Класс совершенства

***

Хёнсо просыпается в медпункте. Сознание возвращается медленно, с неохотой, будто тело не хочет возвращаться в этот мир. Первое, что она чувствует, — боль. Тяжёлая, глухая, пульсирующая где-то в затылке и отдающаяся в висках мерными, назойливыми толчками. Словно внутри её черепа поселился кто-то с маленьким молоточком и теперь методично стучит: тук-тук-тук. Каждый удар отзывается во всём теле, заставляя мышцы напрягаться, а веки — сжиматься ещё сильнее. Второе, что она чувствует, — свет. Резкий, белый, пробивающийся сквозь прикрытые веки, как иглы, проникающие в самое сознание. Она пытается повернуть голову, чтобы уйти от него, но шея не слушается — тяжёлая, неповоротливая, будто налитая свинцом. Она медленно приподнимается на локтях, чувствуя, как каждый мускул в теле протестует против движения. Всё тело кажется чужим, налитым усталостью. Веки слипаются, но она заставляет себя открыть глаза. Белый потолок. Белые стены. Белая простыня, на которой она лежит. Запах антисептика и чего-то сладковатого, неуловимого, смешанный с лёгким ароматом лекарств. Где-то тикают часы. Где-то капает вода — ровно, монотонно, кап-кап-кап, создавая странный ритм, который смешивается с её сердцебиением. Тишина здесь особенная — больничная, та, что давит на уши и заставляет слышать собственное дыхание, собственное сердце, собственные мысли, которые отказываются собираться во что-то связное. Медпункт. Она в медпункте. Воспоминания накатывают волнами, одна за другой, как прилив, затапливающий берег. Разговор с Винтер. Страшная история о коте Соён. Туалет. Холодный кафель под ногами. Паника, которая накатила внезапно, как ледяная волна, от которой перехватывает дыхание. Стены, которые сжимались, давили, не давали дышать. И крик. Был ли крик? Она не помнит. Только пустоту, в которую она провалилась, и чей-то голос, зовущий её по имени. Хёнсо оглядывается по сторонам, чувствуя, как каждый поворот головы отдаётся тупой болью в висках. Комната небольшая, но чистая, с белыми стенами и кафельным полом. Рядом с койкой — столик с пустым стаканом и таблетками в блистере. На стене — плакат с правилами оказания первой помощи, выцветший от времени. За окном уже начинает смеркаться — серый, предвечерний свет просачивается сквозь жалюзи, оставляя на полу длинные, косые полосы теней, похожие на решётку тюремной камеры. И рядом с койкой, на стуле, сидит первокурсница. Хёнсо смотрит на неё и не сразу понимает, кто это. Лицо кажется смутно знакомым, но мысли путаются, и она не может вспомнить, где видела эту девушку. Высокая, с тёмными волосами, заплетёнными в низкую косу, с большими, чуть испуганными глазами, которые смотрят на Хёнсо так, будто та может исчезнуть в любую секунду. На коленях у неё лежит раскрытый учебник, но она не читает — просто смотрит на Хёнсо, не моргая, и в этом взгляде смесь беспокойства, надежды и страха. В руках она сжимает свою сумку так сильно, что побелели костяшки. Увидев, что Хёнсо открыла глаза, первокурсница вздрагивает, подаётся вперёд. Её лицо озаряется облегчением. — Ты очнулась! — голос её звучит взволнованно, почти радостно, но в нём слышится и тревога. — Ты... в порядке? Подожди, мне нужно позвать медсестру, я мигом! Она вскакивает со стула, намереваясь бежать, но Хёнсо хватает её за запястье — слабо, но достаточно, чтобы остановить. Пальцы почти не слушаются, но она сжимает их из последних сил, чувствуя, как под подушечками бьётся пульс первокурсницы — быстрый, испуганный. — Не надо, — голос Хёнсо звучит хрипло, как будто она не пила несколько дней. — Пожалуйста... не уходи. Первокурсница замирает. Смотрит на руку Хёнсо, сжимающую её запястье, потом переводит взгляд на лицо Хёнсо. В её глазах мелькает понимание, смешанное с сочувствием. Она видит эту усталость, эту боль, этот страх, которые не нужно объяснять словами. Она видит себя в этой девушке, которая лежит на койке и боится остаться одна. — Хорошо, — тихо говорит она, опускаясь обратно на стул. — Я не уйду. Но если тебе станет плохо, я всё равно позову медсестру. Договорились? Хёнсо кивает. Она отпускает запястье первокурсницы и откидывается на подушку, чувствуя, как даже это простое движение отнимает у неё последние силы. Голова снова начинает кружиться, и она закрывает глаза на секунду, пережидая приступ головокружения. Тишина повисает между ними. Не неловкая, но тяжёлая — такая, которая бывает между людьми, когда каждый знает, что другой пережил что-то страшное, но не решается спросить. Хёнсо смотрит в потолок и пытается собраться с мыслями, но они разбегаются, как испуганные птицы. — Как тебя зовут? — спрашивает она наконец, не поворачивая головы. Голос звучит тихо, почти шёпотом. — Минни, — отвечает та. Голос её дрожит, но она старается говорить ровно. — Ким Минни. Хёнсо замирает. Ким Минни. Имя всплывает в памяти, как пузырёк воздуха из глубины воды. Соён говорила о ней. Вчера утром, в классе, перед тем, как начался урок. «Ким Минни, ученица 1-С. Она была там. Она видела убийцу. Но молчит. В слезах убегает» Та самая Ким Минни. Свидетель. Девочка, которую Соён видела на записях с камер. Та, кто выбегала из крыла, где убили Ироху. Та, кто, по словам Соён, знает правду, но молчит, потому что боится. Хёнсо медленно поворачивает голову и смотрит на неё. Внимательно, изучающе, пытаясь разглядеть за этим испуганным лицом ту, кто видела убийцу. Минни выглядит растерянной, почти испуганной. Она сжимает сумку в руках, пальцы её дрожат. Она не смотрит Хёнсо в глаза — только в сторону, на стену, на пол, на свои руки, на что угодно, только не в глаза той, кто может задать тот самый вопрос. — Ты... — голос Хёнсо прерывается. Она прочищает горло, чувствуя, как в нём пересохло. — Ты — Ким Минни из 1-С? Минни вздрагивает. Её лицо бледнеет на глазах, становясь почти прозрачным, и она отводит взгляд, начиная изучать узор на своём рукаве, будто там написаны все ответы на вопросы, которые она боится услышать. — Откуда ты знаешь? — шёпотом спрашивает она, и в этом шёпоте слышится паника. — Соён говорила о тебе, — Хёнсо садится на кровати, чувствуя, как голова начинает кружиться, но она заставляет себя сидеть прямо. — Ты была там. В тот день. Ты видела... — Я не видела ничего! — Минни перебивает её, и голос её становится резким, почти истеричным. Она вскакивает со стула, и стул с грохотом отодвигается назад, ударяясь о стену. — Я ничего не видела! Я ничего не знаю! Я просто... просто проходила мимо! Она стоит, прижав руки к груди, и смотрит на Хёнсо с таким страхом, что у той сжимается сердце. Её глаза наполняются слезами, но она не плачет — просто смотрит, и в этом взгляде смесь ужаса и отчаянной мольбы. Мольбы о том, чтобы её оставили в покое. Чтобы перестали задавать вопросы. Чтобы позволили ей забыть то, что она видела. Хёнсо медленно поднимается на ноги, чувствуя, как дрожат колени, но заставляя себя встать. Она делает шаг к Минни, потом ещё один. Её рука тянется к плечу первокурсницы, и она касается его — легко, почти невесомо. — Я никому не расскажу, — тихо говорит Хёнсо, и голос её звучит твёрже, чем она себя чувствует. — Я просто хочу понять. Что ты видела? Кто убил Ироху? Минни мотает головой, и слёзы, которые она сдерживала, наконец прорываются наружу. Они текут по её щекам, оставляя мокрые дорожки, и она не вытирает их. Плечи её начинают вздрагивать, и она закрывает лицо руками, пытаясь спрятаться от всего мира. — Я не могу, — шепчет она, и голос её срывается, превращаясь в хриплый шёпот. — Если я скажу... меня убьют. Как Ироху. Мне страшно, Хёнсо-сси. Мне так страшно... Она опускается обратно на стул, закрывая лицо руками. Хёнсо смотрит на неё и чувствует, как внутри разрастается странное чувство — не жалость, нет. Скорее, узнавание. Она знает этот страх. Она видела его в зеркале, когда смотрела на своё отражение в туалете, когда боялась, что убийца придёт за ней. Она знает это чувство, когда мир сжимается до одной-единственной мысли: «Только бы не сегодня. Только бы не сейчас». Она медленно опускается на корточки рядом с Минни, чтобы оказаться на одном уровне с ней. Её голос становится мягче, почти шёпотом. — Я тоже боюсь, — говорит Хёнсо, и это правда. — Но я не могу просто сидеть и ждать, пока он убьёт кого-то ещё. Он уже убил Ироху. Он может убить тебя. Или меня. Или кого-то из моих друзей. И я не позволю этому случиться. Минни опускает руки. Её лицо мокрое от слёз, глаза покрасневшие, но в них появляется что-то новое — слабая, едва заметная искра надежды. Она смотрит на Хёнсо так, будто видит её впервые. — Ты не понимаешь, — шепчет она, и голос её дрожит. — Это не просто убийство. Это... это связано с чем-то большим. С очками. С системой. С теми, кто управляет всем этим. Она замолкает, будто сказала слишком много, и в её глазах снова появляется страх. Хёнсо чувствует, как холодок пробегает по спине. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кто управляет системой? Минни открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь медпункта открывается, и входит медсестра — та самая женщина с карими глазами, что приводила Хёнсо в чувства в туалете. Она останавливается на пороге, увидев Хёнсо стоящей, и на её лице появляется лёгкое удивление, смешанное с беспокойством. — А вы уже встали? — говорит она, подходя ближе. — Как вы себя чувствуете? Голова не кружится? Минни отступает назад, пряча лицо. Она вытирает слёзы рукавом и отворачивается, делая вид, что рассматривает что-то на стене — плакат с правилами оказания первой помощи, который, кажется, висит здесь с момента открытия школы. Хёнсо чувствует, как разговор ускользает, как нить, которую она держала в руках, обрывается. — Всё нормально, — говорит она медсестре, но смотрит на Минни. — Спасибо... что вы были рядом. Минни поднимает голову и встречается с ней взглядом. В её глазах — смесь страха и надежды. Словно она хочет сказать что-то ещё, но не решается. Она смотрит на Хёнсо так, будто пытается передать ей что-то без слов — может быть, обещание, может быть, предупреждение. — Я пойду, — тихо говорит она. — Мне пора. Она выходит из медпункта, оставляя за собой только запах её духов — что-то цветочное, нежное, смешанное с запахом слёз, — и ощущение недосказанности. Дверь закрывается за ней с тихим щелчком. Хёнсо смотрит на дверь, за которой она скрылась, и чувствует, как в груди закипает холодная, твёрдая решимость. Я узнаю правду. Что бы это ни стоило. Медсестра подходит к ней, поправляет подушку и жестом приглашает сесть на кровать. — Вам нужно отдохнуть, — говорит она, и голос её звучит мягко, но настойчиво. — У вас был сильный приступ. Таблетка подействовала, но организм ослаблен. Полежите ещё хотя бы час, а потом я вас выпишу. Хёнсо послушно садится на кровать, но мысли её уже далеко — там, за дверью, где убежала Минни. Она смотрит в окно, где начинают зажигаться первые фонари, и чувствует, как внутри закипает холодная, твёрдая решимость. Я найду её. Я узнаю правду.

***

Проходит час, прежде чем медсестра разрешает Хёнсо встать. Она помогает ей подняться, даёт стакан воды и таблетку витаминов, заботливо поправляет воротник её рубашки. — Вы можете идти, — говорит она, улыбаясь. — Но если вам снова станет плохо, сразу приходите. Не терпите. Хёнсо кивает, благодарит и выходит в коридор. Медпункт остаётся позади, и она снова оказывается в длинном, пустом коридоре первого этажа. За окнами уже почти стемнело, и только редкие фонари освещают дорожки парка, отбрасывая длинные тени на мокрый асфальт. Где-то вдалеке слышны голоса — кто-то идёт в библиотеку, кто-то в спортзал, кто-то просто стоит у окна и смотрит в темноту, в которой угадываются силуэты голых деревьев. Хёнсо идёт по коридору, чувствуя, как ноги ещё дрожат, но она заставляет себя двигаться. Ей нужно найти Соён. Нужно сказать ей о Минни. Она поворачивает за угол и почти сталкивается с кем-то. — Хёнсо! — голос Вонхи раздаётся так внезапно, что Хёнсо вздрагивает всем телом. Она не слышала шагов, не видела, как Вонхи выскочила из-за угла, и теперь та стоит перед ней, запыхавшаяся, с растрёпанными чёрными волосами, которые выбились из аккуратной причёски. Её глаза широко распахнуты, и в них — паника, смешанная с облегчением. — Ты где была? Мы тебя искали весь день! Джису сказала, что ты пропала после разговора с Винтер, а потом кто-то сказал, что тебя увезли в медпункт! Что случилось? Ты заболела? Ты упала? Ты что-то съела? Я так волновалась! Вонхи тараторит, как пулемёт, не давая Хёнсо вставить ни слова. Она хватает её за руки и ощупывает их, как будто проверяя, все ли кости на месте. Её ладони — тёплые, влажные, и Хёнсо чувствует, как от этого прикосновения внутри разливается что-то тёплое, почти успокаивающее. — Я в порядке, — Хёнсо выдавливает из себя улыбку. — Правда. Просто немного закружилась голова. Всё уже прошло. — Выглядишь ты ужасно, — раздаётся голос сбоку. Хёнсо поворачивает голову и видит Шим Джеюна. Он стоит, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и смотрит на неё с выражением, которое трудно прочитать — смесь беспокойства, любопытства и лёгкой насмешки, которую он не пытается скрыть. Рядом с ним, как всегда молчаливый и непроницаемый, стоит Чон Юнхо. Он тоже смотрит на Хёнсо, и в его взгляде — тень беспокойства, которую он старается не показывать. — Спасибо за комплимент, — сухо говорит Хёнсо, чувствуя, как раздражение поднимается внутри, но она подавляет его. — Я не комплимент делаю, — Джеюн чуть улыбается, но улыбка выходит кривой, невесёлой. — Я констатирую факт. Ты белая, как стена. И вся дрожишь. Ты точно в порядке? — Я сказала — да, — Хёнсо чувствует, как раздражение начинает закипать, но она сдерживает его, делая глубокий вдох. — Просто... устала. — Тогда иди отдыхай, — говорит Вонхи, всё ещё держа её за руки. — Завтра будет новый день. Мы можем проводить тебя до общежития, если хочешь! Хёнсо хочет отказаться, но видит выражение лица Вонхи — в нём столько беспокойства и искренней заботы, что язык не поворачивается сказать «нет». Она смотрит на Джеюна, на Юнхо, на Вонхи — на тех, кто заступился за неё сегодня утром, кто поверил ей, когда весь класс был готов поверить в её вину. — Да, — говорит она. — Будет лучше. Они идут вчетвером — Вонхи с одной стороны, Джеюн с другой, Юнхо чуть позади, как безмолвный страж. Вонхи болтает без остановки, рассказывая, что произошло в классе после её ухода: Гаыль сидит тише воды, ниже травы, Юна нигде не показывается, а Соён так и не пришла на занятия. — Никто не знает, где она, — говорит Вонхи, понижая голос. — Чонвон сказал, что она, наверное, просто взяла выходной. Но я не думаю. Она никогда не пропускает занятия. Даже когда была больна, она приходила. А сегодня её не было весь день. Хёнсо слушает, но мысли её заняты другим. Минни. Её слова. Её страх. Связь с очками и системой. Она перебирает в голове каждую фразу, каждое слово, и пытается сложить их в единую картину. Когда они подходят к общежитию, Вонхи обнимает Хёнсо на прощание — порывисто, крепко, как старую подругу, хотя знает её всего несколько дней. В этом объятии — столько тепла, столько искренней заботы, что у Хёнсо на секунду перехватывает дыхание. — Если что, звони, — шепчет она. — Я рядом. Ты только скажи. Хёнсо кивает, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. Она заходит в общежитие, проходит через холл и направляется к лестнице. На входе в общежитие её замечает девушка на ресепшене. — Ли Хёнсо-сси! — окликает её администратор — женщина лет сорока с уставшими глазами, глубокими морщинами вокруг рта и строгим пучком на затылке, в котором не выбивается ни одна прядь. Её голос звучит ровно, но в нём чувствуется напряжение — она явно ждала Хёнсо и теперь, увидев её, почти облегчённо выдыхает. — Подождите, пожалуйста! Хёнсо замирает на полпути к лестнице. Сердце пропускает удар, потом начинает биться чаще, громче, тревожнее. Она медленно разворачивается и подходит к стойке ресепшена, сжимая в руках лямку рюкзака так сильно, что костяшки белеют. В горле пересыхает, и она сглатывает, чтобы прочистить его. — Я вас слушаю, — говорит она, и голос её звучит тише, чем она хотела. Администратор оглядывается по сторонам, проверяя, нет ли кого в холле. Вечером здесь пусто — только тусклый свет ламп, отражающийся в полированном полу, да тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции. Женщина наклоняется ближе к Хёнсо и понижает голос до шёпота: — Сегодня после пяти приходили люди, — говорит она, и в её глазах мелькает что-то похожее на беспокойство, хотя она старается держать лицо невозмутимым. — Из полиции. Дознаватели. Они хотели допросить вас, но вас не было в комнате. Хёнсо чувствует, как земля уходит из-под ног. В ушах начинает шуметь, и она на секунду зажмуривается, чтобы удержать равновесие. Когда она открывает глаза, администратор смотрит на неё с сочувствием, смешанным с профессиональной отстранённостью. — Они сказали, что вернутся завтра в то же время и будут ждать вас, — продолжает женщина. — Настоятельно рекомендую вам быть в комнате после пяти. У них есть ордер на допрос, так что избежать встречи не получится. Лучше не создавать себе лишних проблем. — Дознаватели? — переспрашивает Хёнсо, и голос её звучит чужим, хриплым, будто она долго не пила воду. — Зачем? Зачем им допрашивать меня? Администратор пожимает плечами, и в этом жесте — усталость, смешанная с равнодушием человека, который видел слишком много странных вещей в этой школе, чтобы удивляться чему-то ещё. Она поворачивается к монитору и делает вид, что проверяет что-то в системе, не глядя на Хёнсо. — Не знаю, — говорит она, и в голосе её появляется стальная нотка, которая даёт понять: разговор окончен. — Они не стали объяснять. Но сказали, что это касается дела Хокадзоно. Постарайтесь завтра быть в комнате после пяти, чтобы не было проблем. Иначе они могут применить принудительный привод, и тогда это будет выглядеть хуже. Хёнсо кивает, чувствуя, как внутри всё холодеет. Она благодарит администратора коротким, почти беззвучным «спасибо» и направляется к лестнице. Ноги не слушаются, каждый шаг даётся с трудом, будто она идёт не по полу, а по вязкому болоту, которое тянет её вниз, обещая утопить. В груди тяжело, воздух кажется слишком густым, и она делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но это не помогает. Она поднимается на третий этаж, заходит в свою комнату и закрывает за собой дверь. Сначала просто стоит, прислонившись спиной к прохладной деревянной поверхности, и смотрит в пустоту комнаты. Глаза не фокусируются, мысли путаются, накладываются одна на другую, образуя хаотичный клубок, который невозможно распутать. Потом она медленно сползает по двери на пол. Садится, обхватив колени руками, и утыкается в них лицом. Сначала она просто сидит так, чувствуя, как холодный пол проникает сквозь тонкую ткань школьной юбки, как дрожит тело, как внутри разрастается ледяная пустота. Потом плечи начинают вздрагивать. Тихо, почти беззвучно. Слёзы текут по щекам, оставляя мокрые дорожки, и она не вытирает их. Они падают на колени, на юбку, на руки, оставляя тёмные пятна на ткани. Она не плачет громко — она плачет тихо, беззвучно, так, как плачут, когда больше нет сил держать себя в руках, но страшно, что кто-то может услышать. — Почему это происходит именно со мной? — шепчет она в пустоту, и голос её срывается, превращаясь в хриплый шёпот. — Почему я? Что я сделала? Что я такого сделала, чтобы заслужить это? Ответа нет. Только тишина, холодная и равнодушная, как стены этой комнаты. Только шум вентиляции и гулкое биение сердца, которое отдаётся в висках, в груди, в каждой клетке тела. Она сидит так, наверное, с полчаса, а может, и больше. Время теряет смысл, превращаясь в вязкую, тягучую массу, в которой невозможно различить минуты и часы. Потом она поднимает голову и смотрит на тумбочку. На ней лежит телефон. Её личный телефон. Тот, который она носила с собой в обычной школе, тот, на котором были фотографии друзей, переписки с мамой, голосовые сообщения от папы, смешные мемы, которыми они обменивались с одноклассниками. Тот, в котором хранилась вся её прошлая жизнь. Старый, потёртый, с трещиной на экране — той самой трещиной, которая появилась, когда она случайно уронила его на асфальт в прошлом году. Хёнсо тогда расстроилась, но мама сказала: «Ничего страшного, главное, что работает». И он работал. Работал всегда. Даже когда всё вокруг рушилось. А теперь он просто лежит на тумбочке, молчаливый, безжизненный, покрытый тонким слоем пыли. Прошло три дня, а она ни разу им не воспользовалась. Три дня. Три дня она не отвечала на звонки, не читала сообщения, не заходила в чаты. Три дня она была погружена в этот кошмар — в убийства, шантаж, подозрения, чужую боль, чужую смерть. Три дня она забыла, что где-то там, за стенами этой школы, есть люди, которые её любят. Которые ждут её. Которые, наверное, уже схватились за голову от беспокойства. Родители. Мама. Папа. Они, должно быть, безумно за неё испугались. Новости об убийстве в элитной школе Хвамун наверняка уже разлетелись по всем каналам. Журналисты любят такие истории — скандалы в закрытых элитных заведениях, смерти, тайны. Мама, наверное, места себе не находила. Звонила, писала, отправляла сообщения, которые оставались без ответа. Папа, наверное, ходил по комнате, сжимая телефон в руке, и думал, не сорваться ли с работы и не приехать ли в эту проклятую школу, чтобы забрать дочь оттуда. Хёнсо поднимается с пола. Ноги затекли, и она на секунду хватается за стену, чтобы не упасть. Потом делает несколько неуверенных шагов к тумбочке и берёт телефон в руки. Холодный. Безжизненный. Экран погашен, и в его тёмной глубине отражается её собственное лицо — бледное, с красными глазами, с мокрыми дорожками от слёз на щеках. Она смотрит на это отражение и не узнаёт себя. Она подключает телефон к зарядке. Экран загорается — сначала тускло, потом ярче, показывая значок батареи с красной полоской. Телефон был полностью разряжен. Наверное, он разрядился ещё в первый день, когда она забыла о нём, погружённая в новую жизнь. Хёнсо оставляет его на зарядке и направляется в душ. Там она раздевается медленно, почти ритуально, снимая с себя школьную форму, которая за эти три дня стала почти родной. Сначала пиджак, потом рубашка, потом юбка. Она складывает их аккуратно, хотя обычно бросает вещи где попало. Сегодня ей нужен порядок. Сегодня ей нужно хоть что-то контролировать. Она включает воду и ждёт, пока она нагреется. Потом заходит под струи и закрывает глаза. Вода обжигает — горячая, почти кипяток, — но она не убавляет температуру. Стоит под струями, чувствуя, как горячая вода стекает по лицу, по шее, по спине, смывая с неё остатки этого дня. Дня, в который её оклеветали. Дня, в который её оправдали. Дня, в который она узнала правду о деле Бомгю — страшную, жестокую правду, от которой у неё закружилась голова и отказали ноги. Дня, в который она поддалась панике и потеряла сознание в школьном туалете, а очнулась в медпункте рядом с той, кто видела убийцу и теперь боится говорить. Она представляет, как вода смывает с неё страх. Как уносит в сливное отверстие все эти мысли — о крови, о смерти, о подозрениях, о дознавателях, которые придут завтра. Но они не уходят. Они остаются, въедаются в кожу, в память, в самую душу. Она стоит под душем, наверное, четверть часа, пока пальцы не начинают сморщиваться, а кожа не становится горячей на ощупь. Потом выключает воду, заворачивается в мягкое махровое полотенце и выходит из душевой. Телефон уже зарядился. Не полностью — на экране горит зелёная полоска примерно на треть, — но на звонок родителям зарядки хватает. Хёнсо садится на край кровати, обхватив себя руками, и несколько секунд просто смотрит на экран. На нём — десятки пропущенных вызовов. Сотни сообщений. Мама. Папа. Её подруга из обычной школы. Одноклассники, которые видели новости и теперь переживают. Три дня. Три дня она была в этом кошмаре и не думала о них. Она берёт телефон в руки, находит номер мамы в списке контактов и нажимает «вызов». Пальцы дрожат, и она зажимает трубку плечом, чтобы не выронить её. Гудки. Один. Два. Три. — Хёнсо! — голос мамы звучит взволнованно, почти истерично. Она явно ждала звонка, сидела у телефона и молилась, чтобы дочь наконец ответила. — Дочка, где ты была?! Я звонила тебе столько раз! Я уже хотела ехать в школу! Что случилось? Ты в порядке? Почему ты не отвечала? Мы с папой места себе не находили! По телевизору сказали, что в вашей школе убили девочку! Я так испугалась! С тобой всё хорошо? Тебя не трогали? Ты никуда не ходила одна? Хёнсо, ответь мне! Пожалуйста, скажи что-нибудь! Вопросы сыплются один за другим, как град. Мама не даёт ей вставить ни слова, и Хёнсо чувствует, как к горлу подступает ком. Она сглатывает, пытаясь прогнать его, но он не уходит. Она делает глубокий вдох и заставляет себя говорить ровно — настолько ровно, насколько это вообще возможно. — Мама, всё хорошо, — говорит она, и голос её звучит спокойно — на удивление спокойно, будто она говорит о погоде, а не о кошмаре, в котором живёт последние три дня. — Просто у меня сел телефон. Я забыла поставить его на зарядку. А в школе... да, я слышала про это. Но меня это не коснулось. Я даже не знала её. Мы.. учились в разных классах. Она говорит это и чувствует, как внутри всё сжимается. Врёт. Врёт о том, что её не коснулось. Врёт о том, что ей не страшно. Врёт о том, что она в порядке. Врёт о том, что Ироха была для неё никем. Она была её одноклассницей. Она угрожала ей. Она ударила её. И теперь она мертва, и Хёнсо — главная подозреваемая. — Точно? — мама не успокаивается. — Ты не врёшь мне, Хёнсо? Если что-то случилось, ты должна сказать. Мы с папой приедем, мы заберём тебя оттуда, если тебе страшно. Мы можем забрать документы, мы можем забрать тебя прямо сейчас, хоть завтра утром... — Мама, правда, всё хорошо, — Хёнсо чувствует, как слёзы подступают к глазам, но она сдерживает их, зажмурившись на секунду. — Со мной всё в порядке. Я просто устала. Много уроков. Скоро промежуточные экзамены. Я почти не спала, готовилась. Поэтому и забыла про телефон. Она говорит это и понимает, что врёт снова. Но она не может сказать маме правду. Не может сказать, что её подозревают в убийстве. Не может сказать, что она снимала тело на камеру. Не может сказать, что она главная подозреваемая и завтра её будут допрашивать дознаватели. Мама не выдержит этого. Она приедет, устроит скандал, попытается забрать её из школы, и тогда всё станет только хуже. — Ты уверена? — мама всё ещё не верит. Голос её дрожит, и Хёнсо слышит, как на заднем плане папа что-то говорит, явно пытаясь успокоить жену. — Может, мне приехать? Я могу взять выходной на работе, папа тоже может отпроситься... — Мама, не надо, — Хёнсо чувствует, как голос начинает срываться, и она закусывает губу, чтобы не заплакать. — Правда, не надо. Я справлюсь. Я уже большая. Я позвоню завтра, хорошо? Я буду звонить чаще. Обещаю. Мама колеблется. Слышно, как она шепчет что-то папе, потом снова берёт трубку. — Хорошо, дочка, — говорит она, и голос её становится мягче, теплее, но в нём всё ещё чувствуется тревога. — Но если что-то случится — если тебе станет страшно или плохо, или если кто-то тебя обидит — ты сразу звони. Я приеду в любую минуту, поняла? Не важно, день это или ночь. Мы приедем и заберём тебя. — Поняла, мама, — Хёнсо сглатывает слёзы. — Я люблю тебя. — Я тебя тоже люблю, дочка, — голос мамы теплеет, становится почти ласковым. — Будь осторожна. И не забывай ставить телефон на зарядку. Хёнсо смеётся — коротко, натянуто, чувствуя, как слёзы всё-таки скатываются по щекам, — и кладёт трубку первой. Она смотрит на экран, который гаснет, и чувствует, как внутри всё сжимается. — "Меня это не коснулось", — повторила она слова, что только что сказала маме. Как-то насмешливо, истерично. Ну конечно. Не коснулось. Она сидит на кровати, глядя в одну точку на стене, и чувствует, как внутри всё переворачивается. Ироха мертва. Её убили. Хёнсо видела её тело. Снимала его на камеру. И теперь её подозревают в этом убийстве. Дознаватели придут завтра. И она не знает, что им скажет. Не коснулось. Она тяжело вздыхает — долго, глубоко, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, но не приносит облегчения. Потом поднимается с кровати, подходит к окну и останавливается перед ним. За стеклом — ночное небо. Тёмное, бесконечное, усеянное редкими звёздами. Они смотрят на неё с высоты, холодные и равнодушные, как вся эта школа. Где-то там, в этой темноте, скрывается убийца. Тот, кто разбил лицо Ирохи о раковину. Тот, кто сломал камеру. Тот, кто знает правду. Она долго стоит у окна, глядя на звёзды, и думает. О Минни, которая боится говорить. О Соён, которая пропала. О дознавателях, которые придут завтра. О том, что она скажет им. О том, что она не скажет. Потом она медленно разворачивается, снимает полотенце и надевает ночную рубашку — мягкую, тёплую, пахнущую лавандой. Она забирается под одеяло, укрывается до самого подбородка и смотрит в потолок. Белый. Пустой. Как её будущее. — Я справлюсь, — говорит она себе. — Я должна. Ради себя. Ради правды. Она закрывает глаза. И проваливается в сон — тяжёлый, без сновидений, полный тревоги и тишины.

***

Наступило утро. Хёнсо проснулась от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь. Стук был громким, ритмичным — три коротких удара, пауза, потом ещё три. Кто-то явно не собирался уходить, пока не добьётся ответа. Хёнсо вздрогнула, приподнялась на локтях, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в груди, и на секунду ей показалось, что она всё ещё в том кошмаре, где тёмные силуэты гонятся за ней по бесконечным коридорам. Сон ушёл мгновенно, как только она открыла глаза, оставив после себя только липкое, неприятное чувство тревоги, которое поселилось где-то под рёбрами и не хотело отпускать. Она замерла, прислушиваясь, но стук больше не повторился. Только голос — приглушённый, но отчётливый, раздавшийся из-за двери. — Хёнсо-сси! — раздался голос, принадлежавший дежурной по этажу. Девушка с вечно сонным лицом и громким голосом, которая каждое утро обходила комнаты, стучала в двери и будила тех, кто мог проспать. — Вы проснулись? Уже пора вставать! До занятий осталось сорок минут! Хёнсо выдохнула, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Сердце всё ещё билось слишком быстро, но она заставила себя дышать глубже, ровнее. — Спасибо! — крикнула она в ответ, стараясь, чтобы голос звучал бодрее, чем она себя чувствовала. — Я уже встаю! Шаги за дверью стихли, удаляясь по коридору. Дежурная пошла будить следующую комнату. Хёнсо откинулась на подушку и посмотрела в потолок. Серый, утренний свет просачивался сквозь жалюзи, оставляя на белой поверхности длинные, косые полосы, похожие на решётку тюремной камеры. Где-то в коридоре слышались голоса, смех, шаги — кто-то уже проснулся, кто-то торопился в душ, кто-то переговаривался с соседями. Жизнь в общежитии шла своим чередом, и этот привычный шум казался почти успокаивающим, словно напоминая ей, что мир не рухнул, что всё ещё существует какая-то нормальность. Хёнсо медленно села на край кровати, чувствуя, как каждый мускул в теле протестует против движения, как голова слегка кружится от резкого подъёма. Она плохо спала — сны были тревожными, обрывочными, полными тёмных силуэтов и криков, которые не удавалось разобрать. Несколько раз она просыпалась от того, что сердце бешено колотилось, и она не могла понять, где находится, пока взгляд не упирался в знакомый белый потолок и тёмный силуэт окна, за которым ничего не было видно, кроме ночного неба. Она провела рукой по лицу, чувствуя под пальцами сухую, стянутую кожу. Под глазами залегли тёмные круги, которые даже приглушённый утренний свет не мог скрыть. Глаза слипались, веки казались тяжёлыми, словно к ним привязали маленькие свинцовые гири. Она заставила себя встать, чувствуя, как холодный пол касается босых ступней, и направилась в ванную. Вода была холодной, почти ледяной. Хёнсо умылась, чувствуя, как капли стекают по лицу, оставляя мокрые дорожки, как холод проникает в кожу, прогоняя остатки сна. Она посмотрела в зеркало, висевшее над раковиной. На неё смотрела чужая девушка — бледная, с тёмными кругами под глазами, которые казались почти чёрными на её бледном лице, с растрёпанными тёмными волосами, которые падали на плечи влажными, спутанными прядями. Она не узнавала себя. За три дня в этой школе она изменилась — не снаружи, а внутри. Что-то сломалось в ней, и она не знала, можно ли это починить. Она причесалась, оставив волосы распущенными, как всегда. Длинные тёмные пряди падали на плечи, касались ключиц, мягко обрамляли лицо. Хёнсо взяла расчёску и провела ею по волосам несколько раз, распутывая ночные колтуны, чувствуя, как пальцы привычно скользят по гладким прядям. Она надела форму. Движения были медленными, почти механическими — она делала это уже не в первый раз, и тело запомнило последовательность действий, даже когда голова была занята другим. Пиджак, рубашка, юбка, галстук. Она завязала его так, как учил Чонвон в первый день — узел на два миллиметра выше, чем она делала раньше. Маленькая деталь, но она почему-то казалась важной, словно это был ритуал, который связывал её с этим местом. Она вышла из комнаты, закрыла дверь и направилась к лестнице. Коридоры общежития уже ожили. По ним сновали ученики, кто-то в спешке застёгивал пуговицы на рубашке, кто-то жевал на ходу бутерброд, кто-то стоял у окна с чашкой кофе в руках и смотрел на серое утро за стеклом. Кто-то торопился на завтрак, кто-то стоял у дверей, разговаривая с соседями, кто-то просто сидел на подоконнике, глядя на хмурое утреннее небо и думая о чём-то своём. Хёнсо прошла мимо них, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, не ловить на себе любопытные взгляды. Она чувствовала себя чужой в этом оживлённом потоке, словно шла сквозь прозрачную стену, которая отделяла её от всех остальных. Она вышла на улицу, и воздух обжёг лицо холодом. Осень вступала в свои права — листья на деревьях почти облетели, и голые ветви тянулись к небу, как костлявые пальцы, которые тянутся к чему-то недосягаемому. Где-то вдалеке слышался шум города — приглушённый, далёкий, будто из другого мира, который существовал параллельно с этим, но не пересекался с ним. Хёнсо шла по дорожке к школе, чувствуя, как ветер играет с её волосами, как холодный воздух касается щёк, и пыталась собраться с мыслями. Но они разбегались, как испуганные птицы, не желая подчиняться.

***

В школе было тихо. Гул голосов, эхо шагов, запах полировки и чего-то ещё, неуловимого — это место уже начинало казаться ей почти родным, хотя прошло всего три дня. Она знала, где повернуть, где находится лестница, как попасть в класс. Она уже запомнила лица одноклассников, их привычки, их голоса. И это знание пугало её сильнее, чем незнание. Она поднялась на второй этаж и направилась к классу 2-B. В коридорах было людно — ученики переговаривались, кто-то смеялся, кто-то спорил о чём-то, размахивая руками. Хёнсо чувствовала на себе взгляды, слышала обрывки фраз, которые доносились до неё, и старалась не обращать на них внимания. Она уже привыкла быть в центре внимания — но не такого внимания, когда люди смотрят на тебя с любопытством, в котором прячется подозрение. Едва она переступила порог класса, как её окликнули. — Ли Хёнсо-сси! Голос был ровным, спокойным, без тени эмоций — таким голосом говорят люди, привыкшие к порядку и дисциплине, привыкшие, чтобы их слушали и выполняли то, что они говорят. Хёнсо обернулась и увидела Наои Рэй, стоящую у окна, прислонившись плечом к подоконнику. Светлые волосы Рэй, цвета выбеленного солнцем льна, мягко обрамляли её лицо, падая на плечи лёгкими прядями, и очки в тонкой металлической оправе блестели в утреннем свете, скрывая выражение глаз. Она смотрела на Хёнсо внимательно, изучающе, как всегда. Никаких лишних эмоций, никаких жестов — только холодное, профессиональное внимание. — Я хотела напомнить тебе, — сказала Рэй, подходя ближе. Её шаги были бесшумными, и Хёнсо невольно подумала о том, что Рэй умела появляться там, где её не ждали, и исчезать так же бесшумно. — Сегодня в пять часов у нас занятие в библиотеке. Ты обещала прийти. Хёнсо почувствовала, как внутри всё сжалось. Занятия в библиотеке. Она действительно обещала. Вчера, когда Рэй и Джису подошли к ней после урока, она согласилась. Это казалось правильным — решением, которое поможет ей догнать одноклассников, не подвести класс, доказать, что она достойна места в 2-B. Но вчера она ещё не знала. — Рэй-сси, — начала она, чувствуя, как слова застревают в горле, как пересохло во рту, и она сглатывает, чтобы хоть немного увлажнить горло. — Я не могу прийти сегодня в пять. Рэй нахмурилась. Её брови чуть сдвинулись к переносице, и она посмотрела на Хёнсо с едва заметным раздражением, которое тотчас же скрылось за маской профессиональной невозмутимости. Её губы сжались в тонкую линию, и она поправила очки жестом, который Хёнсо уже научилась распознавать — Рэй делала так, когда сдерживалась, чтобы не сказать лишнего. — Почему? — спросила она, и в её голосе послышалась стальная нотка, которая не предвещала ничего хорошего. — Ты обещала. Мы договорились. — Я знаю, — Хёнсо чувствовала, как внутри поднимается волна вины, смешанной с отчаянием. Она смотрела на Рэй и видела, как та оценивает её, взвешивает, просчитывает. — Но сегодня в это время... ко мне придут дознаватели. Из полиции. Они хотят допросить меня по делу Ирохи. Я не могу их пропустить. Рэй замолчала. Её лицо оставалось непроницаемым, но Хёнсо видела, как в глубине её глаз мелькнуло что-то — удивление, смешанное с чем-то, что она не могла прочитать. Может быть, беспокойством. Может быть, сомнением. Она смотрела на Хёнсо долго, пристально, словно пыталась заглянуть в самую глубину её души, чтобы понять, говорит ли та правду. — Дознаватели? — переспросила Рэй, и в её голосе появилась новая нотка — осторожность, смешанная с профессиональным интересом. Она чуть подалась вперёд, словно хотела уловить каждое слово, каждое изменение в голосе Хёнсо. — Зачем им допрашивать тебя? — Я не знаю, — честно ответила Хёнсо, чувствуя, как внутри поднимается волна отчаяния. — Они не сказали. Просто сказали, что хотят поговорить со мной. Наверное, из-за того, что у нас с Ирохой был конфликт. Рэй смотрела на неё ещё несколько секунд, и Хёнсо чувствовала, как эти секунды растягиваются в вечность. Потом Рэй тяжело вздохнула — медленно, глубоко, словно собираясь с силами, чтобы принять трудное решение. — Хорошо, — сказала она наконец, и в голосе её появилась новая нотка — усталость. — Я понимаю. Но у нас есть проблема. — Какая? Рэй посмотрела на Хёнсо внимательно, взвешивая слова, будто каждое из них могло иметь значение. — Гаыль сегодня тоже не сможет прийти в пять, — сказала она, и в её голосе послышалась лёгкая досада. — Она сказала, что у неё возникли личные обстоятельства. Я не знаю, какие именно, но она была очень настойчива. Она сделала паузу, поправила очки, и продолжила: — Но я всё равно соберу вечернее занятие для вас двоих. Мы не можем откладывать подготовку к промежуточным экзаменам. До них осталось не так много времени, а ты — новенькая, и тебе нужно многое наверстать. Твоя успеваемость — это не только твоя проблема, это проблема всего класса. Если ты провалишь экзамены, пострадает рейтинг 2-B. Я не могу этого допустить. Рэй замолчала, давая Хёнсо время осознать сказанное. Её лицо оставалось серьёзным, и в глазах — холодный, расчётливый блеск. — Мы будем собираться в восемь вечера, — продолжила она. — В комнате Гаыль. У неё больше места, и мы сможем спокойно позаниматься. Я хочу, чтобы ты пришла. — Но... — Никаких «но», — перебила её Рэй, и в её голосе появилась та самая сталь, которую Хёнсо слышала у Чонвона. — Это не обсуждается. Ты должна быть на занятии. Я не буду спрашивать тебя снова, Хёнсо. Ты обещала, и я жду, что ты выполнишь своё обещание. Хёнсо хотела возразить. Хотела сказать, что она устала, что ей нужно время, что она не может находиться в одной комнате с Гаыль после всего, что произошло. Но слова застряли в горле. Рэй была права. Она действительно должна заниматься. Должна наверстать упущенное. Должна доказать, что достойна места в этом классе. — Хорошо, — сказала она наконец, чувствуя, как слова даются с трудом. — Я приду. Рэй кивнула, и на её лице мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. — Отлично. В восемь вечера в комнате Гаыль. Не опаздывай. Она развернулась и направилась к своей парте. Её шаги были уверенными, спокойными, и Хёнсо смотрела ей вслед, чувствуя, как внутри смешиваются облегчение и тревога. Занятия в восемь вечера. В комнате Гаыль. Как я буду сидеть рядом с ней после всего, что произошло? Как я буду делать вид, что ничего не случилось? Она перевела взгляд на класс и остановилась на мгновение, рассматривая одноклассников. Винтер и Ниннин стояли рядом с Шим Джеюном у окна, и в этом утреннем свете они выглядели почти как картина — трое молодых людей, застывших в одном кадре, каждый со своей историей, но объединённых общим моментом. Винтер держала в руках телефон, из которого тянулся тонкий белый провод с наушниками. Один наушник был в её ухе, второй — в ухе Джеюна. Винтер слегка покачивала головой в такт музыке, её губы чуть шевелились — она подпевала, почти беззвучно, погружённая в свою музыку. Её короткое каре слегка растрепалось, но она не обращала на это внимания. Рядом с ней стоял Джеюн, чуть склонив голову набок, вслушиваясь в мелодию. На его лице застыло выражение сосредоточенности, а потом он улыбнулся — широко, открыто, показывая ровные белые зубы. Он что-то сказал Винтер, и та рассмеялась, толкнула его в плечо. Ниннин, стоявшая рядом, молча наблюдала за ними, но на её губах играла лёгкая улыбка. Она тоже что-то сказала, и все трое рассмеялись — легко, беззаботно, словно не было ни убийства, ни смерти, ни вчерашнего спектакля у доски. Чон Юнхо сидел за своей партой, склонившись над учебником. Его лицо было сосредоточенным, почти хмурым — он что-то повторял, водя пальцем по строчкам, шевеля губами, полностью погружённый в материал, который, казалось, требовал от него всей его безраздельной концентрации. Рядом с ним сидел Кан Ёсан — его сосед по парте и, судя по тому, с какой лёгкостью они общались, близкий друг. Ёсан тоже склонился над учебником, который лежал между ними, но его поза была более расслабленной, почти ленивой. Он не водил пальцем по строчкам, как Юнхо, а просто смотрел на страницу, иногда поднимая глаза и поглядывая по сторонам с тем особым выражением человека, который пытается казаться занятым, чтобы его не спросили. У него не было своего учебника — он забыл его в общежитии или просто не захотел тащить с собой, и теперь они делили один на двоих, читая по очереди или просто сидя рядом, когда один смотрел в книгу, а второй слушал. Но когда Винтер слишком громко рассмеялась, Юнхо поднял голову, посмотрел на неё, и на его лице появилась короткая, тёплая улыбка. Она исчезла так же быстро, как появилась, и он снова уткнулся в учебник, но Хёнсо успела заметить этот мимолётный момент — и то, как Ёсан, перехватив его взгляд, усмехнулся и ткнул его локтем в бок, словно говоря: «Ну да, ну да, я же тебя вижу». Юнхо не ответил, но Хёнсо заметила, как чуть порозовели его уши. Гаыль сидела за своей партой, и Хёнсо чувствовала её взгляд на себе почти физически — как чужое прикосновение, от которого хочется передёрнуть плечами. Она то и дело поднимала голову и смотрела на Хёнсо — быстро, нервно, испуганно, как мышь, которая то и дело выглядывает из норки, проверяя, не приближается ли кот. Её глаза метались по классу — от Хёнсо к окну, от окна к доске, от доски снова к Хёнсо. На её лице застыло выражение человека, который пытается выглядеть спокойным, но у него это получается плохо. Она грызла губу, сжимала в руках ручку так сильно, что побелели костяшки, и то и дело поправляла на себе воротник — не потому, что он был криво завязан, а просто от нервной привычки, от желания занять руки, чтобы успокоиться. Её взгляд был словно привязан к Хёнсо невидимой нитью — она не могла перестать смотреть на неё, даже когда пыталась отвлечься. В классе было шумно, кто-то смеялся, кто-то говорил, но Гаыль, казалось, не замечала ничего вокруг, погружённая в свой собственный тихий ужас, в своё напряжение, которое сквозило в каждом её движении. Она переводила взгляд на окно, где за стеклом виднелось серое утреннее небо, и смотрела туда так, будто искала ответы на свои вопросы в бесконечной облачной пелене, но не находила их. И тогда она снова возвращалась взглядом к Хёнсо. Их взгляды встретились всего на секунду — и Гаыль тут же отвернулась, резко, как будто обожглась. Она сжалась на стуле, опустила голову, и Хёнсо увидела, как дрогнули её плечи. Ей было страшно. И это чувство, это осознание того, что Гаыль боится её, боится того, что Хёнсо теперь знает правду о ней, о её лицемерии и подлости, было почти ощутимым. Хёнсо чувствовала этот страх кожей, каждой клеткой своего тела. Она смотрела на Гаыль, на её сгорбленную спину, на её дрожащие плечи, и не знала, что чувствовать — злость, жалость или холодное удовлетворение. Она не знала, сможет ли когда-нибудь смотреть на Гаыль без этого привкуса горечи, который остался после вчерашнего. И не знала, захочет ли. Ю Джимин сидела на своём месте, как всегда, держа в руках складное зеркальце. Она не смотрела на одноклассников — только на своё отражение. Её лицо было идеальным, безупречным, и она смотрела на него с таким вниманием, будто проверяла каждую чёрточку, каждую линию. Её губы были приоткрыты, и она аккуратно, с хирургической точностью, красила их розовой помадой. Движения её были медленными, почти ритуальными — она явно получала удовольствие от самого процесса. Закончив, она сложила зеркальце, убрала его в сумку и только тогда подняла глаза — но даже тогда её взгляд скользнул по классу, не задерживаясь ни на ком, как будто она смотрела сквозь всех. Джису сидела за партой, склонившись над учебником вместе с Вонхи. Она что-то объясняла, водя пальцем по строчкам, и в её голосе чувствовалось терпение, мягкость, почти материнская забота. Вонхи слушала, кивая, иногда задавая вопросы, и Джису терпеливо отвечала на них, не повышая голоса, не раздражаясь. На её лице было то же выражение, что и позавчера, когда они сидели на ковре и играли в карты — спокойное, уютное, тёплое. Хёнсо смотрела на неё и снова видела цифру на экране телефона. 624 033. Шестьсот двадцать четыре тысячи тридцать три очка. У стены, чуть поодаль, стояли Чонвон, Чхве Ёнджун и Сон Минги. Они смеялись — громко, искренне, и Чонвон, обычно серьёзный и собранный, сейчас выглядел почти расслабленным. Он что-то рассказывал, жестикулируя, и Ёнджун с Минги слушали его, то и дело перебивая шутками. Они обсуждали что-то, что явно не касалось учёбы, и их смех разносился по классу, вплетаясь в шум голосов. Класс 2-B полностью восстановился после произошедшего. Все забыли, что случилось с Ирохой. Все забыли, что вчера Хёнсо обвинили в её убийстве. Для них это был просто ещё один день — день, когда нужно учиться, смеяться, жить. Ироха уже стала частью прошлого. Юна исчезла. Гаыль сидела за партой, тихая, сжатая, но её никто не замечал. Она просто сидела, и в этом молчании была её вина — и её наказание. Она даже не пыталась привлечь к себе внимание, не пыталась оправдаться или объяснить своё поведение. Она просто сидела, опустив голову, и смотрела в одну точку на парте. Вонхи заметила Хёнсо, стоящую у входа. Она оторвалась от объяснений Джису и, широко улыбнувшись, помахала ей рукой. — Хёнсо! — крикнула она. — Иди сюда! Хёнсо сделала несколько шагов вперёд, чувствуя, как её ботинки мягко ступают по полу, и подошла к парте, за которой сидели Джису и Вонхи. — Привет, — сказала она, чувствуя, как натянутая улыбка появляется на её лице. Вонхи уже расплылась в своей привычной восторженной улыбке. Она сияла, как маленькое солнце, и Хёнсо на мгновение показалось, что она вернулась в тот первый день, когда Вонхи была так же ярка и непосредственна. Но сейчас в этой улыбке было больше тепла, больше искренности — они уже не были чужими. — Хёнсо, как ты? — Джису посмотрела на неё с беспокойством. Её глаза внимательно изучали лицо Хёнсо, задерживаясь на тёмных кругах под глазами, на бледной коже, на подрагивающих уголках губ. — Ты вчера так плохо себя чувствовала, что даже упала в обморок. Я переживала. Ты не переутомляешься? Ты хорошо спишь? Ешь? Хёнсо почувствовала, как внутри всё сжалось. Вопросы Джису были простыми, искренними — и от этого ещё более болезненными. — За вчерашний день я ничего не съела, — подумала она. — В последний раз я ела, когда ты пришла ко мне с ягодами и фруктами.. Она хотела сказать правду. Хотела сказать, что всё это время она едва держится, что каждый день приносит новые кошмары, что она боится, что ей страшно, что она не знает, сколько ещё сможет выдерживать. Но слова не шли. Вместо этого она посмотрела на Джису чуть дольше, чем нужно. Взгляд её задержался на лице подруги, и где-то внутри что-то дрогнуло. Она вспомнила цифру на экране телефона. 624 033. Шестьсот двадцать четыре тысячи тридцать три очка. Откуда у Джису столько очков? Она учится в классе В, как и все. Получает сто тридцать тысяч в месяц, как и все. Откуда взялась эта сумма? Она вспомнила Ироху. Её шантаж и угрозы. Она обязывала какого-то человека выплатить ей большую сумму очков. У кого-то, у кого было что терять. И у кого было достаточно очков, чтобы платить. Джису заметила её взгляд. Её лицо озарилось лёгким беспокойством, и она наклонилась ближе, чуть подавшись вперёд. — Что такое? — спросила она, и голос её стал чуть тише. — Ты выглядишь так, будто увидела привидение. Хёнсо вздрогнула, поняв, что смотрит слишком пристально. Она заставила себя улыбнуться — натянуто, но достаточно убедительно. — Нет, — сказала она. — Всё в порядке. Я просто... не выспалась. — Тебе нужно отдыхать, — мягко сказала Джису, касаясь руки Хёнсо. Её пальцы были тёплыми, и в этом прикосновении было столько искренней заботы, что у Хёнсо на секунду перехватило дыхание. — Если хочешь, я могу принести тебе что-нибудь поесть после занятий. У меня есть вкусное печенье. И ещё яблоки. Свежие. Я купила их вчера. — Спасибо, — Хёнсо чувствовала, как внутри поднимается волна благодарности, смешанной с чем-то ещё — сомнением, тревогой, недоверием. Она не могла смотреть на Джису и думать только о том, как та была добра к ней. Она думала о цифре. О том, что Джису могла быть связана с Ирохой. О том, что она могла быть шантажисткой. Или жертвой. Или кем-то ещё. — Я подумаю. В этот момент в класс вошла Кан Союн. Она была такой же, как всегда, — высокая, строгая, с идеальной осанкой и аккуратным пучком на затылке, в котором не выбивалась ни одна прядь. Тёмные волосы были гладко зачёсаны, очки в тонкой оправе блестели в свете ламп. Она прошла к учительскому столу, поставила на него свою сумку — чёрный кожаный портфель, такой же строгий, как и она сама, — и окинула класс тяжёлым взглядом. Следом за ней прозвенел звонок — пронзительный, резкий, разрывающий тишину на куски. В классе затихли. Все расселись по своим местам, и Хёнсо направилась к своей парте. Она села, положила руки на стол и посмотрела на пустое место справа. Парта Соён была пуста. Хёнсо смотрела на это пустое место и чувствовала, как внутри закипает тревога. Соён не было вчера. Не было сегодня. Она пропала, и никто не знал, где она. Она ушла после того, как разбили её телефон. После того, как защитила меня. После того, как сказала, что добьётся исключения Юны. Она сделала это ради меня. И теперь её нет. Хёнсо перевела взгляд на парту Юны. Она тоже пустовала. Парта Гаыль была занята, но Гаыль сидела тихо, не поднимая головы, не глядя по сторонам, и Хёнсо чувствовала, как её взгляд притягивается к этой согбенной фигуре. Кан Союн встала за учительский стол, поправила очки и прочистила горло. В классе стало тихо — даже Винтер перестала перешёптываться с Джеюном. — Доброе утро, класс, — сказала Кан Союн, и голос её был ровным, без тени эмоций. — Прежде чем начать урок, я должна сообщить вам важную новость. Она сделала паузу, давая словам осесть в тишине. В классе было так тихо, что слышно было, как кто-то дышит. Хёнсо чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой комок. — Шин Юна была отчислена из Академии Хвамун, — сказала Кан Союн, и каждое слово её падало, как камень. — Решение было принято вчера вечером после заседаний дисциплинарного комитета и студенческого совета. Причина — намеренная порча школьного имущества и публичная клевета на одноклассницу. Класс замер. Никто не дышал. Хёнсо смотрела на учительницу, и в ушах у неё звучали слова, сказанные вчера Соён: «Я обязательно добьюсь того, чтобы тебя исключили». Соён сдержала обещание. Соён сделала это. Ради неё. — На место Юны, как и на место Хокадзоно Ирохи, — продолжила Кан Союн, — в скором времени будут найдены новые ученики. До тех пор мы будем работать в том же составе. Она помолчала, оглядывая класс. — А теперь откройте учебники на странице пятьдесят два. Тема сегодняшнего урока — интегралы. Хёнсо смотрела на доску, но не видела формул. Она видела пустые парты. Парту Ирохи, которая больше никогда не будет ей занята. Парту Юны. Парту Соён, которая тоже была пуста, но не навсегда. Она вернётся. Должна вернуться. Она сжала ручку в пальцах и уставилась на доску. Соён добилась исключения Юны. Из-за меня. Ради меня. Что она скажет, когда вернётся? И вернётся ли вообще? Вопросы кружились в голове, но ответов не было. Только тишина, только урок, только обычный день, в котором ничего не было обычным.

***

Урок закончился. Хёнсо выдохнула с таким облегчением, будто весь урок не дышала. Грудную клетку сдавливало, плечи затекли от напряжения, и она медленно, с хрустом в шее, откинулась на спинку стула, прикрыв глаза на секунду. Пальцы всё ещё сжимали ручку — так сильно, что побелели костяшки. Она разжала их, чувствуя, как ноют суставы. Кан Союн, как всегда, не стала задерживаться. Закончила фразу на полуслове, щёлкнула планшетом, вышла из класса — и за ней с лёгким стуком закрылась дверь. В классе зашевелились, заговорили, кто-то засмеялся, кто-то потянулся, разминая затёкшие плечи. Жизнь возвращалась, наполняя класс привычным шумом, и Хёнсо чувствовала, как этот шум обтекает её, не касаясь. Она открыла глаза и уставилась в свою тетрадь. Строчки прыгали, буквы расплывались, формулы превращались в бессмысленные каракули. Она провела пальцем по одной из строк, пытаясь сосредоточиться, но голова трещала — тяжёлая, пустая, как будто внутри неё поселился кто-то с маленьким молоточком и теперь методично стучал по вискам: тук-тук-тук. Каждый удар отзывался в глазах пульсирующей болью, и Хёнсо чувствовала, как внутри закипает отчаяние. — Я не понимаю, — думала она, глядя на формулы, которые Кан Союн объясняла всего полчаса назад. — Я записывала, но ничего не понимаю. Это бесполезно. Я никогда не догоню их. Она уже собралась захлопнуть тетрадь, когда рядом с ней появилась тень. Хёнсо подняла голову и увидела Джису. Та стояла, чуть склонив голову набок, и смотрела на неё с мягкой, почти материнской заботой. В её руках был шоколадный батончик — в яркой, аппетитной обёртке, которая блестела в свете ламп — и пакетированное клубничное молоко. Напиток был холодным, и на его поверхности выступили мелкие капли конденсата, которые скатывались по гладкой поверхности. — Хёнсо, — сказала Джису, и в её голосе звучала мягкая, почти материнская забота. — Ты выглядишь уставшей. Хёнсо хотела улыбнуться, сказать, что всё в порядке, но улыбка не вышла. Она смотрела на Джису и чувствовала, как внутри разливается странное тепло — смесь благодарности и чего-то ещё, более сложного, что она не могла назвать. — Я заметила, что ты сильно устаёшь, и решила тебя угостить, — сказала Джису, протягивая ей батончик и молоко. — Пожалуйста, поешь. Ты должна заботиться о себе. Она опустилась на стул рядом с Хёнсо — на место Соён. Её движения были мягкими, плавными, и Хёнсо чувствовала, как от неё исходит тепло, спокойствие. — Спасибо, — сказала Хёнсо, и голос её прозвучал хрипло. — Ты не должна была… — Я хотела, — перебила её Джису, улыбнувшись. — Ешь, не стесняйся. Хёнсо взяла батончик. Обёртка была гладкой, прохладной на ощупь, и она медленно развернула её, чувствуя, как запах шоколада ударяет в нос — тёмный, насыщенный, тёплый. Она откусила кусочек. Шоколад таял на языке, оставляя приятное, сладкое послевкусие, и Хёнсо почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, почти успокаивающее. Джису тем временем пододвинула к себе тетрадь Хёнсо. Она пробежалась глазами по записям, нахмурилась — едва заметно, но Хёнсо увидела этот микроскопический жест, — а затем сказала: — Тебе что-то непонятно? Давай я объясню. Хёнсо неуверенно кивнула, и Джису принялась объяснять материал урока — медленно, терпеливо, с той особенной мягкостью, которая делала даже самые сложные темы понятными. Она показывала на формулах, где и что идёт не так, проводила пальцем по строчкам, и Хёнсо чувствовала, как постепенно первые проблески понимания начинают проникать в сознание. Она слушала, жевала шоколадный батончик, пила клубничное молоко — сладкое, приятное, холодное, — и постепенно картинка начала складываться. Формулы перестали быть просто набором символов — они обрели смысл, превратившись в стройную логическую цепочку. Когда прозвенел звонок на урок, Джису встала из-за парты, взяла пустую этикетку и пакет из-под молока. Её пальцы легко сжали мусор, и она улыбнулась Хёнсо — тепло, ободряюще. — Я выброшу мусор, — сказала она и направилась к выходу, оставив после себя лёгкий цветочный аромат духов. Хёнсо посмотрела ей вслед. Она чувствовала, как внутри разливается тепло, как благодарность заполняет грудь. Она стала лучше разбираться в теме благодаря Джису. И жажда голода больше не терзала её. Начался урок, и дальнейшие объяснения Кан Союн Хёнсо уже понимала. Она решала вместе с остальными задачи, и в некоторых у неё даже совпадали правильные ответы. Глубоко в груди у неё расползлось приятное чувство гордости за себя и благодарности к Джису за её помощь.

***

Второй урок сменил третий. И когда они закончились, Вонхи, едва прозвенел звонок на перемену, подбежала к Хёнсо, чуть не сбив её с ног. Её чёрные волосы растрепались, глаза сияли, и она улыбалась так широко, что казалось — её лицо сейчас треснет. — Хёнсо! — воскликнула она, хватая её за руку и дёргая в сторону двери. — Пойдём на обед! Я умираю с голоду! Хёнсо улыбнулась в ответ, чувствуя, как это предложение поднимает ей настроение. Она была голодна, и перспектива поесть казалась почти привлекательной. — Да, сейчас… Но тут к ним подошла Джису. — Подождите нас, — сказала она, улыбаясь. — Мы с Рэй тоже пойдём. Вчетвером будет веселее. Рэй, стоявшая чуть поодаль с книгой в руках, подняла голову, посмотрела на них, и чуть заметно кивнула. Её лицо оставалось непроницаемым, но Хёнсо уловила в её взгляде согласие. Итак, вчетвером они направились в школьную столовую.

***

Столовая гудела. Шум стоял такой, что, казалось, стены вибрировали. Голоса учеников смешивались в один сплошной гул, звон посуды, смех, обрывки фраз — всё сливалось в хаотичную симфонию, от которой начинала болеть голова. В воздухе витал густой, тёплый запах еды — горячего супа с зеленью, жареного мяса, свежего хлеба, которым пахло так, что слюнки текли. Столы были заполнены почти полностью, ученики сидели группами, переговаривались, жестикулировали, кто-то смеялся громко, кто-то низко склонился над тарелкой. Хёнсо чувствовала, как аппетит просыпается, но внутри неё всё ещё была тревога — смесь любопытства и неловкости, смешанная с тем странным чувством, которое она испытывала каждый раз, когда оказывалась в центре внимания. Они встали в очередь. Пока они ждали, девушки разговаривали друг с другом — о погоде, о предстоящих экзаменах, о том, кто что планирует делать на выходных. Вонхи болтала без остановки, жестикулируя, иногда перебивая себя смехом. Джису слушала, улыбалась, иногда вставляла короткие фразы. Рэй стояла молча, глядя куда-то в пространство, но иногда её губы чуть поднимались — почти улыбка, почти тепло. Хёнсо слушала, иногда вставляла короткие фразы, но чувствовала себя немного отстранённой, будто смотрела на всё через стекло. Они подошли к кассе. Рэй оплачивала первой. Она взяла поднос с едой — на нём не было мяса, только овощи, крупы, какой-то салат. Зелёные листья, оранжевые кружки моркови, белый рис, заправленный соевым соусом. Цена её обеда была 350 очков — сильно меньше цены остальных, но так было лишь потому что мясные и рыбные продукты были заметно дороже овощей и круп. Рэй прислонила телефон к терминалу. Он запищал — короткий, резкий звук, — а затем на экране появилась надпись «операция одобрена -350 очков». А затем отобразился её баланс. 324 459. Хёнсо смотрела на этот счёт, и внутри неё всё оборвалось. Она замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар, потом начинает биться чаще, громче, тревожнее. Через несколько секунд цифра обновилась. 324 109. У неё тоже было много очков. Почти триста двадцать пять тысяч. Но, тем не менее, в два раза меньше, чем у Джису, которая вегетарианкой не является и берёт самый дорогой обед — тот, что стоил 750 очков. Хёнсо вспомнила телефон Джису. 624 033. Шестьсот двадцать четыре тысячи тридцать три очка. В два раза больше, чем у Рэй. Откуда у них столько очков? Рэй заметила взгляд Хёнсо. Она подняла голову, посмотрела на неё, и на её лице появилось вопросительное выражение. Она вскинула бровь — коротко, едва заметно, — и в этом жесте было столько спокойной уверенности, что Хёнсо почувствовала себя маленькой и глупой. Она быстро отвернулась, стыдливо посмотрев на свой поднос. Она чувствовала, как щёки заливаются краской, как в груди разрастается волна стыда. Но Рэй, кажется, не злилась. Она просто смотрела на Хёнсо с тем выражением, которое трудно было прочитать — не любопытство, не раздражение, а что-то среднее, что-то, что она держала при себе. Скорее всего, потому что Хёнсо училась здесь всего четвёртый день, и на её счёте находилось не больше 50 тысяч очков — тех, что начисляют всем новеньким. Рэй тяжело вздохнула — коротко, почти беззвучно, — и её плечи чуть опустились. Она взяла поднос и сказала: — Я займу место за столом для нас. Она ушла, оставив Хёнсо стоять в очереди с подносом в руках. Хёнсо выдохнула. Она чувствовала, как руки дрожат, и прижала их к подносу, чтобы успокоиться. Она пошла оплачивать еду следующей. Её обед обошёлся в 600 очков. Она взяла поднос, прошла к столику, за которым уже сидела Рэй, и села рядом с ней. Они не стали обмениваться фразами. Рэй лишь достала телефон и уткнулась в новостную ленту. Её пальцы скользили по экрану с той механической скоростью, которая говорила о привычке, о желании занять себя чем-то, чтобы не говорить. Когда Вонхи и Джису пришли со своими подносами и сели за стол, Рэй подняла голову и сказала: — В новостях только и крутятся новости последних дней. Появление двух вакантных мест в академии вызвало огромный ажиотаж. Даже больший, чем после случая с Бомгю. При упоминании его имени Хёнсо заметно смутилась. Она почувствовала, как внутри всё сжалось, как к горлу подступил ком. Она вспомнила рассказ Винтер. Историю о коте, о мести, о том, как один человек сломал другому жизнь. Как Соён потеряла всё. Как Бомгю отомстил за неё. Как всё это переплелось в один клубок, который невозможно распутать. Она постаралась не подавать виду и молча стала расправляться с едой. Вилка в её руках двигалась медленно, почти механически, она подносила еду ко рту, жевала, но вкус почти не чувствовала. Вдруг раздался звук битой посуды. Звон был резким, пронзительным — он перекрыл шум голосов, заставив всех обернуться. В столовой повисла тишина. Хёнсо подняла голову и увидела, как за одним из столиков сидит девушка. Её глаза были полны слёз, сама она дрожала — плечи её тряслись, руки, лежащие на столе, мелко вздрагивали, и она не могла связать слов. На вид девушка была ровесницей Хёнсо. Около неё стояли девушка и два парня. На вид — тоже её ровесники. — Ой, как жаль, Мока-сси, — сказала девушка, и голос её был сладким, приторным, как сироп, которым заливают рану. — Кажется, я разбила твою тарелку и вся твоя еда теперь на полу… А ведь ты купила этот обед — самый дешёвый из тех, что здесь продают, — на свои последние очки… Неужели ты, бедняжка Мока-сси, останешься голодной? Так не делается. Ёнбок-сси, помоги нашей Моке-сси поесть. Я не могу смотреть, как наша драгоценная Мока-сси голодает. Она говорила это с насмешкой, с презрением, и её глаза сверкали холодным, жестоким блеском. Хёнсо чувствовала, как её пальцы сжимаются в кулаки под столом, как внутри закипает ярость. Она смотрела, как один из парней, которого девушка назвала Ёнбоком, резко и грубо хватает Моку за плечо и буквально выталкивает её из-за стола, ставя на колени перед перевернутыми остатками еды на полу. Йогурт растёкся по полу, оставляя белую, липкую лужу, кусочки хлеба, остатки салата, зелень — всё смешалось в грязную, отвратительную кашу. — Нет... Пожалуйста... Не надо... этого... — голос Моки дрожал, и она пыталась отодвинуться, но Ёнбок держал её крепко, его пальцы впивались в её плечо до боли. Он хватает её за волосы — длинные, тёмные, распущенные — и наматывает их на кулак, заставляя девушку взвизгнуть от боли. Она вскрикнула, и звук этого крика пронзил столовую, заставив ещё несколько голов повернуться в их сторону. Но никто не вмешался. Все смотрели, но никто не двигался. Ёнбок приседает на колени и наклоняет её голову прямо к разлитому из её подноса йогурту. Белая, липкая лужа блестела под светом ламп, и Мока смотрела на неё с ужасом. — Ну же, слижи с пола свою еду, Мока-сси, — говорит он, и голос его звучит холодно, безразлично, будто он говорит о погоде. — Не заставляй меня применять силу. Она дрожит в его руках и рыдает. Когда он прижимает её губами к полу, она, крепко их стиснув, отворачивается в сторону. Её лицо искажено гримасой страха и отвращения, слёзы текут по щекам, оставляя мокрые дорожки. У Ёнбока, видимо, закончилось терпение. В этот момент Хёнсо резко встала из-за своего стола. Стул с грохотом отодвинулся назад, и она почувствовала, как рука Вонхи хватает её за локоть. — Хёнсо! — услышала она голос Вонхи, но он звучал так, будто доносился из другого мира. Хёнсо вырвала руку и направилась к ним. Она чувствовала, как внутри закипает холодная ярость, как сердце бешено колотится где-то в горле, но ноги сами несли её вперёд. Она двигалась быстро, почти бегом, и остановилась рядом с Ёнбоком как раз в тот момент, когда он с силой потянул волосы Моки вверх, заставляя её подняться вместе с ним. Он замахнулся. Его рука уже летела вниз. Хёнсо перехватила её. Она сжала его запястье со всей силы, что у неё оставалась, чувствуя, как под пальцами бьётся пульс, как напрягаются мышцы. Ёнбок замер на мгновение, удивлённый, и его хватка на волосах Моки ослабла. Мока вынырнула из его захвата, сделала несколько шагов назад и посмотрела на Хёнсо с широко раскрытыми, полными слёз глазами. Тогда Ёнбок, не глядя, совершил удар этой рукой в обратную сторону. Хёнсо едва уклонилась, почувствовав, как ветер от его кулака коснулся её лица. — А это ещё что за сука? — с ненавистью в голосе сказал Ёнбок и намеревался нанести новый удар, но в этот момент между ними встал какой-то парень. Он перехватил его удар — легко, почти небрежно, — отчего Ёнбок, совсем того не ожидая, потерял равновесие и едва не упал. — Ёнбок! — воскликнула девушка и подбежала к нему. Парень рядом с ними намеревался продолжить дело Ёнбока, ударить парня, который встал перед ними, но стоило ему поднять голову и посмотреть на того, кто перед ним стоит, как его лицо исказилось. Он побледнел, и вся его уверенность исчезла, будто её смыли водой. — Что… Хван Хёнджин?… Что ты здесь… — произнёс тот парень и сделал несколько неуверенных шагов назад. — Это мне стоит задавать вам вопросы, — сказал Хёнджин, и голос его звучал холодно, властно, как у человека, который привык командовать. — Что вы, черт возьми, здесь устроили? Вам было мало вычтенных S-баллов у вашего класса в прошлом месяце, и вы решили эту сумму удвоить? Очень жаль, что Миён не способна держать своих присвистней в узде, и этим приходится заниматься студсовету вместо того, чтобы регулировать действительно важные вопросы. Девушка, стоявшая рядом с Ёнбоком, сжала губы в тонкую линию, когда Хёнджин обратился к ней. Её лицо побледнело, и она нервно сглотнула, но ничего не сказала. Она только перевела взгляд с Хёнджина на Хёнсо, и в этом взгляде было столько ненависти, что Хёнсо почувствовала, как по спине пробежал холодок. Её руки, сжатые в кулаки, дрожали от сдерживаемой злости, но она молчала — потому что Хёнджин был выше её по рангу, и она не могла позволить себе сказать ему хоть слово поперёк. Ёнбок отряхнул брюки, поправил воротник рубашки и посмотрел на Хёнджина с вызовом, но в этом вызове уже не было прежней уверенности. Его глаза метнулись к Хёнсо, потом снова к Хёнджину, и он усмехнулся — криво, нервно, облизнув пересохшие губы. — Хван Хёнджин, — сказал Ёнбок, и в его голосе звучала смесь злости и подобострастия, которую он пытался скрыть за напускной бравадой. — Мы тут просто… развлекались. Какое тебе дело? — Развлекались? — Хёнджин приподнял бровь, и его голос стал опасным, низким, как рык перед атакой. — Я вижу, как ты развлекаешься, Ли Ёнбок. Такое впечатление, что ты совсем забыл, кто здесь главный. Или ты думаешь, что твой класс 2-А даёт тебе право безнаказанно унижать других? Ёнбок дёрнул плечом, пытаясь казаться беззаботным, но Хёнсо видела, как его пальцы сжались в кулаки, как на лбу выступила испарина. — Ты не имеешь права указывать мне, — процедил он сквозь зубы. — Ты из студсовета, но это не значит, что ты можешь вмешиваться в дела класса 2-А. — О, я не вмешиваюсь в дела класса 2-А, — Хёнджин улыбнулся — холодно, хищно, обнажая зубы. — Я вмешиваюсь в дела школы. А то, что ты устроил здесь, — позор для всей академии. Надеюсь, ты понимаешь, что твой класс потеряет за это S-баллы? Ёнбок побледнел. Его лицо исказилось, и он сделал шаг вперёд, угрожающе нависая над Хёнджином, но тот не дрогнул. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Ёнбока с ленивым, почти скучающим превосходством. — Ты не посмеешь, — выдавил Ёнбок, но в его голосе слышалась неуверенность. — Мы из 2-А. У нас связи. Даже в студсовете. Юджин этого не позволит и ты не сможешь… — Не смогу? — Хёнджин рассмеялся — коротко, сухо, без капли веселья. — Я уже всё записал на камеру, Ли Ёнбок. Я всегда записываю. Ты же знаешь моего отца в полиции, так что не надо мне рассказывать о связях. У меня, знаешь ли, тоже есть кое-какие. Тем более, угрожая мне Юджин, ты не думаешь, что мне не составит труда поднять вопрос о снятии её с должности на следующем заседании студсовета? Боюсь, она этому рада не будет. Ёнбок отступил на шаг. Его лицо стало серым, и Хёнсо видела, как его плечи опустились — будто из него выпустили весь воздух. — С удовольствием посмотрю, как секретарь пытается свергнуть вице-президента с должности, Хван. — он усмехнулся. — Что же, кажется, у меня совсем пропал аппетит, — выплюнул Ёнбок в сторону Моки, улыбнулся, а затем развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его спина была напряжена, плечи сведены, и он сжимал кулаки так, что побелели костяшки. Девушка, стоявшая рядом, проводила его взглядом, полным презрения, и тоже направилась к выходу. Она шла медленно, демонстративно, покачивая бёдрами, и Хёнсо заметила, как она бросила на неё последний взгляд — ледяной, как зимний ветер, — прежде чем скрыться за дверью. Третий парень — тот, который пытался ударить Хёнджина, но остановился, — стоял на месте, растерянно глядя на уходящую компанию. Он был ниже Ли Ёнбока, с короткой стрижкой и испуганными глазами, и сейчас он походил на нашкодившего щенка, который не знает, убежать или остаться. — Хван Хёнджин, что ты здесь делаешь? — пробормотал он, делая несколько шагов назад, спотыкаясь о собственную ногу. — Защищаю честь школы, — ответил Хёнджин, и его голос звучал холодно, безразлично. — Ты бы тоже пошёл за своими дружками, Ким Уджин, пока я не передумал. Парень — Ким Уджин — нервно сглотнул, кивнул и, не оборачиваясь, побежал к выходу, на ходу поправляя воротник рубашки, который съехал набок. Его шаги были быстрыми, почти бегущими, и он скрылся за дверью мгновенно, будто его и не было. Тишина повисла в столовой. Хёнсо стояла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как руки всё ещё дрожат от пережитого напряжения. Она смотрела на Хёнджина — на его спокойное, уверенное лицо, на его холодные глаза, которые уже потеряли интерес к происходящему, — и не знала, что сказать. Хёнсо подбежала к Моке. Она опустилась на корточки рядом с ней, осмотрела её с ног до головы. Заметив йогурт на её лице, она взяла со стола салфетку и принялась вытирать с неё белую, липкую жидкость и слёзы. Её пальцы двигались бережно, мягко. — С тобой всё в порядке?.. — спросила Хёнсо, чувствуя, как голос дрожит от пережитого напряжения. — Да.. — ответила Мока, но голос её был слабым, дрожащим, как у человека, который только что пережил что-то ужасное и ещё не пришёл в себя. — Ага-ага, пожалуйста, ведь если бы не я, то на следующий урок ты бы пошла с фиолетовым глазом, а я этого допустить никак не мог… — усмехнувшись, произнёс Хван Хёнджин, и в его голосе звучал сарказм. Он стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на Хёнсо с насмешливым интересом, напоминая ей, что он всё ещё здесь и ждёт благодарности. Хёнсо обернулась и посмотрела на Хёнджина. Её взгляд встретился с его — холодными, колючими глазами, в которых не было ни капли тепла. Только любопытство, смешанное с чем-то, похожим на одобрение. — Хван Хёнджин, верно? — спросила она, чувствуя, как внутри поднимается благодарность. — Если ошиблась, пожалуйста, извините. Я здесь всего четвёртый день и всех не знаю… Я благодарю вас за то, что вы мне помогли. — Ну и ну… Новенькая? — Хёнджин улыбнулся — хищно, оценивающе, как кот, который нашёл новую игрушку. — Неужели Ли Хёнсо собственной персоной? Он склонил голову набок, разглядывая её, как диковинный экспонат. — Так значит… Это из-за тебя мы вчера исключили нашу драгоценную черлидершу Шин Юну? — он усмехнулся. — Очень жаль… Такая добрая девочка была, видимо, ещё той злодейке дорогу перешла. Сарказм сквозил в каждом его слове. Хёнсо чувствовала, как внутри закипает раздражение, но она сдержала себя. Она выпрямилась, посмотрела ему прямо в глаза, чувствуя, как поднимается внутри сталь. — Верно, я Ли Хёнсо, — сказала она, стараясь говорить ровно. — И да, вы правы. То, что исключение Шин Юны связано со мной — правда. Но не я виновата в её исключении. В нём виновата лишь она одна. — Забавно… Ли Хёнсо, забавно. — Хёнджин усмехнулся. — Что же, будем знакомы. В этот момент послышались шаги. Топот ног по кафельному полу, быстрый и настойчивый. — Хёнсо! — раздался голос Джису, и она подошла к ней, схватив за руку. Её пальцы сжались на запястье Хёнсо крепко, почти до боли. — Так ты ещё и подружка Чхве Джису? — Хёнджин улыбнулся, подошёл к Джису ближе и чуть склонился над ней. — Джису, и снова ты меня удивляешь… Ц-ц-ц… Он покачал головой и поцокал, как учитель, разочарованный в ученике. Его глаза сверкнули насмешкой. — Кажется, у меня тоже испортился аппетит, — бросил он через плечо, разворачиваясь. — Пойду я… А тебе, Ли Хёнсо, я бы посоветовал не соваться в дела той компании. Он ушёл, оставив после себя ощущение холода и недосказанности. — Хёнсо, пойдём, — Джису потянула её за руку. Но Хёнсо вытащила руку и подошла к Моке. Она смотрела на неё, чувствуя, как внутри разливается волна сочувствия. — Я могу тебе чем-нибудь помочь? — спросила она. — Давай я куплю тебе другой обед? — Нет.. Мне ничего не надо! Мока попыталась убежать, но Хёнсо крепко схватила её за запястье. Она стала вырываться. — Пусти! — она выхватила руку и побежала к выходу из столовой. Хёнсо хотела побежать за ней, но Джису схватила её за плечо и развернула к себе. Её лицо было красным от гнева, глаза сверкали, и она дышала тяжело, прерывисто. — Тебе ясно дали понять, не лезь к ним! — сказала Джису, и в голосе её звучала сталь. Она потащила Хёнсо обратно к их столу, усадила на место, а сама села напротив. Её руки дрожали, но голос был твёрдым. — Это… было очень смело, Хёнсо, — неуверенно произнесла Вонхи. Она сидела с широко раскрытыми глазами и смотрела на Хёнсо так, будто видела её впервые. — Почему ты не дала мне ей помочь?! — Хёнсо нахмурилась, посмотрела на Джису. В её голосе звучала обида, смешанная с непониманием. — Может, потому что это ученица, которая должна классу 2-А большие деньги? — рявкнула Джису. Её голос сорвался, и она на мгновение прикрыла глаза, пытаясь успокоиться. — Может, потому что только что ты бросила вызов классу, который выше нас по рейтингу?! Неужели Чонвон не объяснил тебе, как здесь всё устроено?! Не влезай в межклассовые разборки, Хёнсо. Тебя должен волновать лишь наш класс и больше ничей. Тем более в твоём случае. — она акцентировала последнее предложение, посмотрела на Хёнсо. — Или тебе нравится смотреть, как тебя раз за разом в чём-либо обвиняют? Здесь каждый сам за себя. А тот, кто помогает чужому — получает в ответ лишь нож в спину! Поможешь одному — перейдёшь дорогу другому, а здесь это не прощают. Тебя выжмут отсюда быстрее, чем ты успеешь опомниться. Было видно, что Джису зла. Очень зла. Её лицо раскраснелось, в глазах горел огонь, и она дышала тяжело, сбивчиво. — Джису, не говори так про Чонвона! — выпалила Вонхи. — Он никогда ничего не забывает! И всегда со всем справляется! Наверняка это Хёнсо забыла! Не ругай Чонвона за зря! Глаза Хёнсо застыли на мокром месте. Она едва себя сдерживала, чтобы не заплакать. Внутри всё дрожало, и она чувствовала, как слёзы подступают к горлу. — Девочки, быстро прекратите, — сурово сказала Рэй. Её голос был холодным, как лёд, и он заставил всех замолчать. — Простите… — робко сорвалось с губ Хёнсо. Все три девушки посмотрели на неё. Из её глаз хлынули слёзы. Она встала из-за стола, чувствуя, как ноги дрожат, как сердце колотится где-то в горле. — Простите… Кажется.. Я больше не голодна.. — выдохнула она. — Я пойду в класс… И она выбежала из столовой следом за остальными.

***

Хёнсо быстро повернула за угол и скрылась за дверьми женской уборной. Её шаги гулко отдавались в тишине коридора, а затем захлопнувшаяся дверь отрезала её от всего мира — от шума столовой, от голосов, от взглядов, которые жгли спину. Она прислонилась к холодной кафельной стене, чувствуя, как дрожат колени, как дыхание сбивается, как внутри всё переворачивается от обиды, злости и отчаяния. Она до боли прикусила нижнюю губу — так сильно, что почувствовала металлический привкус крови на языке. Губа защипала, но она не ослабила хватку, словно эта боль помогала ей не разрыдаться в голос. Она подошла к зеркалу, вглядываясь в своё отражение. На неё смотрела чужая девушка — бледная, с красными, опухшими глазами, с мокрыми дорожками от слёз на щеках, с растрёпанными волосами, которые прилипли к вискам. Её губы дрожали, и она сжала их, чувствуя, как подступает новая волна слёз. — Что я делаю не так? — думала она, глядя на своё отражение. — Почему я всё время оказываюсь в центре этого кошмара? Почему я не могу просто жить, как все? Учиться, есть, смеяться, не бояться каждого взгляда, каждого шороха? Она вытерла глаза рукавом рубашки — ткань намокла, оставляя на щеках мокрые разводы. Она смотрела на своё отражение, пытаясь успокоиться, пытаясь дышать ровно, но грудь сжимало, и каждый вдох давался с трудом. Она закрыла глаза на мгновение, глубоко вздохнула, чувствуя, как холодный воздух наполняет лёгкие, как сердце постепенно замедляет бег. — Ты справишься, — сказала она себе. — Ты справишься. Она открыла глаза, посмотрела на себя ещё раз, поправила волосы, которые растрепались и теперь падали на лицо влажными прядями. Она пригладила их дрожащими пальцами, чувствуя, как они путаются, и несколько раз глубоко выдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Я смогу. Я должна. Она вышла из туалета, направилась обратно в класс. Коридоры были пусты — перемены уже заканчивались, и ученики расходились по классам. Её шаги отдавались эхом, и она шла, чувствуя, как пустота давит на плечи, как тишина становится громче голосов. Она вошла в класс. Джису, Рэй и Вонхи уже были там, но ни одна из них даже не заговорила с Хёнсо. Они сидели на своих местах — Рэй что-то читала, Джису писала в тетради, Вонхи смотрела в окно. Они будто не заметили, что она вернулась. Будто её не существовало. Будто она была призраком, который никто не хотел видеть. Хёнсо почувствовала, как внутри всё сжимается. Она молча прошла к своему месту, села, положила руки на парту и уставилась в одну точку. Она не смотрела на девочек. Она не хотела видеть их отстранённые лица, их холодные спины, их молчание, которое говорило громче любых слов. Начался четвёртый урок. Потом пятый, шестой. Ничего не изменилось. Девочки с ней даже не заговорили к концу дня. Они избегали её взгляда, не обращали на неё внимания, и Хёнсо чувствовала, как внутри разрастается ледяная пустота. — Почему они так со мной? — думала она. — Я просто хотела помочь. Я не хотела никому навредить. Я просто… я просто не могла смотреть на это. Она сжимала ручку в пальцах, чувствуя, как пластик впивается в кожу, и смотрела на доску, но не видела формул. Когда прозвенел последний звонок, Хёнсо начала медленно собирать свои вещи в рюкзак. Класс почти опустел — кто-то уже ушёл, кто-то стоял у дверей, переговариваясь, кто-то сидел на подоконнике, глядя в окно. Хёнсо двигалась медленно, механически, складывая тетради, ручки, учебники, чувствуя, как внутри всё замерло, как будто она окаменела. — Хёнсо. Её окликнул знакомый голос. Она подняла голову и увидела Чонвона. Он стоял у её парты, чуть склонив голову набок, и смотрел на неё с выражением, которое было трудно прочитать — смесь беспокойства, серьёзности и чего-то ещё, чего она не могла назвать. — Я могу с тобой поговорить? Хёнсо напряглась, услышав его голос. Плечи её чуть поднялись, и она на мгновение замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок. Она не знала, что он хочет ей сказать — будет ли это новый упрёк, новое обвинение или ещё что-то, что она не сможет вынести. Но она заставила себя повернуться к нему и кивнуть. — Да, — сказала она, и голос её прозвучал тихо, почти беззвучно. — Конечно. Чонвон мотнул головой в сторону выхода из класса, и Хёнсо поняла жест без слов. Она быстро, почти торопливо, собрала оставшиеся вещи в рюкзак — тетради, ручки, учебник, — чувствуя, как руки дрожат, как пальцы путаются в лямках. Она застегнула рюкзак, перекинула его через плечо и вышла из класса следом за Чонвоном. Они шли по коридору молча. Чонвон не оборачивался, не смотрел на неё — просто шёл впереди, уверенно, спокойно, как человек, который знает, куда идёт и что скажет. Хёнсо плелась за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как внутри закипает тревога. Они вышли из школы. Свежий вечерний воздух коснулся лица, и Хёнсо сделала глубокий вдох, чувствуя, как прохлада проникает в лёгкие, как ветер играет с её волосами, которые рассыпались по плечам. Небо уже начинало темнеть — серые облака медленно наползали на горизонт, обещая дождь. Они шли по парку, по дорожке, усыпанной опавшими листьями. Шуршание под ногами нарушало тишину, и Хёнсо смотрела на свои ноги, чувствуя, как земля мягко пружинит под подошвами. — Джису рассказала мне о том, что ты сделала на обеденной перемене, — сказал Чонвон, не оборачиваясь. Хёнсо вздрогнула. Слова упали, как камни в воду, и она почувствовала, как внутри всё сжимается. Она уже открыла рот, чтобы оправдаться, чтобы сказать, что она не хотела создавать проблемы, что она просто не могла смотреть на то, как издеваются над беззащитной девушкой, что она просто хотела помочь… Но Чонвон поднял руку — короткий, резкий жест, — и Хёнсо замолчала, проглотив слова. — Я знаю, что ты хотела сказать, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным. — Ты не должна оправдываться. Ты поступила правильно. По-человечески. Хёнсо подняла на него глаза, чувствуя, как внутри разливается тепло. Она не ожидала услышать эти слова. Не от него. Не после того, как Джису, Рэй и Вонхи отвернулись от неё. — Но, — продолжал Чонвон, и его голос стал твёрже, — ты нажила себе врагов в классе 2-А. И сейчас, учитывая, что ты уже под подозрением в деле Ирохи, тебе не стоит добавлять новых проблем. Хёнсо почувствовала, как внутри всё холодеет. — Я рекомендую тебе больше не попадаться им на глаза, — сказал он, и в его голосе слышалась сталь. — Хотя бы первое время. Они не должны знать, кто ты и из какого ты класса. Если они узнают, что ты из 2-B, это может создать проблемы не только тебе, но и всему классу. Они знают, кто ты? Хёнсо покачала головой, чувствуя, как облегчение разливается по телу. — Нет, — сказала она. — Они не знают моего имени. Никто из них не спросил. Чонвон остановился и обернулся к ней. В его глазах мелькнуло облегчение — едва заметное, но Хёнсо успела его уловить. — Это делает проблему менее критичной, — сказал он. — Но ты всё равно должна быть осторожна. Если они узнают, кто ты, они не остановятся. В этой школе все держатся за свои места, и никто не прощает, когда кто-то вмешивается в чужие дела. Хёнсо кивнула, чувствуя, как слова оседают внутри, тяжёлые и горькие. — Сегодня от Ёнбока меня защитил Хван Хёнджин, — сказала она, и имя это прозвучало, как вопрос. — Секретарь студсовета. Он вмешался и остановил их. Чонвон на секунду напрягся. Его плечи чуть поднялись, и он остановился, повернувшись к ней с выражением удивления на лице. — Хван Хёнджин? — переспросил он, и в его голосе послышалась смесь удивления и настороженности. — Он защитил тебя? — Да, — сказала Хёнсо. — Он сказал, что это его работа — защищать честь школы. Чонвон некоторое время молчал, глядя на неё внимательно, изучающе. Потом он покачал головой и сказал: — Странно. Он никогда не вмешивается в чужие разборки, если они не касаются его класса или студсовета напрямую. Он изменил своему стилю сегодня. Мне это не нравится. Хёнсо почувствовала, как внутри закипает тревога, смешанная с любопытством. Она хотела спросить, что это значит, но Чонвон уже пошёл дальше. Они шли по парку, и тишина между ними становилась почти осязаемой. — Утром Рэй упоминала, что ты не придёшь на занятия в библиотеку, — сказал Чонвон, нарушая молчание. — Почему? Хёнсо вскинула бровь, чувствуя, как внутри поднимается удивление. — Я удивлена, что Рэй тебе не рассказала, — сказала она, и в её голосе послышалась лёгкая усмешка. — Ко мне в комнату сегодня придут дознаватели. Они хотят допросить меня по делу Ирохи. Чонвон остановился. Он резко обернулся к ней, и его взгляд задержался на её лице — тревожный, изучающий. — Дознаватели? — переспросил он, и в его голосе послышалось напряжение. — Сегодня? Тебе будет нужна помощь? Хёнсо покачала головой, чувствуя, как внутри поднимается волна благодарности. — Нет, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я думаю, что справлюсь с этим сама. Чонвон смотрел на неё долго, внимательно, будто пытался прочитать её мысли. Потом он кивнул, развернулся и пошёл дальше. Они шли молча. Хёнсо смотрела на свои ноги, на опавшие листья, на длинные тени, которые падали от деревьев. Ветер шелестел в кронах, и где-то вдалеке слышался шум города — приглушённый, далёкий, будто из другого мира. — Знаешь, — начал Чонвон, и его голос был тихим, задумчивым, — в последнее время я много думал. Хёнсо подняла голову и посмотрела на него. Он шёл чуть впереди, и его профиль был напряжённым, сосредоточенным. — Почему после смерти Ирохи не искали её убийцу? — продолжал он, и в его голосе появилась странная, почти горькая нотка. — Это ведь не несчастный случай. На тех кадрах, которые Соён публиковала в своей статье, это отчётливо видно. Да и Кан Союн изначально нам объявила, что тело было изуродовано… Он замолчал, и Хёнсо видела, как его плечи чуть опустились, как он сжал кулаки в карманах. — Так вот, дело в том, что произойди этот случай где-нибудь в другом месте, он бы стал самым громким скандалом если не года, то месяца, — сказал он, и голос его стал глубже, тяжелее. — Жестокое убийство в элитной академии… За него бы точно взялась полиция и в кратчайшие сроки нашла бы достаточное количество улик, чтобы обвинить хоть кого-то. Он остановился и повернулся к Хёнсо. В его глазах — тёмных, глубоких — плескалась горечь. — Но что сейчас, что в деле Бомгю, полиции… — он развёл руками, будто показывая пустоту, — будто всё равно. И общественности тоже. Главные новости дня — не их смерти. Даже в день обнародования материалов в сеть… Главная новость — в академии Хвамун есть новые места. Подавайте документы, и есть шанс, что это место займёте именно вы. Хёнсо смотрела на него, чувствуя, как внутри разрастается холод. — Ты ведь тоже так сюда попала, — сказал Чонвон, и его взгляд стал мягче. — А новость об убийстве, о нападении… Нет, она, разумеется, не главная. Так, одна из кучи никому не интересных на день. Он покачал головой, и в его глазах мелькнула тень грусти. — Мне кажется, это неправильно, — сказал он тихо. — Что мы не ищем убийцу. Что мы просто живём дальше, как будто ничего не случилось. Хёнсо стояла молча, чувствуя, как его слова проникают в самую глубину души. — Я тоже ищу, — сказала она наконец, и голос её был тихим, но твёрдым. — Я хочу понять, кто это сделал. Почему. И я не остановлюсь, пока не узнаю правду. Чонвон посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. Потом он чуть улыбнулся — горько, но тепло. — Знаешь, — сказал он, — я начинаю понимать, почему ты здесь. Хёнсо не поняла, что он имел в виду, но не стала спрашивать. Они шли дальше по парку, и тишина между ними уже не была тяжёлой — она стала почти уютной, как одеяло, в которое можно укутаться после долгого дня. Ветер стих, и только редкие листья продолжали кружиться в воздухе, падая на дорожку бесшумными золотыми монетками. Где-то вдалеке слышались голоса — другие ученики тоже возвращались в общежития, и их смех, приглушённый расстоянием, казался почти нереальным, будто из другой жизни. — Скажи, — начал Чонвон, не оборачиваясь, и его голос был задумчивым, чуть хрипловатым от вечернего воздуха, — …Почему ты решила помочь той девушке в столовой? Я знаю, что ты не из тех, кто лезет в чужие дела просто так. Хёнсо подняла голову и посмотрела на его спину — прямую, напряжённую, но в то же время какую-то… уставшую. — Я не могла смотреть на это, — сказала она тихо, чувствуя, как слова даются с трудом. — Она была одна. Никто не вставал на её защиту. Все просто смотрели. Как будто это было нормально. Как будто так и должно быть. Чонвон остановился и повернулся к ней. В его глазах — тёмных, глубоких, как вечернее небо — мелькнуло что-то, похожее на понимание. — В этой школе многие смотрят, — сказал он, и голос его стал тише. — Потому что здесь каждый сам за себя. Ты уже должна была это понять. — Я поняла, — сказала Хёнсо, чувствуя, как внутри поднимается волна горечи. — Но я не хочу быть такой, как все. Чонвон смотрел на неё долго, внимательно, будто видел впервые. Потом он чуть улыбнулся — едва заметно, одними уголками губ. — Так и есть, ты не такая, как все, — сказал он тихо. — И это твоя сила. И твоя слабость одновременно. Они пошли дальше. Хёнсо чувствовала, как его слова оседают внутри, как они заполняют ту пустоту, которая образовалась после того, как Джису, Рэй и Вонхи отвернулись от неё. — Знаешь, — сказал Чонвон, нарушая тишину, — я хочу найти убийцу Ирохи. Не потому что мне её жаль — мы не были друзьями. И не потому что я хочу справедливости — в этой школе справедливость работает странно. Я хочу понять, почему всё это происходит. Почему кто-то может просто… убить человека и остаться безнаказанным. — Ты думаешь, убийца останется безнаказанным? — спросила Хёнсо, чувствуя, как внутри закипает любопытство. — Я думаю, что в этой школе всё возможно, — ответил Чонвон, и в его голосе появилась горечь. — Здесь убивают репутации, карьеры, мечты. Иногда — людей. И никто не ищет виноватых, потому что все слишком заняты тем, чтобы выжить. Они вышли из парка и направились к зданию общежития. Оно стояло перед ними — высокое, тёмное, с редкими горящими окнами. Где-то на верхних этажах горел свет, и Хёнсо подумала о том, что кто-то сейчас сидит в своей комнате, пьёт чай, делает уроки, живёт своей жизнью, не подозревая о том, что в этой школе происходит что-то страшное. Чонвон остановился у входа в общежитие, и Хёнсо тоже замерла рядом с ним. Он повернулся к ней, и в его глазах появилось выражение — смесь просьбы и серьёзности, которое она ещё не видела у него раньше. — Хёнсо, — сказал он, и голос его стал тише, почти шёпотом, — я хочу попросить тебя об одной услуге. Это важно. И я бы не просил, если бы не доверял тебе. Хёнсо нахмурилась, чувствуя, как внутри закипает любопытство. — Что ты хочешь? — спросила она. Чонвон посмотрел на неё внимательно, взвешивая слова. — Сегодня, когда к тебе придут дознаватели, — сказал он, и каждое слово его падало, как камень в воду, — я хочу, чтобы ты записала этот разговор на диктофон. Хёнсо почувствовала, как внутри всё оборвалось. — Что? — переспросила она, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Ты хочешь, чтобы я… — Я знаю, что это звучит странно, — сказал Чонвон, поднимая руку, будто останавливая её вопросы. — Но подумай сама. Ты — главная подозреваемая. Дознаватели будут задавать тебе вопросы, которые могут быть направлены против тебя. Но если у тебя будет запись этого разговора, ты сможешь защитить себя, если что-то пойдёт не так. Хёнсо смотрела на него, чувствуя, как внутри смешиваются страх и благодарность. — Но они могут узнать, что я записываю, — сказала она, чувствуя, как голос дрожит. — Это незаконно. — Я знаю, — сказал Чонвон, и в его глазах мелькнула тень беспокойства. — Поэтому я прошу тебя быть осторожной. Включи диктофон на телефоне, положи его в карман, делай вид, что ничего не происходит. Как только они уйдут — сразу же перешли мне эту запись. Хёнсо смотрела на него, чувствуя, как внутри закипает буря эмоций. — Чонвон, — сказала она тихо, — я не знаю… — Ты можешь мне доверять, — перебил он её, и голос его стал твёрже, убедительнее. — Я не дам тебя в обиду. Но я должен знать, о чём они будут спрашивать. Это может помочь нам понять, что происходит с этим делом. Хёнсо молчала, глядя на него. В его глазах не было лжи. Только беспокойство и искреннее желание помочь. — Хорошо, — сказала она наконец, чувствуя, как слова даются с трудом. — Я сделаю это. Чонвон выдохнул — коротко, облегчённо, — и на его лице мелькнула улыбка. — Спасибо, — сказал он тихо. — Ты не представляешь, как это важно. — Я запишу, — повторила она, чувствуя, как внутри закипает смесь страха и решимости. — Но я не знаю, что из этого выйдет. Чонвон подошёл ближе, положил руку на её плечо — легонько, почти невесомо — и сказал: — Что бы ни случилось, ты не одна. Запомни это. Хёнсо почувствовала, как его слова оседают внутри, как они согревают ту пустоту, которая образовалась в её душе за последние дни. — Спасибо, — сказала она тихо. — Я запомню. Он убрал руку, кивнул и, не говоря больше ни слова, развернулся и пошёл прочь, оставляя Хёнсо стоять у входа в общежитие. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри смешиваются надежда и тревога. Я сделаю это, — подумала она. — Я сделаю это ради себя. Ради правды. Она развернулась и вошла в общежитие.

***

Хёнсо зашла в свою комнату и закрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал громко в тишине, и она на мгновение замерла, прислонившись спиной к прохладной деревянной поверхности, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Комната встретила её полумраком — за окном уже начинало смеркаться, и серый, предвечерний свет просачивался сквозь жалюзи, оставляя на полу длинные косые полосы теней. Долгое время прошло в мучительном ожидании. Целый час ей нужно было дожидаться прихода дознавателей. Время тянулось бесконечно медленно, как патока, и каждая минута казалась часом. Хёнсо пыталась найти себе занятие, чтобы отвлечься от тревожных мыслей, которые роились в голове, как потревоженный улей. Сначала она села за стол и открыла учебник по математике. Она попыталась решить несколько задач, но цифры и формулы сливались в одну бессмысленную массу. Её взгляд скользил по строчкам, но мозг отказывался воспринимать информацию. Она снова и снова перечитывала одно и то же условие, но слова не складывались в смысл. Она отложила ручку и закрыла учебник, чувствуя, как внутри разрастается раздражение на саму себя. Потом она подошла к окну и уставилась в него, глядя на вечерний парк, который медленно погружался в сумерки. Деревья уже почти облетели — голые ветви тянулись к небу, как костлявые пальцы. Где-то вдалеке зажигались фонари, их жёлтый свет разгонял наступающую темноту. Хёнсо смотрела на это, но не видела — её мысли были далеко, в той комнате, где через несколько минут ей придётся отвечать на вопросы, которые могли изменить её жизнь. Она переоделась в домашнюю одежду — мягкий свитер и удобные штаны, которые, как ей казалось, могли помочь ей чувствовать себя более уверенно. Но тревога не проходила. Она сидела на краю кровати, чувствуя, как пальцы нервно отбивают ритм по тумбочке. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Ритм был неровным, сбивчивым, как её дыхание. Время приближалось к пяти. Ещё несколько минут — и всё начнётся. Хёнсо взяла телефон в руки, провела пальцем по экрану. Она нашла приложение «диктофон», нажала на красную кнопку, и на экране загорелась надпись «запись начата». Она положила телефон в карман домашних штанов, чувствуя, как он упирается в бедро, и сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться. — Всё будет хорошо, — сказала она себе. — Ты справишься. Она села на край кровати, выпрямив спину, и уставилась на дверь. Сердце колотилось где-то в горле, и она слышала, как кровь шумит в ушах. Раздался стук в дверь. Три коротких удара — и тишина. Хёнсо вздрогнула, почувствовав, как внутри всё сжалось. Она сделала ещё один глубокий вдох, встала с кровати и направилась к двери. Её пальцы обхватили холодную ручку, и она медленно повернула её, открывая дверь. На пороге стояли двое. Мужчина и женщина — оба в строгих костюмах, с бейджами на груди, на которых были написаны их имена. Мужчина был высоким, с лёгкой небритостью и усталыми глазами, которые смотрели на Хёнсо с едва скрываемым безразличием. Женщина была ниже, с короткой стрижкой и строгим выражением лица, но в её глазах тоже читалась усталость. Она сжимала в руках папку с бумагами, и Хёнсо заметила, что её пальцы слегка дрожат — от холода или от желания поскорее всё закончить. — Ли Хёнсо-сси? — спросила женщина, заглядывая в свои бумаги, хотя у неё был телефон в руках, и она даже не смотрела на экран. — Мы из полиции. Вы не против, если мы зададим вам несколько вопросов? Хёнсо сделала шаг в сторону, пропуская их внутрь. — Проходите, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Дознаватели вошли в комнату. Мужчина прошёл к окну и встал там, скрестив руки на груди, — его взгляд был устремлён куда-то вдаль, словно он уже мысленно был где-то далеко. Женщина села на стул у стола, открыла папку и принялась листать бумаги с таким видом, будто искала что-то, но не находила. — Мы хотели бы задать вам несколько вопросов об инциденте, который произошёл в школе, — сказала женщина, не поднимая головы. — Вы учитесь в классе 2-B, верно? — Да, — ответила Хёнсо, садясь на край кровати и складывая руки на коленях. — И вы были знакомы с Хокадзоно Ирохой? — спросил мужчина от окна, даже не повернувшись к ней. Его голос был безразличным, скучающим, и Хёнсо почувствовала, как внутри закипает раздражение. — Мы учились в одном классе, — ответила она, чувствуя, как её голос становится твёрже. — Но мы не были близки. Мы практически не общались. — Понятно, — сказала женщина, делая какую-то пометку в своих бумагах, хотя Хёнсо видела, что она просто водила ручкой по пустой странице. — А где вы находились в день убийства? Сразу после уроков? — Я была в школе, — ответила Хёнсо, чувствуя, как внутри закипает напряжение. — А потом пошла в общежитие. У меня есть алиби — камеры в общежитии фиксировали моё возвращение. — Да-да, мы видели записи, — сказал мужчина, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка. — Всё чисто. Вы никуда не выходили после того, как вернулись в общежитие? — Нет, — ответила Хёнсо, чувствуя, как внутри поднимается злость. — Я была в своей комнате. — А вы слышали что-нибудь о конфликте между Ирохой и кем-то из учеников? — спросила женщина, не поднимая головы. — Может быть, у неё были враги? Хёнсо почувствовала, как внутри всё замирает. — Я не знаю, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я здесь всего несколько дней. Я почти ничего не знаю о её жизни. — Понятно, — сказала женщина, закрывая папку, даже не записав ни строчки. — Спасибо за сотрудничество. Если у нас возникнут ещё вопросы, мы свяжемся с вами. Хёнсо смотрела на них, чувствуя, как внутри смешиваются недоумение и облегчение. — Это всё? — переспросила она, не веря своим ушам. — Да, всё, — сказал мужчина, отходя от окна и направляясь к двери. — Извините, что потревожили. Они вышли из комнаты, даже не попрощавшись, и дверь за ними закрылась с глухим стуком. Хёнсо стояла посреди комнаты, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она не верила, что это всё. Всего несколько вопросов — и они ушли. Без интереса, без давления, без желания найти правду. Она подошла к двери и прислушалась. Голоса доносились из коридора — громкие, безразличные, чуть насмешливые. — Вот чёрт, — сказал мужчина, и в его голосе слышалась досада. — Зачем она явилась на допрос? Мы уже бы дома были. Я бы мог просто какой-нибудь отсебятины написать. — Да ладно, — ответила женщина, и в её голосе тоже чувствовалась усталость. — Какую-нибудь ерунду впишем, что она ничего не знает, и дело с концом. Никто не будет проверять, здесь же не всерьёз всё это. — И то верно, — сказал мужчина, и Хёнсо услышала, как их шаги удаляются. — Завтра уже новое дело. Хёнсо стояла, прижавшись спиной к двери, чувствуя, как внутри всё закипает. Она вытащила телефон из кармана, нажала кнопку «стоп» и проверила запись. Голоса доносились чётко, без помех — она слышала каждое слово, каждую нотку безразличия в их голосах. Она открыла сообщения, нашла Чонвона в списке контактов и нажала на кнопку «отправить файл». Запись начала загружаться, и Хёнсо смотрела на экран, чувствуя, как внутри смешиваются облегчение и злость. — Они даже не пытались что-то узнать, — думала она. — Они просто пришли и ушли. Как будто я ничего не значу. Как будто смерть Ирохи ничего не значит. Сообщение ушло. Через несколько секунд пришёл ответ: «Спасибо. Я всё прослушаю».

***

Хёнсо прошла в уборную. Она включила воду, и холодные струи с шумом ударили о раковину. Она наклонилась, подставила лицо под поток — и замерла на мгновение, чувствуя, как ледяная вода обжигает кожу, прогоняя остатки сна и тревоги. Капли стекали по щекам, по подбородку, падали в раковину, смешиваясь с теми слезами, которые она так и не позволила себе выплакать до конца. Она подняла голову и посмотрела на себя в зеркало. Мокрая, бледная, с красными глазами, с распущенными волосами, которые прилипли к вискам мокрыми прядями. Она выглядела так, будто только что пережила что-то страшное — и, наверное, так и было. Она вытерла лицо мягким махровым полотенцем, чувствуя, как ткань впитывает влагу, как холод отступает, уступая место сухой, тёплой коже. Она снова посмотрела на себя — долго, внимательно, вглядываясь в своё отражение, пытаясь найти в нём ту силу, которая нужна была ей сейчас. Затем вышла из уборной, чувствуя, как ноги слегка дрожат от усталости, подошла к кровати и опустилась на её край. Матрас мягко прогнулся под её весом, и Хёнсо откинулась назад, чувствуя, как тело проваливается в мягкое, тёплое покрывало. Она смотрела в потолок — белый, пустой, как её мысли, — и чувствовала, как усталость наваливается на неё тяжёлым грузом. Она протянула руку к тумбочке, взяла телефон, провела пальцем по экрану, открывая будильник. Она поставила его на 19:40, чтобы успеть подготовиться к занятиям с Рэй и Гаыль. На экране загорелась цифра, подтверждающая, что будильник установлен, и она убрала телефон обратно на тумбочку, даже не глядя на экран. Она натянула одеяло до самого подбородка, чувствуя, как оно укрывает её от всего мира. Тишина в комнате была почти полной — только редкие звуки доносились с улицы, приглушённые стеклом и расстоянием. Где-то за стеной кто-то ходил, слышались приглушённые голоса, смех — жизнь в общежитии продолжалась, не обращая внимания на её усталость, на её тревогу, на всё, что произошло с ней за последние несколько дней. Она закрыла глаза, чувствуя, как сон подступает, как мысли начинают путаться, как усталость окутывает её, как тёплое, мягкое одеяло. — Я заслужила этот отдых, — подумала она. — Я заслужила хотя бы немного покоя. Она провалилась в сон — мгновенно, как в глубокий омут, без сновидений, без звуков, без тревоги. Только тишина. Только темнота. Только покой, которого она так долго ждала.

***

Будильник — звонкий, резкий, пронзительный — разорвал тишину комнаты. Хёнсо вздрогнула, открыла глаза и почувствовала, как сердце бешено колотится где-то в горле. Она на мгновение забыла, где находится, кто она и что происходит. Но потом реальность вернулась — холодная, тяжёлая, как удар о стену. Занятия в восемь вечера… Она села на кровати, провела рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами — сухая, стянутая кожа, как от долгого сна, от которого не отдыхаешь. Она посмотрела на телефон. 19:42. У неё было время умыться, привести себя в порядок и успеть к назначенному часу. Она встала с кровати, чувствуя, как тело слегка ноет от усталости, но внутри уже закипала решимость. Она знала, что этот вечер будет трудным. Что ей придётся сидеть в одной комнате с Гаыль, слушать Рэй, которая будет объяснять ей материал, и делать вид, что ничего не произошло. — Но я справлюсь, — сказала она себе. — Я должна. Она подошла к шкафу, открыла его и стала перебирать вещи, чувствуя, как холодный воздух касается её рук. Она не знала, что надеть, но решила не заморачиваться — джинсы и футболка, что-то удобное, что не привлекало бы внимания. Она оделась, быстро причесалась, не глядя в зеркало, и вышла из комнаты, оставив позади тишину и покой.

***

Хёнсо шла по коридору общежития, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках тяжёлой, пульсирующей болью. Она остановилась перед дверью комнаты Гаыль — 217, как сказала Рэй, — и на мгновение замерла, глядя на тёмную деревянную поверхность. Где-то за дверью слышались голоса — приглушённые, неразборчивые, но в них чувствовалось напряжение, которое висело в воздухе, как запах озона перед грозой. Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как холодный воздух наполняет лёгкие, как внутри разрастается решимость, смешанная с тревогой. — Ты просто пришла на занятие. Ты сделаешь вид, что ничего не произошло. Ты будешь делать уроки и не смотреть на Гаыль. — сказала она себе. Она подняла руку и постучала — три коротких, уверенных удара, которые, как ей показалось, прозвучали слишком громко в тишине коридора. Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла Гаыль. Она была в домашней одежде — простой серый свитер и джинсы, — но её лицо было напряжённым, бледным, и в глазах застыло выражение, которое Хёнсо не могла прочитать. Она смотрела на Хёнсо так, будто та была привидением, которое явилось к ней из прошлого. — Привет, — сказала Хёнсо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Заходи, — коротко ответила Гаыль, отступая в сторону, чтобы пропустить её. Хёнсо вошла в комнату. Она была просторной, почти такой же, как у Хёнсо, но более уютной — на стенах висели какие-то плакаты, на полке стояли книги и маленькие статуэтки, на подоконнике — горшок с цветком, который уже начал увядать. В центре комнаты на полу лежал мягкий ковёр, на котором уже сидела Рэй с раскрытым учебником и тетрадями. — Хёнсо, — сказала Рэй, поднимая голову и смотря на неё поверх очков. — Садись. Мы уже начали разбирать тему. Хёнсо сняла обувь, положила рюкзак у стены и села на ковёр рядом с Рэй. Она чувствовала на себе взгляд Гаыль — холодный, колючий, как иглы, — но старалась не обращать на него внимания. — Мы разбираем интегралы, — сказала Рэй, пододвигая к Хёнсо тетрадь с записями. — Я объясняла Гаыль, но она всё ещё не до конца понимает тему. Может быть, тебе будет понятнее. Хёнсо посмотрела на записи, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Она не понимает тему, потому что не хочет понимать, — подумала она. — Она просто сидит и смотрит на меня, как на врага. — Спасибо, — сказала она вслух. — Я попробую разобраться. Началось занятие. Рэй объясняла материал медленно, терпеливо, показывая на формулах и примерах, как работают интегралы. Хёнсо старалась слушать, записывать, понимать, но чувствовала на себе взгляд Гаыль, которая сидела напротив и смотрела на неё с такой ненавистью, что у неё по спине пробегали мурашки. Она не понимала, почему Гаыль так зла на неё — ведь это Хёнсо была жертвой, а не наоборот. Но, видимо, для Гаыль всё было иначе. — Вы поняли? — спросила Рэй, закончив объяснение. — Да, — ответила Хёнсо, чувствуя, как внутри закипает облегчение. — Кажется, я поняла. — Хорошо, — сказала Рэй, вставая с ковра. — Я сейчас вернусь. Мне нужно в уборную. Она вышла из комнаты, закрыв за собой дверь, и тишина повисла в комнате, как одеяло, которое накрыло всех — плотное, давящее, почти осязаемое. Хёнсо и Гаыль остались одни. Тишина была такой плотной, что Хёнсо слышала своё дыхание, слышала, как тикают часы на стене, слышала, как где-то за стеной капает вода. Она смотрела в учебник, но не видела буквы — только чувствовала взгляд Гаыль, который жёг её, как огонь. — Зачем ты пришла, Хёнсо? — произнесла Гаыль резко, и её голос разорвал тишину, как нож. Хёнсо подняла голову и посмотрела на неё. На лице Гаыль застыло выражение — смесь злости, обиды и чего-то ещё, чего она не могла прочитать. — Пришла подогнать успеваемость, — усмехнулась она. — Не видишь что ли? — Хорошо, — сказала Гаыль, и её голос стал ещё жёстче. — Я задам вопрос по-другому. Что тебе от меня нужно? Я специально не пошла на занятие в библиотеке, потому что знала, что ты там будешь. Но ты… Хёнсо почувствовала, как внутри закипает раздражение. — Ты слишком много думаешь, Гаыль, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне самой не хотелось сюда приходить, но я пришла, потому что Рэй настояла. — Что тебе от меня нужно? — Гаыль повысила голос, и в нём послышались истеричные нотки. — Ты, стерва, всё-таки решила на мне нажиться, да? Хочешь получить те очки, которые я вчера тебе пообещала? Чёрта с два! Я это сказала лишь потому, что рядом были одноклассники! Я не собираюсь ничего тебе отдавать! Хёнсо усмехнулась. Она чувствовала, как внутри закипает холодная, расчётливая злость. — Я пришла не за этим, — сказала она, и голос её стал тише, но от этого только опаснее. — Но раз ты сама об этом вспомнила… То я, пожалуй, настою на том, чтобы ты отдала мне очки. — Ещё раз тебе повторяю, — Гаыль сжала кулаки, и её лицо покраснело от злости, — Н-Е-Т! Нет! — Ты не осознаёшь серьёзность ситуации, в которой находишься, — сказала Хёнсо, и голос её был холодным, как сталь. — С минуты на минуту в комнату вернётся Рэй, и тогда ты уже не отделаешься половиной очков. При свидетеле и твоём категоричном отказе я смогу содрать с тебя ещё большую сумму. В уборной послышался звук смыва. Гаыль побледнела. Её лицо исказилось, и она прошипела сквозь зубы: — Ты… Сучка! Она, скрипя зубами, достала из своей сумки школьный телефон. Её руки дрожали, пальцы с трудом попадали по экрану. Она зло посмотрела на Хёнсо, затем что-то набрала на экране и приложила телефон к телефону Хёнсо, который лежал на ковре на полу. Раздался короткий звук уведомления. — Чтоб ты подавилась, гадина! — выплюнула Гаыль. Хёнсо подняла свой телефон. На экране высветилось уведомление: «Зачислено 36500 очков». Она посмотрела на Гаыль, чувствуя, как внутри закипает холодное удовлетворение. В этот момент дверь в уборную открылась, и Рэй вышла в комнату, вытирая руки полотенцем. — Ну что, продолжим? — спросила она, но не успела договорить, как Гаыль подскочила с места и закричала: — Живо убирайтесь из моей комнаты! Рэй замерла, удивлённо глядя на неё. — Что? — переспросила она, и в её голосе послышалось недоумение. — Но мы ещё не закончили! — А мне плевать! — крикнула Гаыль, и её голос сорвался на визг. — Я сказала быстро, пока я не позвала охрану и вас отсюда не вышвырнули! Она пальцем указала на дверь и произнесла по слогам: — НА ВЫ-ХОД! Рэй посмотрела на Гаыль, потом на Хёнсо, и в её глазах мелькнуло понимание, смешанное с раздражением. — Хорошо, — сказала она, холодно глядя на Гаыль. — Мы уходим. Она собрала свои вещи, взяла учебник, тетради, и направилась к двери. Хёнсо последовала за ней, чувствуя, как внутри смешиваются облегчение и тревога. Они вышли в коридор, и дверь за ними закрылась с грохотом. Рэй резко повернулась к Хёнсо. — Это твоих рук дело, верно? — спросила она, и в её голосе послышался холод. — Зачем ты вывела её на эмоции? Хёнсо почувствовала, как внутри закипает злость. — Я? — переспросила она, и в её голосе послышалось возмущение. — Я ей ничего не сделала! Или у вас втроём я теперь крайняя лишь потому, что заступилась за беззащитную девочку в столовой и спасла её от унижения?! Вам должно быть стыдно за то, как вы поступаете! Она сложила руки на груди, чувствуя, как внутри закипает волна гнева. — Следи за своим языком, Хёнсо, — сказала Рэй, и в её голосе послышалась угроза. Она развернулась и ушла, напоследок крикнув: — Не забывай, где ты находишься и кто за тебя поручился перед школой. Ты должна быть благодарна нам за то, что помогаем тебе здесь адаптироваться. Она хлопнула дверью, скрывшись в своей комнате. Хёнсо осталась стоять в коридоре. Тишина давила на неё, и она чувствовала, как внутри закипает волна злости и обиды. — Они считают, что я виновата, — думала она. — Они считают, что я должна быть благодарна за то, что они просто делают свою работу. В этот момент на её телефоне раздалось уведомление. Она достала его из кармана и посмотрела на экран. Чонвон. «Мне нужно с тобой встретиться». Хёнсо нахмурилась. Она набрала ответ: «Я сейчас не занята». Чонвон ответил сразу: «Скоро встречу тебя у общежития». Хёнсо убрала телефон в карман, быстро зашла в свою комнату, убрала учебник и тетради в рюкзак, чувствуя, как руки слегка дрожат от пережитого напряжения. Она накинула на плечи лёгкую куртку, вышла из комнаты, закрыла дверь и направилась к выходу из общежития. — Что ему нужно? — думала она, чувствуя, как внутри закипает тревога. — Почему он так настойчиво просит о встрече? Хёнсо вышла на улицу, и свежий вечерний воздух коснулся её лица, принося с собой запах влажной земли и увядающих листьев. Небо уже было тёмным, глубоким, как чернила, и на нём зажигались первые звёзды — робкие, далёкие, почти невидимые в свете фонарей, которые разгоняли темноту жёлтыми кругами. Где-то вдалеке слышался шум города — приглушённый, далёкий, будто из другого мира, который существовал параллельно с этим, но никогда не пересекался с ним. Она увидела Чонвона, стоящего у фонаря. Он стоял неподвижно, прислонившись плечом к холодному металлическому столбу, и смотрел в темноту парка — туда, где заканчивались огни и начиналась чернота. Его руки были скрещены на груди, и в его позе чувствовалось напряжение, которое он пытался скрыть. Свет фонаря падал на его лицо, высвечивая резкие линии скул, тени под глазами и ту странную, почти тревожную серьёзность, которой Хёнсо не видела в нём раньше. Когда она подошла ближе, он повернул голову, и его взгляд встретился с её — тёмный, глубокий, в котором плескалась смесь беспокойства и холодной, расчётливой решимости. — Всё так, как я и думал, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым, как сталь, которая не гнётся. — Это дело не будет закрыто. Хёнсо почувствовала, как внутри всё оборвалось. Она смотрела на него, чувствуя, как слова оседают внутри, как они заполняют ту пустоту, которая образовалась после ухода дознавателей. Она хотела спросить, что он имеет в виду, но слова застряли в горле, и она просто стояла, глядя на него, чувствуя, как внутри закипает холодная, липкая тревога.