It’s a match!

Чон Чонгук не поддается чувствам. Он считает, что чувства — это надоедливые маленькие насекомые, которые цепляются за самые уязвимые части души, высасывая и паразитируя на эмоциях. Он их ненавидит. Чувства — это такая глупость, не так ли? Хотя они и запечатлелись в его сердце и разуме, он никогда не думал, что они перепишут всю его операционную систему. Он и представить себе не мог, что его пульс будет учащаться каждый раз от твоего смеха, или как твой образ, стоящей на том холме с развевающимися на ветру волосами, навсегда отпечатается в его памяти, став дороже любой фотографии, которую он когда-либо делал. Чон Чонгук на самом деле не влюбляется. Вот только теперь это откровенная ложь. Он влюбляется. Глубоко. Катастрофически. Он превращается в тень самого себя, и все потому что не слышал твоего голоса вот уже несколько дней. Если бы ты попросила его посчитать, он бы сказал, что влюблен в тебя примерно 180 дней, 4 часа и 45 минут. Он никогда не признался бы в этом никому, и уж тем более себе. Это было пустяком — мелким неудобством, отвлекающим фактором, небольшим сбоем в его тщательно выстроенной системе случайных связей. К тому же, ты была всего лишь коллегой, умеющей действовать ему на нервы. Все началось в обычный понедельник. Он наслаждался своей чашкой кофе в комнате отдыха, когда заметил, как ты тихонько пробираешься внутрь, чтобы взять не один, не два, а целых три брауни. Он терпеливо ждал, прячась в тени с ехидной репликой на кончике языка. Он думал, что ты никак не сможешь съесть их все за один присест, но ты это сделала. Прямо у него на глазах. Чонгука не волнуют ни вес, ни внешность женщины. Скорее, его заинтриговало то, как непринужденно ты двигаешься. Его пленила легкая улыбка на твоих губах, пока ты ела, задумчивая пережевывая выпечку. Он стряхнул это ощущение, сделав еще один глоток кофе. Позже в тот же день, около пяти вечера, он вошел в лифт и увидел, как ты с Хо Юнджин прижались друг к другу в углу и без умолку болтали о каком-то свидании, на которое она собиралась в эти выходные. Ему не хотелось подслушивать, но он все равно подслушал. Он услышал твои советы, услышал непоколебимую уверенность в твоем голосе, и ему пришлось напомнить себе, что ты та самая девушка, которая оставляет грубые замечания в его таблицах Excel. Та самая девушка, которая расхаживает по офису, оставляя за собой шлейф комментариев о том, что он бабник. Ты — просто заноса. Умная, вспыльчивая, сексуальная заноза. Но в ту ночь, когда он лег спать, он ворочался с боку на бок несколько часов. Чонгук не влюбляется. Он не тоскует, не жаждет чего-то и не мечтает о чьем-то смехе. Он никогда не стал бы поддаваться этим чувствам и делать что-то. Это была безобидная зацикленность, которая со временем прошла бы, когда появится что-то более интересное. Однако ничего более интересного так и не появилось. Поэтому, когда подвернулась возможность провернуть эту глупую затею с фальшивыми отношениями на Чеджу, он даже не колебался. Не потому что в этом был какой-то смысл (его не было), и не потому что это была хорошая идея (это была самая тупая идея), а потому что это предоставляло ему целых три дня, которые он мог провести рядом с тобой. Три дня, чтобы узнать тебя получше. Три дня, чтобы решить, были ли эти надоедливые чувства мимолетными или теперь это его новая реальность. Три дня, во время которых можно поддаться этой необъяснимой тяге, которая влекла его к тебе ровно 180 дней, 4 часа и 45 минут. И когда 180 дней спустя он оказывается в своем любимом баре, где знакомится с женщинами, он пытается вернуть себе хоть какое-то представление о том, кем он был до Чеджу. — Еще? — Бармен кивает ему, и Чонгук подталкивает свой пустой стакан вперед. Через три стула девушка уже двадцать минут поглядывает на него. Объективно она красива. Длинные каштановые волосы, глаза как у лани, красная помада. Несколько недель назад он, возможно, купил бы ей коктейль, сверкнул бы своей улыбкой, от которой у него на щеках появляются ямочки, и подошел бы. Теперь его просто тошнит, как будто кто-то подлил ему в напиток бензин. Она ловит его взгляд и улыбается. Приглашает. Вот таким он был до того, как ты въелась ему под кожу и поселилась там. Вот таким он должен стать снова. Ты четко дала понять, что больше не хочешь видеть его. В любом случае, это все его вина. Как всегда. Он соскальзывает со стула, держа в руке новый напиток, и направляется к девушке. Она умна, забавна, очень заинтересована. Две минуты непринужденной беседы — и ее рука уже на его бедре. Все идет по четкому сценарию его жизни до встречи с тобой. Он узнает, что ее зовут Чаён. Он работает в как-то финансовой компании, живет с двумя соседками. Ближе к концу разговора он почти отключается. Позже, когда он уже достаточно выпил и чувствует, как тепло разливается по ногам, она предлагает поехать к ней. Он не хочет. И Чонгук не может толком объяснить, что это за тяжесть в животе и комок в горле размером с мяч для гольфа. Ему просто плохо. Но все равно следует за ней по темному переулку, пока ее ловкие ухоженные пальцы пытаются поймать такси. Его затуманенный алкоголем разум приглашает в себя незваных гостей — мысли о тебе. О том, как твои волосы ниспадают по спине, словно ветер боится слишком сильно их взъерошить, опасаясь несовершенства. О том, как солнечный свет наполняет твои глаза, когда ты говоришь о том, что любишь. О том, как твои прикосновения, твое тепло, кажутся ему более родным местом, чем что-либо еще. Боже, его сейчас стошнит. Прямо здесь, на тротуаре. Все его тело бунтует. Паника зарождается в груди, и пробирает до костей. Нет, нет, нет. Все это неправильно. Он не может пойти домой с Чаён. Не может дать ей того, чего она хочет, потому что это не то, чего хочет он. То, чего он хочет, — это ты. — Прости. — Это звучит резко. Его губы двигаются быстрее, чем разум. — Я не могу этого сделать. Выражение ее лица меняется с взволнованного на растерянное, рука опускается вдоль тела. — О. Я что-то не так поняла… — Нет, нет. Дело не в тебе. Дело в … — Он замолкает, понимая, что вот-вот произнесет самую банальную фразу в истории отказов. Если бы это была романтическая комедия, то он бы именно в этот момент выключил телевизор. Но к сожалению, нет других двух слов, чтобы описать тот непрекращающийся хаос, который творится у него в голове. — Все сложно. — О. — Она смотрит на свои переплетенные пальцы. — Есть другая… Это не совсем вопрос, но он все равно отвечает. — Да. Есть другая. Она медленно кивает. — Ну, кто бы она ни была, ей повезло. Девушка снова поднимает руку, чтобы помахать проезжающему мимо такси. Чонгук сухо смеется. — Я бы так не сказал. Она сейчас со мной не разговаривает. Мягко говоря. — Жаль. — Говорит Чаён, направляясь к такси. Прежде чем сесть в машину, она делает последнюю паузу. — Ей очень повезло. Ты красавчик. Ему хочется рассмеяться, но вместо этого на него накатывает волна облегчения, и, к сожалению, он чувствует себя таким жалким. Он стоит и смотрит, как такси уезжает в ночь. Он должен был быть в этом такси. Чонгук сам ловит машину и диктует водителю свой адрес. Он делал это сотни раз после встреч с женщинами. Теперь это все кажется таким пресным. Чонгук не может вспомнить, когда в последний раз испытывал настоящий интерес к девушке, кроме тебя. Он напряженно ломает голову, перебирая в памяти образы девушек. Все они похожи друг на друга, ни одна черта не выделялась больше другой. Ты засела в его голове, думает он. В каждой клетке крови, каждой вене, каждой кости. Он не может от тебя избавиться. Не может забыть. К тому моменту, как он подъезжает к дому, его начинает тошнить, и он пытается списать это на выпитый алкоголь, но знает, что это не так. Он дрожащими руками расплачивается с таксистом и практически врывается в свою квартиру. — Тэ? — зовет он. В доме царит пугающая тишина, подушки лежат так же, как он их и оставил, телевизор выключен. Капли дождя начинают стучать по оконному стеклу. Усевшись на диван, он обхватывает голову руками и дышит. Два вдоха, один выдох. Пытается почувствовать хоть какое-то подобие покоя среди своих беспорядочных мыслей. — Ку? Голос Тэ мягкий и теплый. Чонгук поднимает взгляд и видит, что Тэхён и его парень Чимин сочувственно смотрят на него. Боже, как он ненавидит, когда у Тэхёна такое выражение лица. Из-за этого он чувствует себя каким-то душевнобольным, которому необходимо круглосуточное наблюдение. — Ты в порядке? — Тэхён подходит ближе и присаживается на диванчик напротив, Чимин следует его примеру. — Все хорошо, — лжет Чонгук, сглатывая ком в горле, который увеличился в десять раз с тех пор, как он вышел из такси. Тэхён приподнимает бровь. — Ты не выглядишь хорошо. Он не в порядке. И уже давно, думает он. С тех пор, как был моложе и начал чувствовать эту пустоту в груди, от которой не мог избавиться, даже когда пытался заполнить ее каждую ночь. — Мне нужна помощь. Чимин и Тэхён переглядываются. — Что ты имеешь ввиду? — робко спрашивает Чимин. — Мне больно. — Он кладет руку на грудь, чувствуя, как под ладонью бьется сердце. — Больно. Здесь. — Э-э… — безэмоционально отвечает Тэхён. Чонгуку кажется, что ему десять лет. Будто он сидит за обеденным столом с родителями, и это еще один вечер молчания, когда они даже не смотрят друг на друга. Он чувствует ту же самую перманентную боль, когда мать пытается привлечь внимание отца, но тот отмахивается от нее, как и от всего остального. — Я облажался, Тэ. По-крупному. — Что ты сделал? — мягко спрашивает Тэхён, с такой добротой, что Чонгук чувствует себя недостойным такой ласки. Он рассказывает ему. Рассказывает все. Он рассказывает ему о фильшивых отношениях, о сексе, о тайной влюбленности, которую испытывал долгое время. Он рассказывает ему о лестничной площадке и обо всем, что хотел сказать, но не сказал. Он рассказывает ему о сегодняшнем походе в бар и знакомстве со случайной девушкой. Он истекает кровью, пока рана не начинает заживать. Тэхён и Чимин внимательно слушают, и на мгновение их молчание начинает беспокоить Чонгука. Может быть, у него действительно проблемы с головой. — Хорошо. — Тэхён выпрямляет спину, что он делает только тогда, когда собирается дать Чонгуку совет, как старший брат. Обычно это неуместно (как в тот раз, когда Тэ пытался показать ему, как укладывать волосы), но на этот раз Чонгук сидит в ожидании. — Значит все это было фальшивкой. Все мои усилия были напрасны. Чонгук открывает рот, но Тэхён прижимает палец к его губам, заставляя замолчать. — А потом ты прекрасно провел с ней время на Чеджу, подтвердив, что твоя влюбленность в нее была не просто физической, а настоящей. Потом она сказала тебе, что это просто разовый секс, и ты, как идиот поверил… — Что?! Палец Тэхёна снова взлетает в воздух. — А потом она услышала отрывок нашего дурацкого разговора и решила, что ты такой же, как и все остальные мужчины. Затем на лестнице она спрашивает, хочешь ли ты чего-то серьезного, и ты колеблешься — сколько, три секунды? — Я думал, как ответить! — И прежде, чем ты успеваешь ответить, она предполагает, что твое молчание означает нет, и уходит? — Тэхён качает головой, слегка посмеиваясь. — И, конечно, вместо того, чтобы прояснить это маленькое недоразумение, ты пил каждый вечер и пытался заставить себя переспать с какой-то случайной девушкой. Чонгук стонет, закрывая лицо диванной подушкой. Идиот. Он — абсолютный идиот. — Ты, Чон Чонгук, самый большой придурок из тех, что я встречал. — Я знаю. — Его голос приглушен подушкой. — Это не тот Чонгук, которого я знаю. Я разочарован. — Что, прости? — Недоверчиво спрашивает Чонгук, опуская подушку дюйм за дюймом, пока она не оказывается у него на коленях. — Это не тот парень, который подходит к любой девушке, потому что знает, что может. Ты не трус, Ку. Конечно, ты не всегда хорош в отношениях с женщинами, — Чонгук собирается возразить, но Тэхён его опережает, — но ты не боишься. Ты не убегаешь от трудностей. Он был трусом, прятался за своей гордостью, убеждая себя, что уважает твои личные границы, хотя на самом деле он просто боялся. Боялся рискнуть и получить отказ. Боялся признаться даже самому себе, как много ты для него значишь. — У меня к ней настоящие чувства. — Тихо говорит он, и осознание накрывает его, как волны на берегу Чеджу. У него кружится голова. — О Боже. — Чимин закрывает лицо руками. Тэхён закатывает глаза. — Да, Ку. У тебя к ней настоящие, человеческие чувства. Больше, чем те обычные, которые живут только в твоем члене. — Ну, у меня определенно все еще есть чувства, которые живут в моем члене… Без лишних слов Тэхён протягивает руку и с такой силой бьет Чонгука до затылку, что тот вскрикивает. — Если ты не возьмешь себя в руки и не скажешь ей в лицо все, что чувствуешь, клянусь, я перестану считать тебя своим лучшим другом. — Что за хрень? — Чонгук потирает затылок. — Ты невыносим. Ты не можешь запивать свои проблемы или использовать других девушек ради личной выгоды. Тебе нужно разобраться с этим дерьмом самостоятельно. — неодобрительно машет пальцем Тэхён. — У тебя есть два варианта. — вмешивается Чимин, и теперь Чонгук понимает, что ему конец, потому что, когда эти двое объединяются против него, добром это никогда не заканчивается. Чимин не более милосерден, чем Тэхён. — Ты можешь продолжать эти жалкие попытки вернуться к прежней жизни, или можешь взять себя в руки и признаться ей в своих чувствах. От одной только мысли об этом у Чонгука подскакивает давление. — Что, если она меня отвергнет? Лица обоих друзей смягчаются. Тэхён вздыхает. — Она не отвергнет, но даже если… ты будешь знать, что попытался. Это риск, на который ты идешь, когда тебе небезразличен кто-то другой. — Но как мне заставить ее поверить мне? Чонгук никогда раньше этого не делал. До сих пор Чонгук думал, что любовь —это какая-то тщательно продуманная мистификация, которую распространяют производители поздравительных открыток и режиссеры романтических комедий, — коллективное заблуждение, в которое все притворяются, что верят, потому что альтернатива была слишком мрачной, чтобы ее даже рассматривать. Но вот он здесь, с разбитым сердцем, удивляется тому, как он вообще смог убедить себя, что не подвержен этому самому фундаментальному человеческому опыту. Каким же высокомерным он был, думая, что сможет выдержать тихую революцию твоей улыбки, нежное бунтарство твоего смеха, и абсолютный государственный переворот, когда он просыпается рядом с тобой и впервые чувствует, что нашел то, что искал, даже не подозревая об этом. Тэхён улыбается. — Покажи ей, что тебе не все равно. Покажи ей, что ты хочешь ее, несмотря ни на что. Он сможет это сделать, думает Чонгук. Это все, чего он когда-либо отчаянно желал.

***

Он что, какой-то ботаник? Возможно, так и есть. В конце концов, он провел всю ночь, готовя брауни и маффины, вместе с Чимином и Тэхёном, и после нескольких подгоревших партий и криков они наконец добились идеального результата. Все идеально — ванильная глазурь, брауни с зефиром, шоколадные маффины, похожие на те, что он обычно крал, — все, что, как он знает, утолит твою тягу к сладкому, особенно в понедельник. Чонгук хорошо знает твой график работы. Он никогда не заучивал его наизусть, но примерно представляет, где ты будешь находиться в офисе. Понедельники — твои самые загруженные дни. Около десяти утра у тебя совещание с Чэвон, а затем весь день — сплошная суета. Он надеется застать тебя перед уходом. Примерно в 16:45, на случай, если после рабочего дня у тебя запланирована встреча с Наён и Джихё. Чонгук не хочет отнимать у тебя слишком много времени, если ты собираешься его отвернуть. Он не может не уловить иронию в том, что после нескольких лет активного избегания всего, что хоть как-то намекает на эмоциональную близость, теперь он готовиться к тому, что можно описать только как «Большой глупый романтический жест». Чон Чонгук, который однажды притворялся спящим около сорока пяти минут, когда очередная девушка после секса начала рассуждать о том, куда ведут их отношения, теперь репетирует речь о своих чувствах перед зеркалом в офисном туалете. Он никогда в жизни не чувствовал себя таким нелепым. С каждым часом его ладони все больше покрываются потом, сердце бешено колотится в груди. Каждый час доводит его нервную систему до исступления. Неизбежно его вызывают на совещание по поводу несоответствия расходов после недавней поездки сотрудников в Японию. Ему приходится пять раз объяснять, что он на самом деле очень занят — хотя его рабочий календарь на день свободен — и что он не может просто так отлучаться на новые совещания. Но его начальнику Уёну все равно. Он буквально затаскивает его в конференц-зал, усаживая вспотевшего Чонгука вместе с остальной командой аудита, и они вместе начинают просматривать чеки в поисках расхождений. Это его худший кошмар наяву. Он в десятый раз смотрит на часы. 16:40. Ладно, без паники. Все в порядке. Он просто извинится, чтобы отлучиться в уборную на очень долгое время, а затем прокрадется к твоему отделу, чтобы убедиться, что ты все еще там. Когда же Уён наконец заткнется? Его нога так сильно подпрыгивает под столом, что он уверен — это можно измерить по шкале Рихтера. — Помните, ребята, мы ищем любые личные расходы, связанные с поездкой на прошлой неделе, — снова объявляет Уён. Чонгук хочет раствориться в воздухе. Ему нужно скорректировать свой план. Все идет совсем не так, как он надеялся. — Эй, Уён? — Чонгук резко вскакивает, кровь прилевает к его голове, когда стул ударяется о стену. На секунду у него начинается кружиться голова. — Мне срочно нужно в туалет. — Конечно, конечно, — отмахивается Уён. — Через десять минут. Когда мы закончим. Мы все хотим уйти пораньше, Чонгук. Чонгук на мгновение задумывается о последствиях того, что он может ударить своего начальника. Решает это не делать. Еле-еле. Уён может считать себя счастливчиком. 16:50. Он сейчас умрет. Может быть, это карма за всех женщин, которых он обидел. Его нога уже начала неметь от тряски. Конфеты в его кармане, наверное, слиплись в один огромный комок, подобно тому как его тревога и нетерпение слились в одно чувство, которое он даже не может описать. Отчаянная тревога? Нетерпение? Что бы это ни было, оно вызывает у него изжогу. Уён нависает над плечами коллег, просматривающих целые горы квитанций и чеков. Вот и все. Вот так он и умрет. Не от старости, болезни или несчастного случая, а просто медленно растворившись в конференц-зале, пока Уён объясняет, как много лишнего позволила себе команда продаж во время поездки в Японию. Каждая прошедшая минута кажется преступно короткой. Чонгук с головой погружается в работу, лишь бы закончить быстрее, и к тому времени, как он снова поднимает глаза, его сердце уходит в пятки. 17:20. Не может быть, что ты все еще в офисе. Обычно ты уходишь ровно в пять, как и все нормальные работники. — И, кажется, на этом все! — наконец объявляет Уён, радостно закрывая ноутбук. — Я пришлю отчет со всеми обнаруженными несоответствиями. Есть вопросы? Да. Как один человек может высосать всю надежду и радость из целой комнаты? Это суперспособность с которой ты родился, или тебе пришлось ее специально развивать? — Вопросов нет. — Торопливо отвечает Чонгук, уже вставая и собирая свои вещи со скоростью заключенного, бросающегося в бегство. Он выскакивает из конференц-зала вместе с остальными коллегами, словно им выстрелили из пушки. В офисе пусто, совершенно безлюдно, за исключением уборщика, который, к слову, тоже собирается уйти. Он медленно подходит к твоему столу, зная, что там никого нет, но все равно желая это увидеть. Подтверждение его грандиозного провала. И действительно, твое кресло аккуратно задвинуто под стол. Ноутбука нет. Маленькое растение, которое стоит в самом углу рабочего пространства, тихонько стоит — единственный свидетель его уныния. Вздыхая, он возвращается к своему столу. Завтра будет новый день и он вполне может попытать удачу снова, но по какой-то причине ему кажется, что он должен был сделать это сегодня. Как будто ему нужно добраться до тебя раньше всех, как будто Вселенная вот-вот вырвет тебя у него из рук. Чонгук не хочет терять ни минуты, боясь потерять тебя. Только не снова. Он толкает дверь в отдел аудита, глядя себе под ноги и бормоча ругательства. Неудачник. Он самый неудачливый неудачник в Корее. Честно говоря, к черту Чон Уёна за то, что заставил его задержаться допоздна… — Это… для меня? Ты стоишь там — правда стоишь там, а не всплываешь каким-то глупым плодом его воображения, — в пальто, с сумкой на плече, вопросительно приподняв брови, и указываешь на гору сладостей на его столе. Он с благоговением наблюдает, как твои глаза бегают по всем сладостям, останавливаясь на стопке домашних маффинов, прежде чем снова посмотреть на него в ожидании. — Я… ты… я думал, ты ушла, — запинается он. — Нет, я… э-э… — Ты теребишь ремешок своей сумки. — Я искала тебя. У него сердце вот-вот разорвется. — Меня? Ты тихо отвечаешь: — Я хотела поговорить. Если ты не против? — Да, я не против, — спешит с ответом он. — Я люблю говорить. Я хочу поговорить. Ему конец. — Хорошо, — хихикаешь ты, заправляя прядь волос за ухо. Ему хочется протянуть руку и сделать это за тебя. — Я хотела извиниться за… все. Я не думаю, что ты бабник. Я так же не думаю, что ты какой-то идиот, которого интересует только секс. Его утешает тот факт, что ты, кажется, запинаешься, пытаясь подобрать нужные слова. — Тебе не нужно извиняться. — Он делает шаг вперед. — Пожалуйста, не извиняйся. Я идиот. Чертов идиот. Вот почему мой стол завален десертами на десять тысяч калорий, но… В твоих глазах наворачиваются слезы, и этот дурацкий орган его груди сжимается. — Чонгук… — Позволь мне просто сказать это. Пожалуйста. — Его голос почти срывается. — На лестнице, когда ты спросила, хочу ли я чего-то серьезного, я застыл. Дело не в том, что я не знал ответа. Знал… просто… я никогда раньше не хотел этого ни с кем. Мои родители женаты уже целую вечность, но я ни разу не видел их счастливыми. Я поклялся себе, что никогда не сделаю того же с кем-то. — Чонгук… Он не может остановится, слова душат его. — Но я не такой, как мои родители. Когда ты спросила, чего я хочу, я не смог ответить, потому что был в ужасе. В ужасе от мысли, что испорчу тебе жизнь, а ты заслуживаешь всего самого лучшего в этом гребанном мире, кексик. — Хватит, — наконец выдавливаешь ты из себя, и одинокая слеза скатывается по щеке. Он замирает на месте. Чёрт. Может, он сказал слишком много. Наверное, ему не стоило говорить о своих родителях. Твои руки переплетаются, словно ты обнимаешь сама себя. — Это моя вина. Я даже не дала тебе ответить тогда, потому что испугалась. Я всю жизнь только и ждала, что кто-то выберет меня, и в тот момент, когда я подумала, что ты этого не сделаешь, я убежала. Во рту внезапно становится суше, чем в пустыне. Он пытается собраться с мыслями, подобрать слова, но в голове пусто. — Когда я услышала твой разговор по телефону… — Погоди, — отчаянно перебивает он, голова идет кругом. — Ты слышала не весь разговор. Я говорил о другой девушке, с которой он меня познакомил. Мы переспали, наверное, за неделю до нашего свидания, и он хотел убедиться, что все на самом деле кончено, прежде чем я начну с тобой какие-то отношения. Я понимаю, что звучит это, как самое тупое оправдание на свете, но я клянусь тебе. Клянусь, я бы никогда не сказал о тебе ничего плохого или о той ночи, потому что тогда я впервые почувствовал себя живым. — Это не имеет значения. Отлично. Как же это, блядь, потрясающе. Это явно его карма. Ты проделала весь этот путь, чтобы сказать ему, что прощаешь его и хочешь остаться друзьями, и ничего больше. А потом он получит лекцию о безопасном сексе и дружбе. Ты выдыхаешь с дрожью в голосе. — Это не имеет значения, потому что мне следовало спросить тебя напрямую, а не строить догадки. Мне следовало поверить, что человек, который спас меня от пчел, запомнил вкус моего любимого мороженого и смотрел на меня так, будто я была единственной в комнате, может действительно искренне заботиться обо мне. Он не знает, что сказать, поэтому позволяет тебе продолжать, позволяет тебе изливать частички себя на этот офисный ковер. — Я хочу тебя. Я хочу тебя, даже если ты меня раздражаешь. Я хочу тебя, даже несмотря на то, что ты воруешь мои маффины. Я хочу тебя, даже несмотря на то, что ты заставил меня почувствовать то, что я поклялась больше никогда не чувствовать. Я просто хочу тебя, по-настоящему. При упоминании маффинов он смеется. Ты правда думала, что он воровал их тебе назло? Чонгук считал очевидным то, что он ворует твои пирожные, чтобы привлечь твое внимание. — Кексик. — Он делает несколько неуверенных шагов вперед, переставляя ноги одну за другой, пока не оказывается достаточно близко, чтобы увидеть звезды в твоих глазах. — Я сходил по тебе с ума. Мне не нужны были выходные, чтобы понять это. Я знал это уже несколько месяцев. По твоему лицу расплывается широкая глуповатая улыбка. Он смотрит на тебя. По-настоящему вглядывается в каждую твою частичку. Без колебаний, сомнений и страхов он говорит: — Я хочу чего-то серьезного. Я хочу ходить с тобой на настоящие свидания. Я хочу познакомиться с твоими друзьями как положено, не как твой фальшивый парень, а как твой настоящий. Я хочу просыпаться рядом с тобой и не притворяться, что это какая-то показуха. Я хочу… черт, я правда хочу всего этого. Его руки обхватывают твоё лицо, большие пальцы стирают нескончаемый поток слез. — Я потрачу много времени, чтобы доказать, что чего-то стою. Ты не второй или третий вариант. Ты мой единственный выбор. И он знает, что сказал что-то очень важное для тебя, потому что твой взгляд смягчается, а его сердце тает и превращается в лужицу. — Спасибо, Чонгук. — Ты смотришь на него снизу вверх, губы дрожат. — Пока не за что, — усмехается он, возбужденный и раскрепощенный. — Когда попробуешь то, что я для тебя приготовил, ты можешь возненавидеть меня навсегда. — Это самое приятное, что когда-либо для меня делали. — Ты улыбаешься. — И к тому же, что угодно лучше, чем то, что ты воруешь мои сладости. И вот вы уже смеетесь, прижавшись лбами, и слезы смешиваются со смехом. Это так неряшливо, так неидеально и так по-настоящему. Как будто офис растворяется в фоновом шуме, как будто на этой земле остались только вы двое. За исключением… стоп. Офиса. Очень публичного корпоративного офиса, где работают люди. Где он работает. Где ты работаешь. Чонгук внезапно остро осознает, что он, на самом деле, не главный герой фанфика от dreamersparacosm, а реальный сотрудник настоящей компании с отделом кадров и довольно строгой политикой в отношении публичных проявлений чувств, которая была введена после инцидента на рождественской вечеринке в 2022 году (к которому, к слову, он не имел никакого отношения, не смотря на слухи об обратном). Ладно. С последствиями он разберется позже. — Можно тебя поцеловать? Прямо как в тех дурацких романтических комедиях, от которых он всегда закатывал глаза, но которые теперь он находит более глубокими по смыслу. Ты встаешь на цыпочки, обнимаешь его за шею, заливаешься хриплым смехом и сияешь от радости, а затем говоришь: — Думаю, я очень, очень разозлюсь, если ты этого не сделаешь.

***

Это реально. Это не плод твоего воображения и не какая-то изощренная шутка, разыгранная Наён и Джихё в их тщетных попытках возродить твою личную жизнь. Этот поцелуй с Чонгуком чертовски реален. Он разбивает вдребезги все твои фантазии. Не потому, что в нем чего-то не хватает, а потому что реальность превосходит воображение так, как ты и представить себе не могла. Его большие теплые руки держат в ладонях твоё лицо, а мягкие губы плотно прижимаются к твоим. Он целует так, будто боится, что ты передумаешь, — немного нерешительно, немного отчаянно. Боже, как он нервничает. Чон Чонгук, офисный сердцеед, на самом деле нервничает из-за поцелуя с тобой. Это придает тебе смелости. Ты поднимаешь руку, запускаешь пальцы в его волосы и притягиваешь ближе к себе. Чувствуешь, как его тепло проникает в твое тело, как он отчаянно прижимается. Чонгук издает тихий стон, вырвавшийся откуда-то из глубины горла — то ли от удивления, то ли от облегчения, — и в этот момент что-то меняется. Он растворяется в тебе, или, может быть, ты растворяешься в нем. Трудно сказать где заканчиваешься ты и начинается он. На вкус он как фруктовый мармелад, как одна из сладостей, которые хранят в шкафчике с закусками. Спина ударяется о край стола, и стопка бумаг разлетается по полу. Чонгук прижимается к тебе носом, ты смеешься ему в губы, и почему-то от этого все становится еще лучше. Реальнее. Это не какая-то фантазия — это Чонгук, с его сочными губами, сладкими, как конфетка, ртом и руками, которые ласкают твои щеки. — Погоди. — Он ненадолго отстраняется, его ладони все еще нежно поглаживают твои щеки. На мгновение твое сердце замирает, но затем он смотрит на тебя с таким обожанием, что ты невольно вслушиваешься в его последующие слова. — Как думаешь, здесь еще кто-нибудь есть? Ты переводишь взгляд на часы за его спиной. — Уже почти шесть. Наверное, нет. — Хм, — тихонько мурлычет он, еще раз нежно прижимаясь к твоим губам. — Пойдем со мной, кексик. — Что за… Он хватает тебя за запястье и тащит по коридору. Здесь так тихо, что можно услышать, как падает булавка, — все сотрудники ушли так быстро. Люди в Choi Industries обычно поспешно покидают свои рабочие места, и ты никогда еще не чувствовала себя такой благодарной из-за этого. — Чонгук… Прежде чем ты успеваешь вымолвить еще хоть слово, он затаскивает тебя в помещение. Похоже, это кабинет генерального директора, но ты не уверена точно. Тебя перестало волновать многое из того, что не касается Чонгука. Но тут твой взгляд падает на рабочий стол… на табличку с именем. Какого хрена? Чон Уён, директор по внутреннему аудиту. — Погоди, Чонгук! Это кабинет твоего начальника! — Глаза расширяются от паники. — Нам нельзя здесь находиться. — Не волнуйся, — бормочет он, обхватывая тебя своими крепкими руками и отводя назад, пока твоя спина не упирается в полированный стол из красного дерева. — Но… Его губы впиваются в твои, заглушая последние протесты. Руки обхватывают твою талию, и одним плавным движением он поднимает тебя на стол, так что бумаги разлетаются в разные стороны. — Чонгук, — пытаешься ты сказать между поцелуями, но его имя вырывается как стон. — Это правда… ах… плохая идея. Его губы скользят по твоей челюсти, по шее, рука оттягивает твою голову назад. Чёрт. А может и нет. — Все хорошо, —подтверждает он, касаясь твоей кожи, и от вибрации его голоса по телу пробегают мурашки. — Он мне кое-что должен. Чонгук закидывает твою ногу себе на талию, раздвигая бедра до тех пор, пока не может просунуть пальцы под край юбки, пока не может прикоснуться ими к мокрому кружеву твоего белья, чтобы почувствовать влажность. Ты инстинктивно ахаешь, поддаешься вперед, ногти впиваются в деревянную поверхность стола. — Скучал по тебе, детка, — говорит Чонгук, его голос становится хриплым. Он звучит как опьяненный. Он медленно отодвигает ткань нижнего белья, собирая возбуждение на палец. Затем он убирает его, поправляет юбку, и подносит палец к губам, облизывая и посасывая. — На вкус такая же сладкая, как всегда. Ты вот-вот упадешь в обморок. Чёрт, ты прямо сейчас потеряешь сознание. С трудом сглотнув, ты инстинктивно раздвигаешь перед ним ноги, умоляя и подчиняясь. Его бицепсы обхватывают твоё тело, и он каким-то образом притягивает тебя ближе, как будто там вообще оставалось еще хоть какое-то пространство между вами. Он раздвигает твои ноги еще шире и задирает юбку до талии. Его голодные темные глаза скользят по белому кружеву твоего нижнего белья. Слава Богу, не ты надела свои выцветшие хлопковые трусики с мультяшными авокадо и резинкой, которая растянулась еще пол года назад. Он теребит край, дразня. Ты прикусываешь нижнюю губу, сдерживая стоны в попытке скрыть свое отчаяние. Он наклоняется ближе, чтобы провести губами по изгибу шеи, и ты тянешься к его прикосновениям, к нему самому. — М-м-м… блядь… Его рука опускается все ниже и ниже, за пояс трусиков, он прижимает ладонь к твоим влажным половым губам, позволяя ей неподвижно оставаться так какое-то время, пока твои бедра практически не начинают дрожать. Постепенно его указательный палец уверенно находит клитор, медленно и мучительно поглаживая чувствительный бугорок круговыми движениями. — Ч-чёрт, Чонгук… Его голос хриплый, не громче шёпота: — Я хочу, чтобы ты встала и склонилась над столом. Я хочу видеть тебя. Всю тебя. Обжигающая волна проносится от кончиков ушей до самой груди. У тебя перехватывает дыхание, сердце замирает где-то внутри. В его тихом, властном голосе есть что-то такое, что заставляет пульс практически отплясывать чечетку. Уверенный в себе Чонгук вернулся, но преобразился — его обычная самоуверенность теперь направлена на нечто гораздо более опьяняющее, чем обычная бравада на рабочем месте. Его взгляд прикован к твоему, темный и пристальный. Он ждет твоего ответа. Он не давит, не предполагает, а надеется. Жар разливается по всему телу. — Я…чёрт… кто-нибудь может в-войти и… — И что? — дразнит он, убирая прядь волос с твоего лица. — И увидеть, как ты склоняешься над столом, а я зарываюсь лицом в твою киску? Да, именно это. Именно это. Ты соскальзываешь со стола на дрожащих ногах, разворачиваешься и прижимаешь ладони к прохладной поверхности. Грудь упирается в стол, спина выгибается, когда ты принимаешь ту позу, о которой он просил. Пальцы сжимают дальний край стола, чтобы зафиксировать положение. — Красавица, — шепчет он тебе на ухо, и ты чувствуешь, как тепло его тела исчезает, а руки скользят вниз по твоей талии к подолу юбки. Одним резким движением он задирает ткань еще выше, собирая её в складки на талии. Ноги дрожат, ступни с трудом удерживаются на полу. Ты чувствуешь себя такой открытой, такой беззащитной, но это скорее придает сил, чем пугает. В глубине живота сжимается тугой горячий комок желания. — Я, блядь, обожаю эту киску, — тихо говорит он, прикасаясь к коже ягодиц, и тебе не нужно оглядываться, чтобы понять, что он стоит на коленях. Но потом ты решаешь, что один взгляд на него не повредит, и когда ты выгибаешь шею и видишь его, чувствуешь как внутри все сжимается. Он стоит на коленях, обхватив руками твои ягодицы и ощупывая нежную кожу. Всё это так непристойно. Выражение его лица, пошлые слова, слетающие с его губ, ноющая влажность, скопившаяся на твоем белье. Чонгук смотрит на тебя с легкой улыбкой. — Ты даже не представляешь, как много я о тебе думаю, кексик. Я думаю о том, как красиво мой член смотрелся бы у тебя во рту. Я думаю о том, как приятно ощущать твою тугую киску вокруг себя. Я думаю об этом весь день. У тебя пересыхает во рту, слова не идут на ум, кроме одного глупого вопроса. — Правда? — Да, детка. — Он мучительно медленно стягивает трусики до лодыжек, и они падают к твоим пяткам. Ты переставляешь ноги, чтобы отбросить их в сторону, и ощущение его пальцев, сдавливающих кожу вокруг лодыжек, сбивает дыхание. Он целует нежную кожу. Один раз, второй. — Такая красивая. Прохладный воздух окутывает твое лоно, и Чонгук раздвигает ягодицы, чтобы получить идеальный вид на твои блестящие складочки. А затем он наклоняется, тебе приходится напрячься, вцепиться в стол, как за спасательный круг, но ты все равно не готова к тому, как его теплый язык скользит по твоим складочкам. — Чёрт, — ругаешься ты, отталкивая его лицо бедрами. Кончики его пальцев впиваются в мягкую кожу ягодиц, сжимая кожу, несомненно и беззастенчиво оставляя следы. — Всегда такая сладкая на вкус, кексик. — Еще одно медленное движение языка. Ты поддаешься ему навстречу, ноги дрожат даже от малейшего его прикосновения. Ты чувствуешь прохладу его пирсинга на своем клиторе, а затем он буквально ныряет в тебя. Как изголодавшийся мужчина. Как будто он никогда в жизни не пробовал ничего вкуснее. — О-о Боже мой, — громко стонешь ты, уже не заботясь о том, что кто-то может услышать или увидеть вас двоих. Тебя могут уволить завтра, но оно того стоит. Он проводит языком широкую полоску от клитора до входа, собирая как можно больше твоего возбуждения, вылизывая дочиста. Его губы обхватывают клитор, он посасывает чувствительный бугорок, а затем проводит по нему языком. Чёрт возьми, если он будет продолжать в том же духе больше пяти минут, то ты кончишь до смешного быстро. Ты не можешь перестать извиваться в его объятиях, не можешь перестать тереться о его лицо, желая большего. Его язык скользит вверх и вниз по твоим складочкам, нос постоянно касается клитора, чрезмерно стимулируя все твое тело. Стоны эхом разносятся по кабинету вместе со звуками, которые издает язык Чонгука, облизывающего тебя. Он на мгновение отстраняется, и ты задыхаешься от внезапности, прежде чем он произносит: — Блядь, ты восхитительна на вкус, детка. Я мог бы вылизывать тебя весь день. А потом он действительно приступает к делу, и твое тело не успевает осознать его слова или то, насколько сильно они тебя возбуждают. Ты только успеваешь почувствовать, как его язык проникает в тебя, нос ласкает клитор, а ноги раздвигаются все шире и шире. Ты чувствуешь, как влага стекает по внутренней стороне бедер, в мышцах нет ни капли напряжения, тело превращается в жидкую кашицу. Его язык постепенно наращивает темп, и ты заглушаешь свои стоны, прижимая ладонь к губам. Ты не можешь этого вынести, это так хорошо, так хорошо, так… Ты поворачиваешься, чтобы встретиться с ним взглядом, и не можешь сдержать стон вырвавшийся наружу. Ты стонешь так громко, что стенки влагалища сжимаются вокруг его языка. Одна рука отрывается от мертвой хватки твоих ягодиц, чтобы он мог ловко ввести палец внутрь. Тело настолько податливое, такое жаждущее, что оно не оказывает особо сопротивления. Он легко скользит внутрь, загибает его, подстраивая свои движения с ритмом движений языка на клиторе. Способность произносить хоть какие-то внятные слова покидает твое тело, как и мозг, который отключает синхронизацию со всем остальным организмом. Когда тебе все же удается издать хоть какой-то звук, — он едва напоминает твой привычный голос, — хриплый и прерывистый, словно кто-то чужой использует твои голосовые связки. А потом он вводит еще один палец, и ты чувствуешь растяжение, колени подгибаются, упираясь в деревянную стенку стола, но Чонгук держит тебя прямо на месте, как всегда. Он держит твое тело и следит за тем, чтобы ты не упала. Слегка сжимает твою попку. — Скажи мне, кексик. Скажи мне, что ты чувствуешь? — Мммм… — стонешь ты, отчаянно пытаясь заставить свой мозг работать. — Мне так хорошо. Чонгук, пожалуйста, не останавливайся… Твоя киска хлюпает при каждом движении его пальцев, и он так близко, чтобы собрать все до последней капли, ничего не упустив. Он стонет прямо в твой клитор, и от этой вибрации бедра выгибаются назад. Чонгук стонет так, будто наслаждается этим. Ты никогда раньше такого не испытывала, ни один мужчина в твоей жизни не получал столько удовольствия, пробуя тебя на вкус. Для него это не обязанность. Он вылизывает тебя так, будто это его божественное право. — Кончишь для меня, кексик? Позволишь мне снова тебя попробовать? — Его горячее дыхание касается твоего лона, пальцы проникают в то место, которое, как тебе казалось, можешь найти только ты. Твои стенки сжимаются вокруг его пальцев и он стонет от этого ощущения. Ты больше всего на свете хочешь кончить для него. Все твое существо жаждет быть ближе к нему, позволить ему почувствовать тебя. Твое тело дрожит, пока ты пытаешься удержаться в одном положении на столе. — Чёрт, чёрт, я так близко, вот так, детка. И это ласковое прозвище словно пробуждает в нем что-то, его язык снова касается твоего клитора, и он доводит тебя до предела. — Кончи для меня, детка. Дай мне это попробовать. — Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста, — повторяешь ты, как будто есть хоть малейшая вероятность того, что он может остановиться. Ноги бесконтрольно дрожат, ты больше не можешь стоять в одном положении, колени подкашиваются. Завтра на твоей заднице будут синяки от того, как глубоко он впивается пальцами в кожу, чтобы удержать тебя на месте. Разум распадается на целый калейдоскоп ощущений. Края зрения размываются, кабинет начинает кружиться. Ты не слышишь, как громко стонешь, и тебе все равно. Кажется, это длится целую вечность. Он не останавливается, не сбавляет темп, Чонгук трахает тебя своим языком на протяжении всего этого времени, высасывая каждую каплю твоего оргазма. Он продолжает, пока ты не начинаешь обессиленно отталкивать его ногой, чтобы остановить покалывание от чрезмерной стимуляции. Ты резко оборачиваешься, сжимаешь ноги и падаешь на пол, на колени, целуя его и задыхаясь. Он чуть не падает назад от такого напора. Ты чувствуешь свой вкус на его губах и языке, соленый и сладкий, но под ним все еще чувствуется знакомый привкус его самого. — Ты мне нравишься, — ты делаешь паузу, чтобы поцеловать его еще раз. — Так сильно. — Еще один поцелуй. — Так. — Поцелуй. — Сильно. Ты продолжаешь прижиматься к нему губами, пока он не краснеет. Багровый румянец ползет вверх по его шее. Это очаровательно, учитывая обстоятельства. — М-м-м, — стонет он тебе в губы. Чонгук помогает тебе подняться, прижимая твою поясницу к столу, чтобы ты не упала. Ты все еще в полубессознательном состоянии, но чувствуешь его твердый член, прижатый к твоей внутренней стороне бедра. Без каких-либо прелюдий ты обхватываешь его рукой сквозь джинсы, и он тихонько стонет, едва шевеля губами. — Мы не обязаны, если ты не хочешь… — Нет, я хочу. — Ты ласкаешь его, наблюдая, как его глаза темнеют. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул, Чонгук. — Прямо здесь, кексик? — спрашивает он, приподняв брови, как будто это самая безумная идея на свете. Как будто он не провел последние десять минут за тем, что ласкал тебя языком на этом самом столе. — Ну… — Ты расстегиваешь его ремень, не сводя с него глаз, и мучительно медленно теребишь молнию на джинсах. — Ты сказал, что Уён тебе что-то должен… или что-то в этом роде? — Я так и сказал. — Его губы изгибаются в ухмылке и ты понимаешь, что он у тебя в руках. — Хм, — тихонько напеваешь ты, прежде чем встать на цыпочки и прижаться к нему с влажным, неторопливым поцелуем. Ты все еще чувствуешь свой вкус на его губах. Он, как всегда, поддается, а потом помогает тебе спустить его джинсы, ровно настолько, чтобы стянуть боксеры, и его твердый член шлепает по животу. Раздражает, как быстро у тебя начинают течь слюни от его размера, от предвкушения того, как он заполнит тебя, как в прошлый раз. Останавливаться — это последнее, чего ты хочешь. Ты просто хочешь, чтобы он был в тебе, ты уже испытала это однажды, и теперь ты жадна до того, о чем написано в Библии. Чонгук несколько раз поглаживает себя, попутно оставляя маленькие поцелуи на твоей щеке. Он выглядит так соблазнительно: его бицепсы напряжены, татуированные пальцы медленно и уверенно скользят по члену, с которого капает предэякулят. — Повернись, детка. Ты надуваешь губы. — Но я хочу тебя видеть. Он мрачно усмехается. — Ты увидишь. Но я хочу посмотреть, как мой член входит в тебя. Отлично сыграно. Он хватает тебя за бедра, приподнимает над столом и разворачивает так, чтобы твоя задница была обращена к нему, приподнятая в воздухе, пока твои руки цепляются за край стола. Чонгук собирает твою влагу головкой члена, размазывая ее, и твой взор мгновенно затуманивается так, что тебе приходится сжать руки мертвой хваткой, чтобы не упасть. — Блядь, ты всегда такая мокрая. — Бормочет он себе под нос, внимательно наблюдая за своими действиями. — Это все из-за тебя, — шепчешь ты в ответ, и в награду получаешь еще один нежный поцелуй в губы, прежде чем он начинает входить в тебя до конца. Растяжение невыносимо приятно, твой рот приоткрыт, и из самой глубины души вырывается очередной стон. Кажется, что это никогда не закончится, ведь ему требуется столько времени, чтобы войти в тебя до упора, растягивая твои стенки сильнее, чем в прошлый раз. — Я скучал по этой тугой киске, — выдыхает он. — Как же приятно снова быть в тебе. Все, что ты можешь сделать, — это жадно кивать, как болванчик, ощущая каждый сантиметр его члена, пока он осыпает тебя похвалами. Все твое тело напрягается, а затем расслабляется в тот момент, когда он входит до конца. — Я… так переполнена, — выдавливаешь ты, и чувствуешь, как его член внутри несколько раз дергается. — Да? — Он начинает выходить из тебя, прежде чем снова войти. Коварно медленно, и с твоих губ слетают многочисленные ругательства. Стол двигается вперед на один, два дюйма с каждым сильным толчком, его руки оставляют синяки на твоих бедрах. Ты слышишь скрип ножек стола, шлепки кожи о кожу и его тихие стоны позади, льстящие твоему самолюбию. — Самая красивая киска, что у меня была, кексик. Теперь вся моя, да? Чонгук входит резче, глубже трахая тебя с такой силой, что грязные звуки разносятся по всему кабинету, эхом отдаваясь от стен и в твоей груди. — Чонгук, пожалуйста, только не… — Не собираюсь останавливаться, — стонет он. — Ты такая тугая и влажная, чёрт возьми. Блядь. Он раздвигает твои ягодицы, наблюдая, как его член скользит внутрь и наружу, как твои соки покрывают его член с каждым толчком. Ты хочешь его видеть, тебе нужно его видеть, но твое тело неподвижно и лишь изгибается под его прикосновениями. Он наклоняется, чтобы поцеловать тебя, убирая одну руку с твоих ягодиц и обхватив за челюсть, поворачивая к себе. Это беспорядочный поцелуй, зубы сталкиваются, а губы едва касаются друг друга. А затем он отстраняется, заставляя тебя вздрогнуть, когда оттягивает твои волосы назад и входит в тебя с такой скоростью, что перед глазами все плывет. Это просто невероятно, честно говоря. Как же это приятно. Как сильно ты его хочешь. Как будто каждый нерв в твоем теле искрит, как будто кто-то зажег спичку и бросил ее прямо в твою кровь. Словно в тумане ты думаешь: Это так несправедливо. Никому не должно быть позволено быть настолько хорошим в чем-то. И прежде чем ты успеваешь кончить, прежде чем мышцы влагалища начинают сокращаться вокруг его члена, он разворачивает тебя и жадно впивается в губы. Чонгук снова укладывает тебя на стол, широко раздвигая твои ноги, и без всяких прелюдий резко входит в тебя. — Чонгук… — ты со стоном откидываешь голову назад, пытаясь удержаться. Теперь ты видишь его — видишь как его волосы падают на лоб при каждом движении, как закатаны рукава рубашки и, благодаря этому видно, как напрягаются его вены на руках, как его член входит и выходит из тебя с такой легкостью, что это просто смешно. — Знаешь, как часто я думаю о… о том, как красиво выглядит твоя киска с моим членом внутри? — бормочет он тебе в губы, поднимая глаза. Ты качаешь головой. Нет, ты не знаешь и хочешь, чтобы он рассказал тебе, хочешь знать, что он нуждается в тебе так же сильно, как ты в нем. Он закидывает твою ногу себе на талию, меняя угол наклона, чтобы дотянуться большим пальцем до твоего набухшего клитора. — Всё время, детка. Никто и никогда не доставлял тебе такого удовольствия, никто не удовлетворял тебя так, как я, да? Ты даже толком не понимаешь, что говоришь в ответ, твоя речь — бессвязный набор звуков, пока ты балансируешь на грани оргазма, перевозбужденная тем, как глубоко он внутри тебя. Твои стенки все сильнее сжимаются вокруг него. Ты невероятно близка к оргазму, мозг пытается уцепиться хоть за какую-то мысль. Ты не можешь думать, не можешь дышать, не можешь ничего делать, кроме как издавать нечленораздельные звуки и молиться, чтобы не расплакаться. Тебе кажется, что ты повторяешь пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Чонгук, и он слишком близко, чтобы подхватить тебя, шепчет тебе в губы: — Кончи для меня. Я хочу это почувствовать. Будь хорошей девочкой для меня. Ты не хочешь быть ничьей хорошей девочкой. Но в ту секунду как он это говорит, твое тело решает предать тебя, словно оно только и жаждало этого момента, чтобы унизить тебя. Стенки влагалища сжимаются вокруг его члена так сильно, что это почти комично — мол, отлично, как раз вовремя, похоже, у феминизма сегодня выходной. А потом ты исчезаешь — все мысли стерты, все попытки контролировать ситуацию растворяются в воздухе. Он впивается зубами в твою шею, облизывает и посасывает кожу, пробуя на вкус твой ванильный парфюм. Твои ногти впиваются в его руки, ноги дрожат под его хваткой. Рот приоткрывается, но ты не можешь произнести ни звука — его имя, наполовину сформированное, проглатывается потоком воздуха. — Детка, я сейчас кончу, — говорит он, глядя вниз на то, как твои соки покрывают каждый сантиметр его члена, обильно вытекая из тебя. Это зрелище нечестивое, и ты чувствуешь, как его член начинает дергаться внутри тебя. Ты чувствуешь, как сжимается твоя киска, как ты высасываешь из него сперму, и он изо всех сил, из последних сил старается сдержаться, но он обречен с той секунды, как ты говоришь: — Пожалуйста, кончи в меня, Чонгук. Я хочу почувствовать это. Пожалуйста? Как он вообще может сказать «нет» этому? — Чёрт, блядь, я кончаю, кексик, — его тело напрягается, а хватка на твоих бедрах становится болезненной. Его рот открывается, челюсть отвисает, с губ срываются стоны. Его член пульсирует внутри, пока он изливает в тебя всю свою теплую сперму, и твое сердце согревается от того, как она наполняет тебя до краев. Ноги обвиваются вокруг талии Чонгука, удерживая его внутри как можно дольше, даже после того, как он переводит дыхание и проводит рукой по своим непослушным волосам. Его голова падает тебе на плечо, член внутри постепенно становится мягче, но он все еще там. — Чёрт возьми. В твоей киске, наверное, есть какая-то магия или что-то в этом роде. Ты хихикаешь. Это по-глупому льстит, он говорит так, будто ты специально варила какие-то зелья на кухне. На мгновение вы оба приходите в себя, просто слушая размеренный ритм сердцебиения друг друга. Его лоб упирается тебе в плечо, дыхание согревает кожу, и тебя поражает то, как что-то может быть одновременно таким грандиозным и таким естественным. Словно ваши тела вели этот разговор задолго до того, как кто-то из вас осмелился вообще признаться. Когда он наконец выходит из тебя, то делает это мучительно медленно, и ты ахаешь от этого ощущения. Он слегка наклоняется, раздвигает твои складочки и заглядывает внутрь. Конечно же, его сперма лениво вытекает из тебя, и он начинает целовать тебя с еще большей страстью. — Мне нравится, когда ты моя. Сердце трепещет в груди, рука обхватывает его лицо. Когда ты приходишь в себя, реальность постепенно проникает обратно в сознание — офис, стол, абсурдность того, что вы только что сделали, — и ты, на удивление, тихонько смеешься. — Что смешного? — спрашивает Чонгук, нахмурив брови. — Ничего, — отвечаешь ты. — Но, может быть, всё. Мы. Кто бы мог подумать? Его взгляд встречается с твоим, смягчаясь, как всегда, когда он смотрит на тебя. — Я. Дольше, чем ты думаешь. От того, с какой гордость Чонгук заявляет о своих чувствах, у тебя перехватывает дыхание. Все это время ты думала, что защищаешь себя, но, возможно, вы оба просто прятались от одного и того же страха — страха желать чего-то настоящего, чего-то что может причинить боль, если потеряешь. Но некоторые риски стоят того. С некоторыми страхами стоит встретиться лицом к лицу. Возможность быть с Чонгуком перевешивает все «а что, если», которые раньше заставляли тебя убегать. Ты проводишь кончиком пальца по линии его челюсти, все еще удивляясь, что можешь вот так его касаться. — Оно того стоило, — бормочешь ты. Он берет твою руку, поворачивает ее и прижимается поцелуем к ладони, словно говоря — это твоё. От осознания тебя переполняет теплом. Ты не чей-то запасной или удобный вариант. Ты его первый выбор — возможно, даже единственный, если судить по тому, как он на тебя смотрит. Поэтому ты спрашиваешь: — Чем займешься потом? Его брови хмурятся в очаровательном недоумении. — Ничем, а что? На самом деле все просто. Самый простой ответ в мире. Обретя новую смелость, ты наконец встаешь на цыпочки и прижимаешься к его губам. — Пригласи меня на настоящее свидание, Чон Чонгук. На его лице появляется улыбка, медленная, искренняя и многообещающая. Ему не нужно ничего говорить, потому что ты и так все знаешь. Но он все равно отвечает: — Для тебя все что угодно, кексик.