Последняя игра

Солдаты в раздражающе-алых костюмах с белыми квадратами на масках медленно проходили вдоль краёв треугольного стола. Тёмная скатерть и серебряная посуда сжимали сердце до размеров игольного ушка. Маленькие огни праздничных свечей тщетно пытались прогреть воздух, который давно пропитался другим: густой, липкой ненавистью, корыстью и кровью, отдающей ржавым железом. Напряжённая спина плотнее прижалась к резной спинке роскошного стула будто та могла стать невидимым защитным куполом. Дрожащие руки сжались в кулаки; под длинными пальцами скапливался холодный, липкий пот, заставлявший их обладателя то и дело вытирать ладони о чёрную ткань классических брюк. Он отказывался поднимать взгляд на него. На того, кто за такое короткое время стал для него больше, чем товарищ по несчастью. Человек, к которому он испытывал не только щемящее душу тепло, но и острую, нестерпимую боль утраты. Одного взгляда на еду хватило, чтобы рвотный позыв, зародившийся в гортани, овладел его разумом. Сглатывая кислый, щекочущий ком, он чувствовал, как тот возвращается снова и снова. Голод и стресс дали о себе знать в самый неподходящий момент. Сжимая нож в левой руке, он был готов. Как только солдаты поздравят их с финалом, он набросится. В этот раз он сможет убить. Он готов убить. Вытянув затекшую шею, разминая плечи свободной рукой, он наконец посмотрел на него. И их глаза встретились. Ен Иль не отрывал от него взгляда с самого начала игры. Раньше это казалось жестом уважения, будто тот готов слушать его во всём. Но его глаза горели иначе: неуправляемым, животным вожделением. Ки Хун поспешно отвёл взгляд, прикрыл опухшие веки. Перед ними, как на плёнке, всплыло недавнее прошлое. – Ты такой наивный и чертовски глупый, – слова Ен Иля резали острее ножа, – завтра на ужине я сначала трахну тебя, а потом убью. Випы жаждут именно этого. Ки Хун мотнул потяжелевшей головой, пытаясь забыть. Он приготовился. Как только выключат основной свет яркие проблески останутся только от свинки-копилки над головами и от восковых свечей. – Дорогие игроки 456... – голос охранника замедлился, – и игрок 001. Насладитесь последним ужином перед финальной игрой. Чёрный квадрат и двое охранников синхронно поклонились и покинули общежитие. Вместе с ними исчез и спасительный электрический свет. В комнате воцарилась мёртвая, пробирающая до нервов тьма, разбавленная лишь алыми язычками свечей. Ки Хун видит, как первый игрок продолжает сидеть. Взяв вилку и нож, он медленно режет кровавый стейк. Мясо проседает под напором металла, разделяясь на идеально ровные части. Тишину разрезал мерзкий, влажный звук металл вилки скребанул по фарфору. Ен Иль поднёс кусок ко рту, не отрывая от Ки Хуна взгляда. Челюсть хищно сжалась, по подбородку стекла тонкая струйка розового сока. Это стало последней каплей. Ки Хун не помнил, как вскочил. Ноги подкосились от слабости, но злость оказалась тяжелее голода. Нож блеснул свечным пламенем, когда он с рыком бросился через стол. Ен Иль даже не дёрнулся. В последнюю секунду он перехватил запястье, вывернул его нож с глухим ударом ушёл в темноту. Второй рукой он сгрёб воротник рубашки Ки Хуна и с силой швырнул его на скатерть. Тарелки взорвались фарфоровым фонтаном, приборы с глухим звоном покатились на пол. Горячие брызги, кровавое месиво всё смешалось. – Ты! – выдохнул Ки Хун, пытаясь вцепиться в горло альфы. – Я, – выдохнул в ответ Ен Иль с таким предвкушением, что у омеги похолодели пальцы. Свечи полетели на пол, оставляя лужицы расплавленного воска и огненные дорожки по скатерти. Комната наполнилась пляшущими тенями. Ки Хун извивался, пытаясь скинуть тяжёлую тушу, но голод и стресс превратили мышцы в вату. Инстинкты предательски шептали: подчинись. – Отпусти! – прохрипел он, когда Ен Иль грубо схватил его за затылок. Альфа рассмеялся низко, гортанно. Он одной рукой прижал бьющегося Ки Хуна к столу лицом вниз, чувствуя, как тонкое тело дрожит от ярости и страха. –Какой же ты жалкий, – прошептал Ен Иль, вжимаясь пахом ему в зад. Даже через ткань брюк Ки Хун почувствовал чужое возбуждение горячее, твёрдое, нетерпеливое. – Покажи випам хорошее шоу. Ки Хун зажмурился. По щеке текла солёная слеза, смешиваясь с мясным соком и кровью. Он всё ещё сжимал осколок тарелки. Оставался один удар. Один шанс. Когда Ен Иль отвлёкся, приподнимаясь, чтобы расстегнуть ремень, Ки Хун изогнулся и вонзил острый край фарфора в предплечье альфы. Ен Иль взревел скорее от неожиданности, чем от боли. Хватка ослабла на секунду. Этого хватило. Ки Хун выскользнул, откатился в сторону, поднимая облако искр. Он тяжело дышал, опираясь на дрожащие руки, и смотрел на приближающуюся фигуру. – Ты заплатишь, – прошипел Ен Иль, вырывая застрявший осколок. Кровь закапала на пол частыми каплями. Но в его глазах мелькнуло уважение загнанная добыча всё ещё кусается. Ки Хун не успел сделать вдох. Тело ломило от голода, адреналин выгорал. Он отползал назад, скользя по осколкам и липкой жиже, но каждая секунда давалась с трудом, будто он тащил за собой всю тяжесть этого места. Каждый шаг Ен Иля был точным. Полицейская привычка. Хищник, который знает, что жертва никуда не денется. – Беги, – прошептал фронтмен, и в этом шёпоте звучала издевательская нежность. Ки Хун рванул влево, цепляясь за ножку стула. Рот наполнился медным привкусом он закусил губу до крови. В груди хрипело и свистело. Ещё шаг. Ещё секунда. Он почти дотянулся до укрытия. Ен Иль настиг его в три бесшумных шага. Он опустил тяжёлую подошву точно на левую лодыжку Ки Хуна, вкладывая в движение весь вес своего тела и сухую, выверенную жестокость человека, который ломал кости не раз. Хруст раздался глухо, но Ки Хун услышал его каждой клеткой. Сначала пришёл шок белый, искрящийся, застилающий глаза. А потом мир свернулся в одну воющую точку. Крик раздирал горло, отражаясь от стен. Тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в штанину, но Ен Иль навалился сверху, подминая под себя с лёгкостью, от которой становилось по-настоящему страшно. Альфа оказался везде. Колено между бёдер не давая сомкнуть ноги. Ладонь на затылке вжимая лицом в холодный, залитый жиром и кровью пол. Грудная клетка на спине тяжёлая, неподвижная. – Тш-ш-ш, – выдохнул Ен Иль прямо в ухо. Дыхание горячее, почти ласковое, – Ты же сам решил напасть. Что же теперь плачешь? Настолько больно? Ки Хун попытался дёрнуться и задохнулся от новой волны боли. Потемнело в глазах. Рот наполнился слюной, желудок сжался в тугой ком. Звук расстёгиваемой ширинки прозвучал как приговор. Металлическая молния разошлась зубчик за зубчиком медленно, почти лениво, будто Ен Иль хотел растянуть этот миг. Ки Хун сжал веки так сильно, что за ушами взорвались белые круги. Он не видел, но слышал. Слышал, как ткань скользит по разгорячённой плоти. Слышал тихий, довольный выдох альфы, когда член освободился от оков. – За что? – переспросил Ен Иль без злости. С холодным, щемящим удивлением, – Ты серьёзно? Одна рука всё ещё держала запястья Ки Хуна железной хваткой, от которой немели пальцы. Вторую фронтмен просунул между дрожащих бёдер, нащупывая молнию на его брюках. Ноготь прошёлся по металлу, Ки Хуна передёрнуло. – Что ты мне сделал? – Ен Иль наклонился ниже, губы почти касались уха, – Ты. Всё, что с тобой происходит это ты сам. Молния звякнула. Широкая ладонь скользнула под ткань, сдирая брюки вместе с бельём грубо, без заботы. Холодный воздух ударил по оголённой заднице. Ки Хун всхлипнул, вжимаясь лицом в пол. Ступни заскребли. Права судорожно искала упор. Левая , сломанная, распухшая, отозвалась острой болью. Туфля потерялась. Нога посинела, отекала на глазах. Но Ен Илю было всё равно. Его ладонь оглаживала ягодицы сначала одну, затем вторую. Медленно, изучающе. Не лаская. Оценивая. Пальцы прошлись по нежной коже, задержались на внутренней стороне бедра, где омежья природа уже предательски увлажнила всё. – Смотри, – выдохнул фронтмен с отвратительной лаской, – Даже твоё тело знает, чего хочет. Ки Хун зажмурился крепче. Он не хотел знать. Не хотел чувствовать, как влага выступает там, где её быть не должно. Не хотел осознавать, что инстинкты сильнее страха особенно когда альфа наваливается сверху, давит весом, дышит в затылок. Потом ладонь двинулась в расщелину. Ребро ладони упёрлось в самое чувствительное место, надавило. Ки Хун почувствовал, как его насаживают на чужую руку медленно, беспощадно. Пальцы расправили складки, прошлись по входу, собирая влагу. – Нет… – прошептал Ки Хун . Губы дрожали, – Пожалуйста… Тело сжалось предательски. Бёдра попытались сомкнуться но только крепче зажали чужую ладонь. Мышцы свело судорогой, влага хлынула с новой силой от стыда, от унижения, от животного ужаса, когда альфа сверху перестаёт быть человеком и становится чем-то неизбежным. Из горла вырвался хрип тихий, протяжный, похожий на скулёж. – Вот так, – прошептал Ен Иль, пошевелив пальцами внутри. Ки Хун выгнулся дугой, издав новый, более громкий звук, – Слышишь? Ты же хочешь. Говори что угодно, но тело не врёт. Он вытащил пальцы медленно, с влажным, неприличным звуком и занёс член ко входу. Головка коснулась разгорячённой, мокрой плоти. Ки Хун понял, что сейчас умрёт. Не потом. Не завтра. Сейчас. Прямо здесь на полу. Он дёрнулся в последний раз отчаянно, судорожно, забыв о сломанной лодыжке, о боли, о страхе. Правая рука всё ещё сжимала осколок. Маленький, острый. Единственный шанс. – Ен Иль… – прошептал Ки Хун, и голос вдруг стал спокойным. Слишком спокойным, – Я ненавижу тебя. Человек скрывающийся под маской фронтмен усмехнулся. – А я тебя нет. Вот в чём разница. И толкнулся внутрь. Одним движением резким, глубоким, безжалостным. Тело Ки Хуна выгнулось на столе, пальцы вцепились в край, ногти заскребли по дереву. Крик застрял в горле вместо него вырвался хриплый, рваный стон, полный боли и того унизительного, непрошеного наслаждения, которое разливалось по животу горячей волной. Ен Иль вошёл в него по самую основу, заполняя, растягивая, ломая последние барьеры. Стенки сжались вокруг чужой плоти рефлекторно, предательски, принимая, втягивая глубже. Влага, которой Ки Хун стыдился, выступила мгновенно, смазывая путь, делая каждое следующее движение более скользким, более правильным для чужого удовольствия. Выдохнув фронтмен, прижимался грудью к чужой спине, чувствуя, как омега дрожит под ним Он начал двигаться медленно, глубоко, почти нежно, когда выходил, и резко, с силой, когда входил снова. Контраст, от которого сознание Ки Хуна рассыпалось на осколки, как те тарелки, что разбились в начале драки. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Но Ен Илю этого показалось мало. Он резко вышел на секунду, оставляя чувство пустоты, зияющей и постыдной, и перехватил правую руку Ки Хуна. Ту самую, которая ещё минуту назад сжимала осколок. Теперь пальцы омеги были пусты и Ен Иль решил заполнить их иначе. – Не надо, – прошептал Ки Хун, когда понял, куда альфа тянет его ладонь, – Пожалуйста, только не… – Надо, – ответил фронтмен спокойно, как учитель, объясняющий прописную истину, – Ты должен понять, что все несчастье происходит с тобой лишь благодаря самому себе. Он сжал запястье Ки Хуна и притянул его руку к собственным раздвинутым бёдрам туда, где влага блестела даже в полумраке, где клитор набух и пульсировал, где вход всё ещё судорожно сжимался в ожидании. Ен Иль сложил чужие пальцы указательный и средний и заставил их скользнуть внутрь. Ки Хуна передёрнуло. Собственные пальцы, собственное тело, собственное унижение это оказалось в сотню раз хуже, чем чужое насилие. Он чувствовал каждую складочку изнутри, каждый спазм стенок, каждую пульсацию. И чувствовал, как пальцы двигаются не по его воле, а по воле чужой руки, сжимающей его запястье. – Смотри, – приказал Ен Иль, наклоняясь к самому уху. –Смотри, как ты трахаешь себя сам. Ки Хун зажмурился, но альфа тут же рванул его за волосы, заставляя запрокинуть голову и открыть глаза. – Я сказал смотри. Випы хотят видеть твоё лицо. Не заставляй меня повторять. Слёзы хлынули градом. Но Ки Хун открыл глаза. Он увидел собственную руку между своих же бёдер пальцы исчезают во влажной плоти, двигаются ритмично, грязно, правильно. Увидел, как его собственное тело реагирует на это живот ходит ходуном, бёдра подрагивают, из горла вырываются короткие, рваные стоны. Ен Иль водил его рукой быстрее, глубже, настойчивее. Пальцы омеги входили до самых костяшек, сгибались внутри, надавливали на ту точку, от которой темнело в глазах. Ки Хун чувствовал, как нарастает то самое, сладкое и тягучее, как мёд, как расплавленный воск от свечей. – Остановись, – вдруг скомандовал Ен Иль. – Я не могу... – прошептал Ки Хун, и его пальцы задвигались сами быстрее, отчаяннее, на грани судороги. – Можешь. Если я скажу значит, можешь. Ен Иль вытащил его руку резко, не спрашивая. Ки Хун застонал громко, жалобно, от пустоты, от оборванного удовольствия, от того, как близко он был и как далеко его отбросили. Его пальцы блестели, между ними тянулись тонкие нити влаги, и фронтмен демонстративно поднёс чужую ладонь к лицу омеги. – Посмотри. Это ты. Все ты. Ки Хун отвернулся, утыкаясь лицом в холодный стол. Плечи тряслись от беззвучных рыданий. Ен Иль убрал его руку за спину, перехватил оба запястья одной ладонью и прижал их к пояснице — крепко, не вырваться. – А теперь моя очередь, – тихо сказал он, – Ты не кончил. Но ты кончишь. Со мной. И вошёл снова. Член скользнул внутрь легко тело было растянуто, смазано, подготовлено. Ен Иль задвигался сразу глубоко, сильно, без нежности. Каждый толчок заставлял стол сдвигаться на сантиметр, ножки скрежетали по полу, и этот звук смешивался с влажными шлепками и сдавленными стонами омеги. Ки Хуна трясло. После того, как его собственная рука довела себя почти до края, тело было слишком чувствительным, слишком разбитым. Каждое движение чужого члена отдавалось пульсацией в позвоночнике, в кончиках пальцев, в зубах. Он пытался вцепиться во что-нибудь но руки были заломлены за спину, пальцы бессильно сжимали воздух. – Чувствуешь? – выдохнул Ен Иль, наклоняясь ниже. Ки Хун чувствовал. Каждым миллиметром растянутых стенок, каждым спазмом, который прихватывал чужой член и не хотел отпускать. Чувствовал, как набухает клитор от каждого толчка, как грудь наливается тяжестью, как соски трутся о холодную столешницу и становятся твёрдыми, как камешки. Ен Иль двигался быстро. Жёстко. Ритмично. Он трахал его так, как портовую проститутку без лишних слов, без пауз, вкладывая в каждый толчок всю тяжесть своего тела и всю горечь этих игр. – Теперь кончай. Кончай для меня. Кончай для них. Он перехватил его за подбородок, запрокидывая голову, чтобы випы в камерах могли рассмотреть лицо омеги в момент распада. И ускорился до предела, до хрипа, до потери себя. Ки Хун кончил. Крик громкий, надрывный, сорванный вырвался из груди помимо воли. Тело выгнулось так сильно, что хрустнул позвоночник. Пальцы, заломленные за спиной, вцепились в чужую ладонь, ногтями раздирая кожу. Влага хлынула потоком, заливая чужой член, бедра альфы, стол, пол везде, куда доставала омежья природа, разбуженная насилием и унижением. В тот же миг Ен Иль замер, прижался плотнее, уткнулся лбом в плечо омеги и выдохнул долго, хрипло, с гортанным рыком. А потом полилось. Сперма заполнила всё внутри толчками, волна за волной, заливая матку, яичники, каждую складку, каждую клетку. Сцепка произошла мгновенно. Узел набух, расширяясь у входа, блокируя выход, скрепляя их в одном теле. Ки Хун лежал под ним, разбитый, открытый, наполненный, и смотрел в потолок. – Теперь ты помечен, – прошептал Ен Иль, гладя его по животу, где под тонкой кожей уже начинало происходить то, что не остановить, – Даже если выживешь ты мой. Навсегда. Они замерли. Узел, набухший и твёрдый, удерживал их вместе плотная, влажная сцепка, которую нельзя разорвать, не причинив боли. Каждая попытка дёрнуться отзывалась тупой, ноющей пульсацией внутри, заставляла стенки сжиматься ещё сильнее, ещё крепче втягивая чужую плоть. Ки Хун лежал неподвижно. Он не мог пошевелиться не только из-за узла, но и потому, что тело перестало слушаться. Оно жило своей жизнью: мелко дрожало, сокращалось в такт чужим пульсациям, принимало, втягивало, держало. Ен Иль тоже не двигался. Он нависал сверху, тяжело дыша в затылок омеги, иногда проводя носом по влажной шее глубоко, жадно, вдыхая запах страха, пота, крови и того сладковатого, тягучего, что источает омега после сцепки. Время потеряло смысл. Свечи догорали одна за другой. Комната погружалась в серый, предрассветный полумрак. Они пролежали так двадцать минут. Может, больше. Может, меньше. Ки Хун перестал считать удары сердца они слились в один сплошной, ровный гул, как в улье. Он чувствовал, как узел медленно спадает по миллиметру, по капле. Как напряжение внутри ослабевает, как стенки перестают судорожно сжиматься, как чужой член, всё ещё твёрдый, но уже не пульсирующий, начинает медленно выходить. Первым двинулся Ен Иль. Он осторожно, почти нежно, потянулся назад, и член выскользнул с тихим, влажным звуком. Ки Хун вздрогнул от пустоты, от холода, от того, как воздух коснулся растянутого, воспалённого входа. Горячая сперма тут же начала вытекать густыми, тягучими каплями, стекающими по внутренней стороне бедра. Ен Иль опустился на корточки рядом, наблюдая. И на его губах расцвела довольная, почти нежная улыбка. – Ну нет, так дело не пойдёт. Широкая ладонь легла между раздвинутых бёдер грубая, горячая, ещё влажная от всего того, что произошло. Пальцы собрали вытекающую сперму и затолкали обратно глубоко, безжалостно, одним движением. Ки Хун дёрнулся слабо, рефлекторно, и замер, когда чужой палец задержался внутри, проверяя, насколько плотно закрылось отверстие. – Мы с тобой побили все рекорды, – голос Ен Иля звучал почти торжествующе, – Випы наверное в себя прийти не могут от радости. Такое не каждый день увидишь. Дверь с тихим шипением открылась. Трое солдат в розовых костюмах с чёрными квадратами на масках вошли синхронно без лишних звуков, без единого лишнего движения. Они замерли в трёх шагах от стола, вытянувшись по струнке. Тот, что посередине, держал в руке чёрный чемоданчик с металлическими углами. – Игрок 001, – голос был глухим, искажённым динамиками в маске, – съёмка завершена. Все кадры получены в полном объёме. Второй охранник сделал шаг вперёд, поднял планшет, защищённый матовым стеклом. На экране замелькали кадры крупные планы, общие, с разных ракурсов. – Качество отличное, – добавил третий охранник, – Випы уже запросили повтор. Говорят, лучшая сцена за весь сезон. Ен Иль кивнул, не глядя на них. Его взгляд был прикован к омеге, который лежал на полу, сжавшись в комок, дрожащий и безмолвный. – Хорошо. Чемодан оставьте. Охранник с чемоданчиком шагнул вперёд, аккуратно поставил чёрный кейс на край стола и щёлкнул замками, открывая крышку. Внутри, на бархатном ложе, поблёскивали наручники. Рядом с ними покоилась пробка: матовая, чёрная, с широким основанием. Остальные предметы остались лежать не тронутыми. – Свободны, – бросил Ен Иль, не оборачиваясь. Три розовых костюма синхронно поклонились и бесшумно исчезли за дверью. В комнате снова стало тихо только дыхание Ки Хуна, рваное и хриплое, нарушало мёртвую тишину. Фронтмен медленно опустился на корточки рядом с ним. Его пальцы скользнули по влажным волосам омеги, убирая их с лица. – Ну что, игрок 456, – тихо сказал он, – тебе в очередной раз получилось спастись , ты настоящий везунчик. Ки Хун не ответил. Не мог. Глаза были открыты, но смотрели в никуда мутные, пустые, как у куклы. Ен Иль взял из чемоданчика пробку. Холодный силикон блеснул в тусклом свете. Он раздвинул бёдра омеги тот даже не дёрнулся, и одним плавным движением вставил пробку на место, закрывая вход намертво. Теперь ни одна капля не вытечет. Всё останется внутри. Потом он достал наручники тонкие, лёгкие, почти изящные. Завёл руки Ки Хуна за спину и сомкнул браслеты на запястьях. Металл тихо звякнул. – Вставай, – сказал Ен Иль, подхватывая его под мышки. Ки Хун попытался подняться сломанная лодыжка обожгла острой болью, ноги подкосились. Он упал бы снова, если бы не чужие руки, которые держали его, не давая рухнуть. – Не надо, – прошептал Ки Хун. Голос был чужим хриплым, сорванным, мёртвым, – Убей меня здесь. Не надо… не тащи… – А вот это уже не тебе решать, – мягко ответил фронтмен. Он развернул омегу к себе. Посмотрел в его пустые, заплаканные глаза и в этом взгляде не было ни торжества, ни насмешки. Только странная, почти уставшая решимость. Пальцы Ен Иля скользнули к его шее туда, где под челюстью билась сонная артерия. Быстрое, профессиональное движение, отработанное за годы службы. Надавить. Сжать. Перекрыть поток крови на несколько секунд ровно настолько, чтобы сознание погасло, как пламя задутой свечи. Ки Хун почувствовал, как мир сужается до маленькой, пульсирующей точки. Звуки отдалились чужое дыхание, собственное сердце, скрежет ботинок по полу. Тело стало лёгким, почти невесомым, и он упал в темноту, даже не попытавшись зацепиться за реальность. Он упал в чужие руки. Ен Иль подхватил его легко, почти невесомо, перекинул безвольное тело через плечо, придерживая за талию и колени. Голова омеги свесилась вниз, рассыпая по спине спутанные, влажные волосы. Он выглядел спящим. Почти живым. Фронтмен вышел в коридор длинный, тускло освещённый, пахнущий бетоном и дезинфекцией. Шаги гулко отдавались от стен, но он шёл быстро, уверенно, неся свою ношу так, будто делал это сотни раз. Кабинет фронтмена находился в самом конце за двумя дверьми, биометрическим замком и красной лампой, которая мигнула зелёным, пропуская хозяина. Внутри было темно и тихо. Тяжёлые стены, мягкий ковёр, большой стол с разложенными бумагами. И диван чёрный, кожаный, широкий. Пройдя чуть дальше до следующий двери, отворяя, там стояла большая двуспальная кровать, шкаф и ни большая тумбочка , ничего лишнего. Ен Иль аккуратно опустил Ки Хуна на мягкую материю, подкладывая под голову подушку. Поправил рубашку расстёгнутую, грязную, но всё ещё прикрывающую грудь. Провёл ладонью по спутанным волосам, убирая их с лица. В последний раз он посмотрел на него бледного, исцарапанного, чужого и такого близкого одновременно. Потом отвернулся, сел в нескольких сантиметрах, взяв с тумбочки початую бутылку виски выпивая прямо из горла. Ки Хун дышал ровно и глубоко сон без сновидений, без боли, без Ен Иля. Самый лучший сон, который у него был за долгое время. На запястьях блестели наручники, отражая тусклый свет напольной лампы.