Любовь во время чумы

Глава 1

И кто любовь эту выдумал?

Ты не знаешь о ней, пока ты мал

Ты не знаешь, зачем она так нужна

А вдруг завтра горе или война?

А. Рыжов

В 2004-ом им всего по тринадцать, и Росс впервые начинает ощущать какую-то неясную, возрастающую тревогу, которой раньше между ними никогда не было. Но вместо того, чтобы отвязаться, он привязывается к ней ещё больше. Да и она ничем не лучше него. Шевченко-пророк ей в "Кобзаре" пишет: "Кохайтеся, чорнобриві, та не з москалями...", а дальше там целый список, начиная с того, что Русь была Киевской, а не Древней. Но разве это кого-то волнует в шестнадцать лет? Из поэмы "Катерина" Украина усваивает две вещи: жизнь в XIX веке была отстой, а сексом с Россом она будет заниматься с презервативом. Хотя ей кажется, что он бы её никогда не бросил с ребёнком на руках и никогда бы не прошёл мимо, если б её увидел. По телевизору уже говорят про Майдан, про НАТО, про газ, про революцию, про репрессии, но у неё в колонках играет:

Never, never let you go

You are the one I'm searching for

Flesh of my flesh, bone of my bone

Love's carving it in the stone

Пока Ющенко говорит про Батурин и искусственный голод она пишет Россу в ВК: "Приезжай. Я очень соскучилась", добавляет плачущий смайлик, и он приезжает в Киев. Одна деталь – он приезжает к ней в Киев уже после победы Ющенко – настороженный, нахохлившийся после всех этих пересудов про цветную революцию, раскол православия и «оранжевую чуму», которыми его успевают накормить дома. И первое, что он видит – её оранжевый шарф. Самый обычный шарф. Тёплый, шерстяной, небрежно намотанный поверх пуховика – Ну и чё это? – мрачно спрашивает Росс, глядя на её оранжевый шарф. – Тебя уже тоже завербовали? Дядюшка Сэм не дремлет? – Да господи, Росс, это просто шарф. – По телеку говорят, что вас американцы за доллары покупают. Что вас против нас настраивают. – Ты сейчас как мой дед говоришь, – недовольно отзывается Украина. – Хороший мужик был, кстати. – Не думаю. Скольких людей он убил? – Неважно, – скалится Росс. – Что там дядюшка Сэм? – Я вообще-то не дядюшку Сэма встречаю здесь, – недовольно говорит Украина. Росс отводит глаза и угрюмо ворчит, как московский сноб: – Всё равно шарф дурацкий. И вот это уже задевает её по-настоящему. Она мгновенно бросает на него пронзительный взгляд – суровый, колючий, обиженный. – Тебя забыла спросить, – отвечает она с той подростковой злостью, за которой уже слышится уязвлённое самолюбие, и сразу начинает разматывать оранжевый шарф, как ленту. Росс думает, что она сейчас успокоится, выпустит пар – и всё. Но Украина снимает шарф окончательно, сминает его в руках, а потом резко расстёгивает молнию пуховика и раздвигает ворот. Январский холод тут же бьёт в грудь и шею, но она продолжает неподвижно стоять, как статуя. – Ты чё делаешь? – Ничего, – со злостью говорит Украина. Росс почти сразу подходит к ней, уже не споря ни про Майдан, ни про шарф, ни про Америку. Просто хватает края пуховика и начинает неловко застёгивать молнию обратно, спрашивает тихо: "Совсем больная?" Украина как можно выше задирает голову, чтобы он случайно не прищемил ей подбородок, и смотрит в тёмное небо перед собой, пытаясь запомнить этот момент. – Смотри мне... – предупреждает Росс. – Дядюшка Сэм не будет тебе пуховик застёгивать. – Я знаю, – тихо говорит Украина. В самом конце он забирает этот злосчастный оранжевый шарф у нее из рук и, всё ещё хмурясь, наматывает обратно ей на шею. – Чё там хор? – уже мягче спрашивает он, понимая, что перегнул. – Нормально, – равнодушно говорит Украина. – Обниматься будем? Или ты ещё про газ спросишь? – Ладно, понял. Просто… волнуюсь. Она утыкается в его грудь, и Росс сводит руки пониже шарфа. Сердце оттаивает, как кусок мяса, которое вынимают из морозилки. – Я скучала за тобой, – беззаветно произносит она. – Правильно сказать "по тебе", – исправляет Росс, похлопывая её по спине дубовыми пальцами. – Ага, – бормочет она. – Экскьюз ми. Мне самой не нравится суржик. От Украины пахнет вишней и мёдом: сладковато и терпко, аж до горечи в горле. – Тебе не холодно? – спрашивает Росс, обнимая её поломанными руками. – Нет. – Я могу отдать свою куртку. – А дальше что? Бронхит? Воспаление лёгких? – Переживу, – отмахивается Росс. – Я тоже переживу, я сильнее, чем тебе кажется. – Если это кому-то выпадет пережить, то пусть это буду я. Украина в ужасе обнимает его за пояс, пытаясь хоть немного согреть. – Не надо так говорить. – Почему? – Потому что я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Росс обнимает её сильнее, забыв про шарф. Что ему эти говорящие головы в телевизоре, если она не хочет, чтобы он ложился костьми, когда он готов? Больное воображение тут же рисует реанимацию: он слышит, как она плачет, забившись в угол. – Со мной ничего не случится, – спокойно говорит Росс. – Поболит и пройдёт. На мне всё заживает, как на собаке. Я кирпич головой разбил. – А я глинтвейн варить научилась. – Да? – улыбается Росс. – И насколько всё плохо? Скольких несчастных ты отравила? – Вообще-то никого, – возмущается Украина. – И он был вкусный. – То есть обойдёмся без жертв? – Если я не переверну горячее вино тебе на голову, – предупреждает она, – то да. Росс смеётся – звонко, заливисто. И вместе с этим смехом из тела, как из белья, вымывается грязь, которую крутят в прайм-тайме четыре года. Звук из громкоговорителя тоже бьёт по мозгам: – Увага! На першу колію прибуває швидкий поїзд сполученням… Росс прекращает смеяться и поправляет лямки большого чёрного рюкзака. Белая надпись "The North Face" контрастирует с тёмной тканью, припорошённой снегом, и неизжитой любовью к мёртвому дедушке. – Пойдём, – торопливо говорит Украина, кутаясь в пуховик. – Я хочу спать. Или выпить кофе. Росс улыбается краешком сухих губ и кусок мяса, который у него вместо сердца, понемногу отогревается. Они идут быстро, изредка касаясь плечами, потому что из здания (им навстречу) выходит очень много людей. – Где твои рукавички? – спрашивает она, когда хочет взять его за руку. – В рюкзаке. – Почему они в рюкзаке? – Я не думал, что в Киеве будет холодно. – Как руки? – Как у трупа, – отшучивается Росс. – Может, хоть в карманы их уберёшь? – Забудь. Ты, кстати, знала, что пальцы можно пришить? – Пришить? – Ну если быстро найти и в лёд положить. – Откуда ты вообще это знаешь? Росс пару секунд молчит, взвешивая достаточно ли он доверяет ей, чтобы приобнажить изнанку счастливой жизни возле Кремля. – В госпитале рассказывали. – В каком ещё госпитале? – Военный клинический госпиталь имени... кого-то... Я был там после Беслана. Какая-то женщина с красной дорожной сумкой, смотрит на них, как на террористов, расслышав слово "Беслан", но они продолжают идти вперёд. – Там были дети? – тихо спрашивает Украина, вспоминая заминированный спортзал. – Там были федералы. Росс открывает дубовую дверь, и они наконец-то заходят внутрь вокзала. Там пахнет дешёвым кофе из автоматов, холодным воздухом прилегающих платформ, угольным дымом и нагретыми батареями. – Федералы? А дети? – К детям я не поехал. – Почему? – Потому что так и не понял, надо было штурмовать или нет. – Мне кажется, хорошего выхода просто не было. – Ты бы к детям поехала? – догадывается Росс. – Да, – тихо отвечает она. – А если б я... в том госпитале без пальцев? Или без ног? – Господи… перестань. Украина замирает от переизбытка чувств и неожиданно хватает его за плечи, вынуждая остановиться. Хотя в голове вместо слов остаются одни опилки. Что он видит за свою жизнь? Смерть дедушки? Папочку алкаша? Две войны? Криминал? Теракты? Там внутри уже что-то сломано безвозвратно. И чем старше она становится, тем отчётливей она чувствует, что это нельзя исправить. Она хочет сказать что-то значительное, что-то важное, но вместо этого порывисто обнимает его за шею. – Нет, я серьёзно, – настаивает Росс, скрещивая руки на оранжевом шарфе. Украина отказывается об этом думать, потому что всё, что её волнует – оценки в лицее при КНУ, и то, что она не дотягивает до солистки в народном хоре. Но если она слышит отголоски чеченских войн, то он живёт так, будто война не закончится никогда. – Ты бы пришла ко мне? – Росс спрашивает так, будто ставит на то, что нет. – Я бы прилетела. Из непрерывно распахивающихся дверей вокзала тянет холодом. Где-то скрипят колёсики чемоданов, из хрипучих динамиков объявляют: "...швидкий поїзд сполученням Київ-Львів...", но она почти ничего не слышит. – Куда? – спрашивает Росс. Она долго не отвечает, уткнувшись в его синюю куртку, и тогда он выдыхает: – В Москву… или в Беслан? Украина чувствует себя мухой, которая прилипает крыльями к паутине. "Какой Беслан? Я даже толком не знаю, где это", – жалобно и тоскливо проносится в голове. – Дети были в Беслане, – надтреснутым голосом объясняет Росс. Из-за того, что она знает об этом теракте из новостей, он по-свински умалчивает, что тяжелораненых ребятишек потом тоже вывозят в Москву на илах, что их тоже пытаются спасти из последних сил, как и тех, кто пошёл на штурм. Поэтому в принципе она ещё может выкрутиться: сказать, что вместо Макдональдса на Пушкинской она бы моталась по ожоговым центрам и, выплакав все слёзы, она бы смогла посмотреть в глаза пострадавших. – Господи, Росс… ты ведь тоже ещё ребёнок. Украина дёргается, как рыба, потому что она с рождения ебала такую близость. На нём, как на высоковольтной будке написано: "Не подходи, убьет!", но она всё равно подходит, потому что он никакой не принц, он веретено, об которое она колит свой драгоценный палец. – Я не ребёнок, – Росс сильнее сводит руки у неё за спиной, утыкаясь носом в макушку. Она чувствует, как он дышит ей в волосы. Как он крепко (почти до боли) обнимает её жилистыми руками. – Кто ты? – шёпотом спрашивает она. – Я федерал, – обречённо говорит Росс.