотался воды. Папа Эрнест тоже иногда купался. Без сюртука, без галстука, без всей своей обычной брони. Он заходил в воду, и солнце блестело на его плечах, и он не хмурился. Он учил меня плавать: «Ложись на воду, Килли. Она тебя держит». И я ложился, и вода меня держала. Я был счастлив. Я был просто ребёнком, только с крыльями, с хвостом, с белыми волосами, но просто ребёнком. Таким же, как обычные дети без крыльев. Я не знал, что я «товар». Не знал, что я «редкая порода». Я знал только, что картинки с той книжки пахнут морем, что папа Лео смеётся, что папа Эрнест держит меня за руку в воде, и что завтра мы снова пойдём на пляж. Но однажды случилось это. К папе Эрнесту приехали его родители. Мои... дедушка и бабушка? Нет. Мне сказали не называть их так. И папами пап тоже не называть. Они прибыли в чёрной карете, и от них пахло холодом. Мать Эрнеста - высокая, с прямой спиной, с такими же стальными глазами, как у сына. Отец - сухой, с седыми висками и со странным голосом, от которого хотелось закрыть уши. Они даже не посмотрели на меня. Просто прошли мимо, как мимо предмета мебели. Эрнест и его родители закрылись в кабинете. Я сидел на лестнице, на верхней ступеньке, где меня не было видно, и слушал. Я не хотел подслушивать. Я просто боялся уйти. Голоса были громкими. Сначала говорил отец Эрнеста - отрывисто, резко. Потом мать - тише, но острее, как лезвие ножа. — Как понимать ваши отношения с Мерсье? Ты же обещал найти невесту, а не... жениха! Это позор для нашего рода! — А этот авиан? Доказательство вашего... сожительства? Что-то не похоже, чтобы он был просто авианом. Он больше похож на вашего ребёнка. Я сидел, обхватив колени руками. Сердце колотилось где-то в горле. Я не понимал половины слов, но я понимал тон. Я понимал, что говорят обо мне. И говорят плохо. Мне было страшно. Но жестокая реальность столкнулась со мной не в тот день. Она подкралась постепенно, как холодный сквозняк, который сначала едва заметен, а потом пробирает до костей. Гости. Они приезжали в особняк, и их взгляды сразу находили меня. Они не смотрели на картины, на мебель, на сервировку стола. Они смотрели на меня. И говорили. — Какой прекрасный экземпляр. — Посмотрите на эти перья. Чистейший белый. — А кончики? Они курчавые? Это брак? — Нет-нет, это особенность. Очень редкая. Они оценивали меня как товар. Как вазу. Как картину. Они трогали мои крылья, не спрашивая разрешения. Заглядывали в рот, как лошади. Обсуждали мой хвост, мои глаза, мою осанку. Я не был ребёнком. Я был авианом. И вскоре мне пришлось стать «приличным авианом». Папа Эрнест начал учить меня держать спину ровно. Это было трудно. Моё тело сопротивлялось - хвост перевешивал, крылья тянули назад. Но я старался. Я хотел, чтобы он был доволен. Когда мне было десять, он позвал меня в кабинет и рассказал про половое созревание авианов. Я смущался. Я смотрел в пол, на свои босые ноги, на половицы, и слушал в пол-уха. Он говорил про кладки, про циклы, про то, что однажды моё тело начнёт меняться. Я не хотел это слышать. Мне было десять. Мои перья приводили в порядок каждый раз перед визитами гостей. Слуги расчёсывали их, укладывали, и я сидел смирно, хотя иногда было больно. Мой хвост - короткий, пушистый, какой-то драный на вид - не поддавался никаким укладкам. Крылья тоже топорщились, особенно на кончиках, где перья вились мелкими кудряшками. Это считалось браком. Я знал, что я бракованный. Мне говорили это гости, не стесняясь. — Деформация левого крыла, кажется? — Да, небольшая. Но для декоративной породы это не страшно. Летать ему всё равно не положено. Летать ему всё равно не положено. Я стоял, расправив плечи, как учили. Я держал спину ровно, хотя она ныла. Я улыбался, когда нужно. Я молчал, когда нужно. Я был приличным авианом.