Там, где мое пламя касается твоей тени

Это случилось слишком быстро. Слишком неожиданно. Слишком... знакомо. Асая стояла в нескольких шагах от Юджи Итадори, когда воздух вокруг него вдруг сгустился. Тот самый воздух, который она уже научилась узнавать за эти месяцы. Тяжёлый. Густой. Пропитанный сладковатым, тошнотворным запахом гниющих цветов и старой крови. Запахом Сукуны. — Нет... — выдохнула она, и сердце рухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту. — Нет, нет, нет... Юджи замер. Его спина выпрямилась неестественно, как будто кто-то дёрнул за невидимую нить, вшитую в позвоночник. Пальцы скрючились, и Асая увидела, как по коже — сначала на шее, потом на лице, потом на руках — расползаются чёрные татуировки. Древние знаки, похожие на трещины в реальности. Глаза, которые только что смотрели на неё с теплом и тревогой, налились алым, зрачок стал вертикальным, хищным. Она попятилась, чувствуя, как страх — старый, привычный, почти родной — сжимает горло ледяными пальцами. Они были знакомы. Слишком знакомы. За эти недели, за эти месяцы Сукуна появлялся снова и снова. Всегда внезапно. Всегда когда Юджи терял контроль — от усталости, от ран, от очередного проглоченного пальца. И каждый раз он находил её. Говорил с ней. Играл. Мучил. Пробовал на вкус. Она помнила каждую встречу. Помнила его улыбку. Помнила его прикосновения — эти горячие, когтистые пальцы на своём горле, на своей талии. Помнила его голос, когда он шептал ей на ухо, что она «особенная», что её магия «тёмная и вкусная», что он не убьёт её, потому что она «слишком забавная». Помнила шрамы, которые он оставил. На коже. Внутри. И сейчас он снова был здесь. Снова взял верх. Снова вырвался на свободу — в который раз за эти бесконечные месяцы. — Итадори... — прошептала она, вглядываясь в его лицо с отчаянной, умирающей надеждой. — Юджи, пожалуйста... останови его... ты можешь... ты всегда мог... Но глаза, смотревшие на неё, уже не были глазами Юджи. Четыре алых зрачка уставились на неё с ленивым, сытым любопытством. И губы изогнулись в улыбке — той самой, которую она ненавидела больше всего на свете. — О, — произнёс Сукуна, и его голос был низким, мурлыкающим, полным удовольствия. — А вот и ты. Моя любимая игрушка. Асая сделала шаг назад. Потом ещё один. Она знала, что бежать бесполезно. Знала, что он быстрее, сильнее, и ему это нравится — нравится, когда она пытается убежать, нравится догонять. Но ноги сами несли её прочь, прочь от этого жуткого лица, от этой улыбки, от этих глаз, которые видели её насквозь. — Итадори сдерживал тебя, — выдохнула она, не сводя с него взгляда. — У него получалось... он держал тебя внутри... он был сильнее... — Был, — согласился Сукуна, делая шаг к ней. — Но ты же знаешь, как это работает, огненная девчонка. Мальчишка слабеет. Я — нет. И сейчас... — он развёл руками, словно приглашая её оценить масштаб катастрофы, — ...сейчас я снова здесь. ****************************************** Асая смотрела на него, и в голове проносились картины — обрывки воспоминаний, яркие, как вспышки пламени. Она видела тот самый храм, где они с Юджи попали в засаду. Где он поглотил очередной палец, потому что выбора не было. Где Сукуна впервые за долгое время вырвался наружу по-настоящему, не на пару минут — на часы. И что он творил в эти часы... Она видела лица. Лица людей, которых он убил — просто потому, что мог. Просто потому, что ему было скучно. Просто потому, что их страх был... вкусным. Он говорил ей об этом, когда вернулся, когда снова нашёл её, когда прижал к земле и шептал на ухо, описывая, как они кричали, как молили о пощаде, как умирали. Она видела свои собственные руки, дрожащие и беспомощные, когда он впервые вытягивал из неё силу. Медленно, смакуя, наслаждаясь каждой каплей. Как её тело слабело. Как кровь текла из носа и ушей. Как он слизывал её с губ и говорил, что это «восхитительно». Она видела его лицо, склонённое над ней, когда он касался её — не чтобы убить, а чтобы... понять? Изучить? Поиграть? Она до сих пор не знала точного слова для того, что он делал. Его когти на её коже. Его губы на её шее. Его голос, шепчущий: «Ты такая же, как я внутри. Тёмная. Пустая. Живая». Сколько раз он её мучил? Пять? Шесть? Она сбилась со счёта. Но каждый раз он оставлял что-то после себя — шрам, воспоминание, вопрос без ответа. Каждый раз он забирал что-то из неё и отдавал что-то взамен. Его сила теперь пульсировала где-то глубоко внутри, смешанная с её собственной, и она не знала, что с этим делать. Не знала, кем она становится. И сейчас он снова был здесь. Снова на свободе. Снова смотрел на неё этими алыми глазами, которые не обещали ничего, кроме боли. — Ты... — выдохнула она, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, — ...чёртов ублюдок. — О, — он усмехнулся и сделал ещё шаг к ней, — ты сегодня особенно груба. Мне это нравится. — Ты убил столько людей, — её голос дрожал, но в нём была сталь. — Ты мучил их. Ты пытал их. Ты... ты чудовище. — Да, — он пожал плечами, словно речь шла о погоде. — И что? Ты думаешь, я извинюсь? Ты думаешь, я раскаюсь? — Его улыбка стала шире, обнажая клыки. — Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо. Ты знаешь, что я такое. И именно поэтому ты боишься. Асая не ответила. Потому что он был прав. Она знала его. Слишком хорошо. — Итадори... — прошептала она снова, словно заклинание, словно молитву. — Юджи, пожалуйста... вернись... — Не вернётся, — отрезал Сукуна. — Сейчас — нет. Сейчас есть только я. И ты. И этот прекрасный, тёмный лес. — Он раскинул руки, словно обнимая ночь. — Мы снова одни, огненная девчонка. Как в прошлый раз. И в позапрошлый. И во все те разы, когда ты пыталась от меня убежать. Знаешь, что это значит? — Что? — выдохнула она, уже зная ответ. — Это значит, — он наклонился ближе, и его дыхание обожгло её лицо, — что игра продолжается. И она поняла — это конец. Не смерть. Он не убьёт её, она знала. Он никогда не убивал её. Но то, что он сделает вместо этого... то, что он всегда делал... Это было хуже смерти. Это было медленное, мучительное, невыносимое погружение в тьму, из которого она каждый раз выбиралась с трудом. И каждый раз часть её оставалась там — с ним. — Беги, — сказал Сукуна почти ласково. — Я дам тебе фору. ****************************************** Храм остался позади, но его смрад всё ещё висел в ноздрях. Асая бежала. Ноги несли её сквозь ночной лес, а разум метался, как раненый зверь. Ветки хлестали по щекам, оставляя алые росчерки на бледной коже. Корни цеплялись за ботинки, словно пытаясь удержать, отдать ему. Холодный воздух разрывал лёгкие, но она не останавливалась. — Техникум, — выдыхала она, перепрыгивая через поваленный ствол. — Нужно добраться до техникума. Там барьер. Там защита. Там хоть какой-то шанс. Мысли путались. Сердце колотилось где-то в горле. Она не хотела этого. Не хотела снова видеть его лицо — не лицо Юджи, а то, другое, с чёрными трещинами на коже и четырьмя алыми глазами. Не хотела слышать его голос — низкий, мурлыкающий, пропитанный ленивым превосходством. Не хотела снова чувствовать этот запах — сладковатый, тошнотворный, как гниющие цветы на свежей могиле. Но главное — она не хотела драться. Драться с телом Юджи. С телом её друга. С телом того, кто сидел с ней рядом в столовой, кто смеялся над её шутками, кто прикрывал её спину в бою. Она знала разумом, что это уже не он. Знала, что за этой жуткой улыбкой и алыми глазами — не душа Итадори, а древнее зло, которому плевать на всё. Но руки всё равно дрожали при мысли о том, чтобы ударить. Чтобы поранить это тело. Чтобы... — Прости, Юджи, — прошептала она, спотыкаясь о корень и с трудом удерживаясь на ногах. — Прости, но это уже не ты. Снова не ты. Луна наконец выглянула из-за туч, заливая лес серебристым светом. Где техникум? В какой стороне? Она крутила головой, но деревья выглядели одинаково — чужие, высокие, враждебные. Паника сжимала горло ледяной рукой. ****************************************** — Куда... куда идти... И в этот момент с неба упала первая капля. Тяжёлая, холодная, она разбилась о её щеку и стекла вниз, смешиваясь с потом. За ней вторая. Третья. А потом небо разверзлось, и на лес обрушился ливень — густой, шумный, превращающий землю в грязь, а воздух — в серую пелену. Асая остановилась, тяжело дыша. Дождь мгновенно промочил её волосы, прибил розовые пряди к вискам и шее, заструился по спине ледяными ручейками. Форма прилипла к телу, отяжелела. Капли барабанили по листьям, по стволам, по земле — монотонный, оглушающий ритм. Она зажмурилась, пытаясь унять сердцебиение. А когда открыла глаза — он уже стоял перед ней. Сукуна вышел из теней, как выходит хищник на водопой — неторопливо, уверенно, с чувством абсолютного превосходства. Дождь хлестал по его обнажённому торсу, стекал по рельефным мышцам, по чёрным татуировкам, которые в лунном свете казались живыми — шевелящимися, пульсирующими. Одежда Юджи, вернее то, что от неё осталось, свисала жалкими лохмотьями с пояса. Он был полуголый, мокрый, и улыбался. Широко. Довольно. Так, словно весь этот дождь, весь этот лес, вся эта ночь были устроены исключительно ради его развлечения. — О, — протянул он, и его голос перекрыл шум ливня. — Легко было тебя найти.. Асая отступила на шаг. Мокрая земля чавкнула под ботинками. Пламя внутри заметалось, то вспыхивая, то угасая. Она до боли сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Дождь заливал лицо, смешиваясь с потом и слезами, которые она отказывалась признавать. — Пошёл ты, — выплюнула она. Сукуна моргнул — всеми четырьмя глазами сразу, в странной, неестественной последовательности. А потом рассмеялся. Низко, раскатисто, с неподдельным удовольствием. Его смех прокатился по поляне и ушёл в лес, пугая ночных птиц. — Огонь, — сказал он, отсмеявшись. — В прямом и переносном смысле. Знаешь, я за тобой наблюдал. Ты становишься всё злее. Всё громче. Мне это... — он прищурился, подбирая слово, — ...нравится. — А мне не нравишься ты, — отрезала Асая. — Ни капли. Ни секунды. Ты — чудовище. Ты — тварь, которая носит тело Юджи как костюм. — И что с того? — он пожал плечами, и капли дождя разлетелись с его кожи. — Друзья — это расходный материал. А тело... — он провёл ладонью по своей груди, по татуировкам, — ...это просто тело. Оно выполняет свою функцию. — Зачем ты здесь? — выкрикнула она. — Почему преследуешь меня? Почему не оставишь в покое? — Потому что ты интересная, — ответил он просто, как само собой разумеющееся. — Я, знаешь ли, даже признаю... — он шагнул ближе, и его голос стал чуть ниже, чуть интимнее, — ...я почти скучал. — Ты? Скучал? — она горько усмехнулась. — Ты не умеешь скучать. Ты умеешь только убивать, пытать и играть с людьми, как кошка с мышью. — Верно, — он не стал спорить. — Но мыши бывают разные. Одни пищат и умирают за секунду. Скучно. А другие... — его алые глаза блеснули, — ...кусаются. Такие мыши — редкость. Такие мыши — ценность. И ты, огненная девчонка, — он поднял руку и почти ласково указал на неё когтистым пальцем, — ты кусаешься. И это будоражит. — Что тебе нужно? — её голос дал трещину. — Твоя магия, — ответил он. — Она тёмная. Ты знала об этом? Она пахнет иначе, чем обычная проклятая энергия. Глубже. Грязнее. И когда ты злишься, она... — он втянул воздух, словно пробуя его на вкус, — ...отзывается во мне. Странно, правда? Я чувствую её внутри. Где-то здесь, — он коснулся своей груди, там, где под кожей билось сердце Юджи. Асая смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Что он несёт? Её магия? Влияет на него? Этого не может быть. Она — обычный маг с огненной техникой. Откуда в ней «тьма»? Откуда это странное, пугающее родство, о котором он твердит? — Я не понимаю, о чём ты, — прошептала она. — Я и сам не понимаю, — признался Сукуна с какой-то почти человеческой задумчивостью. — Но именно это и делает тебя забавной. Ты — загадка. А я люблю загадки. Особенно те, которые можно разгадывать... долго. — Его улыбка стала шире, клыки блеснули в лунном свете. — Думаю, мы с тобой сегодня повеселимся. Верно? — Не дождёшься. Её ладонь вскинулась, и с неё сорвался поток алого пламени — широкий, ревущий, рассекающий ночную тьму и дождевую пелену. Капли испарялись на лету, превращаясь в облака пара. Огонь ударил в место, где стоял Сукуна, и разорвался ослепительной вспышкой, лизнув стволы сосен, осыпав землю шипящими искрами. Но его там уже не было. ***************************************** — Медленно, — раздался голос слева. Асая развернулась и снова ударила. Пламя сорвалось с ладони узким, сконцентрированным лучом — техника, которую Годжо заставлял её отрабатывать неделями. Огонь прошил воздух и дождь, целясь в грудь Сукуны. Он отклонился. Лениво, почти небрежно — просто качнулся в сторону, и раскалённый луч прошёл в сантиметре от его обнажённого плеча, оставляя за собой полосу пара. — Быстрее, но всё равно не то, — прокомментировал он, делая шаг к ней. Асая отступала, не переставая атаковать. «Поцелуи Искры» — десятки алых светлячков разлетелись с её пальцев, смешиваясь с каплями дождя. Светлячки ринулись к Сукуне одновременно, сжимая кольцо. Взрыв — ослепительный, гулкий, взметнувший облако пепла и пара. Она замерла, вглядываясь в дым. Попала? Хоть раз? — Неплохо, — раздалось из дыма. Он вышел, даже не запыхавшись. На его груди алело несколько ожогов — неглубоких, но заметных. Сукуна посмотрел на них с интересом, потрогал самый крупный кончиком пальца и перевёл взгляд на неё. — Знаешь, — произнёс он задумчиво, — твоя магия... она особенная. В твоём пламени есть что-то тёмное. Что-то, что отзывается во мне. Ты замечала? Асая не ответила. Вместо этого она выбросила вперёд обе руки и выпустила самый мощный поток пламени, на который была способна. Огонь вырвался из ладоней широкой, ревущей стеной, пожирая дождь на лету, превращая воду в пар, а воздух — в дрожащее марево. Он был ярче, чем прежде, горячее, и в нём мелькало что-то ещё — какие-то тёмные прожилки, которых она сама не замечала. Сукуна заметил. Его глаза расширились — не от страха, а от восторга. — Вот она, — прошептал он, почти благоговейно. Пламя достигло его. В этот раз он не успел уклониться полностью. Огонь ударил прямо в грудь, разрывая остатки формы, и отбросил его на шаг назад. Запахло палёной плотью. Когда пар рассеялся, на его груди алел свежий, вздувающийся ожог — красный, болезненный, настоящий. Сукуна опустил взгляд на свою грудь, на дымящуюся рану. Дождь падал на ожог и шипел, испаряясь. Он поднял руку, коснулся раны кончиками пальцев, и на его лице отразилось сложное чувство — не боль, не гнев, а изумление. Чистое, неподдельное изумление. — Вау, — произнёс он медленно, и в его голосе прозвенело что-то похожее на уважение. — А ты действительно можешь. Неплохо, девочка. Очень неплохо. Асая тяжело дышала, не опуская рук. Пламя на её ладонях дрожало, готовое сорваться в любой момент. Она сама не до конца понимала, что только что сделала. Её магия никогда не была такой... мощной. Такой тёмной. — Я же сказала, — выдохнула она, — пошёл ты. Но Сукуна не выглядел побеждённым. Он улыбался — и в этой улыбке было что-то новое. Не просто забава. Одержимость. Он смотрел на неё как на произведение искусства, которое только что раскрыло свой истинный смысл. — Ты обожгла меня, — сказал он, делая шаг к ней. — По-настоящему обожгла. Знаешь, сколько людей смогли это сделать за последние сто лет? — Он сделал ещё шаг. — Я могу пересчитать их по пальцам одной руки. А ты... ты просто девчонка с огнём. — Я не просто девчонка! — крикнула Асая и бросилась на него. На этот раз без магии. Она понимала, что после такого выброса ей нужно время, чтобы восстановить проклятую энергию. Но ждать она не могла. Не хотела. Вся её ярость, весь её страх, всё её отчаяние требовали выхода — и она бросилась в рукопашную. Кулак рассёк воздух, целясь в челюсть. Сукуна ушёл в сторону с ленивой грацией танцора. Она ударила снова — левой, правой, левой, — но он уклонялся от каждого удара, словно танцуя под неслышимую музыку. Дождь хлестал по их лицам, капли разбивались о кожу, стекали по спинам, но ни один из них этого не замечал. — А ты настырная, — заметил он, уклоняясь от её локтя. Она не ответила — только ударила снова. Ногой в колено, как учил Кендзи. Он перепрыгнул. Локтем в висок — он отклонился. Головой в переносицу — он просто исчез и появился на шаг левее. — Грязно, — прокомментировал он, уклоняясь от её колена. — Жёстко. И очень зло. Мне нравится. — Заткнись! — она развернулась на пятке и ударила ногой с разворота. Он пригнулся, пропуская её ногу над головой, и выпрямился с улыбкой. Асая не останавливалась. Она била и била, не давая себе передышки. Кулаки — в грудь, в живот, в лицо. Локти — в шею, в ключицы. Колени — куда достанет. Она была как вихрь, как огненный смерч, который невозможно остановить. Но он уклонялся. От каждого удара. От каждого движения. Танцевал между каплями дождя, между её кулаками, между ударами сердца. — Ты устаёшь, — заметил он, уклоняясь от её правого хука. — Дышишь тяжелее. Руки опускаются. — Я... не... устаю! — прорычала она, выбрасывая кулак вперёд. Он поймал его. Легко, как ловят бабочку. Его ладонь сомкнулась вокруг её кулака, и Асая замерла, осознав, что только что произошло. Она хотела вырваться, но его хватка была как стальной капкан — не больно, но неумолимо. — Ты устала, — повторил он, глядя ей прямо в глаза. — Но это ничего. Ты хорошо справилась. Даже лучше, чем я ожидал. Она попыталась ударить его второй рукой, но он перехватил и её. Теперь оба её кулака были зажаты в его ладонях, и она, рыча от бессилия, пыталась вырваться. Дождь усиливался. Капли барабанили по листьям, по стволам, по их мокрым телам, стекали по его лицу, по татуировкам, по её щекам, смешиваясь со слезами, которые она больше не могла сдерживать. — Отпусти... — выдохнула она, и голос её сорвался. Вместо ответа он развернул её. Быстро, резко, одним неуловимым движением. Мир перевернулся, и её спина ударилась о что-то твёрдое и шершавое — ствол дерева. Ветки над головой закачались, осыпая их градом холодных капель. Его ладонь сомкнулась на её горле. Нежно. Почти ласково. Но достаточно крепко, чтобы она не могла пошевелиться. Его пальцы легли на её пульсирующую жилку, большой палец — на подбородок, остальные — на загривок. Он прижимал её к дереву, нависая над ней, мокрый, полуголый, с горящими алыми глазами. — Вот так, — прошептал он, и его дыхание обожгло её губы. — Вот так гораздо лучше. Асая схватилась за его запястье обеими руками, пытаясь оторвать его пальцы от своего горла. Бесполезно. Он был как каменная статуя — недвижимый, неумолимый, абсолютно уверенный в своей власти. — Отпусти меня... — прохрипела она, чувствуя, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с дождём. — Не хочу, — ответил он просто. — Ты мне нужна. Она замерла. Его слова повисли в воздухе, перекрывая шум дождя. Нужна. Она ему нужна. Не как игрушка, не как развлечение. Нужна. — Зачем?.. — прошептала она. Сукуна наклонился ближе. Его лицо оказалось в сантиметрах от её лица. Капли дождя падали на его скулы, на татуировки, стекали по носу и губам. Он поднял свободную руку и кончиком когтистого пальца провёл по её щеке — от виска к подбородку. Медленно. Почти нежно. Асая смотрела в его алые глаза и не могла отвести взгляд. В них было что-то, чего она не видела раньше. Не просто голод. Не просто любопытство. Что-то, похожее на одержимость. Или даже на тоску. Древнюю, бесконечную тоску, которую он сам, возможно, не осознавал. — Ты чудовище, — прошептала она. Дождь хлестал по лесу, превращая поляну в размытое серебряное полотно. Капли барабанили по листьям, по стволам, по двум фигурам, застывшим у старой криптомерии. Сукуна прижимал Асаю к дереву. Его обнажённый, мокрый торс возвышался над ней, чёрные татуировки пульсировали в лунном свете, алые глаза смотрели с той самой жуткой, завораживающей интенсивностью, от которой у неё кровь стыла в жилах. Его ладонь лежала на её горле — крепко, но не душа. Удерживая. Изучая. — Да, — произнёс он, и его голос прозвучал ниже обычного, глубже, с какой-то несвойственной ему задумчивостью. — Но даже чудовища могут хотеть... Он осёкся. Слова застряли в горле, как кость. Сукуна нахмурился — впервые за всё время их знакомства на его лице мелькнуло что-то похожее на растерянность. Всего на миг. Всего на долю секунды. Моргнули все четыре глаза в той странной, неестественной последовательности — левый нижний, правый верхний, левый верхний, правый нижний, — словно его разум на мгновение споткнулся о собственную мысль. Асая заметила это. Даже сейчас, прижатая к дереву, обессиленная, измученная, она заметила. — Что? — выдохнула она, всё ещё сжимая его запястье дрожащими пальцами. — Что ты не договариваешь? Он не ответил. Смотрел на неё — сквозь неё — и молчал. Чего могут хотеть чудовища? Тепла? Ласки? Понимания? Или чего-то совсем другого, чему даже он, Король Проклятий, проживший тысячу лет, не знал названия? — Договори! — потребовала Асая, и в её голосе прозвенела злость пополам со страхом. — Скажи, чего ты хочешь, и отпусти меня! — Отпустить? — он моргнул, словно выходя из транса. А потом улыбнулся — но на этот раз в его улыбке не было веселья. Только голод. Только интерес. Только что-то тёмное и глубокое, что поднималось со дна его древней души. — Нет. Я ещё не насытился. И его пальцы на её горле сжались сильнее. Не до удушья. Не до хруста. Но достаточно, чтобы она почувствовала: ещё чуть-чуть — и трахея сомкнётся. Достаточно, чтобы её глаза расширились от паники, а руки инстинктивно вцепились в его запястье с новой силой. Достаточно, чтобы она поняла — он держит её жизнь в своей ладони в самом прямом смысле. Одно движение. Одно решение. И всё. — Не дёргайся, — прошептал он, и его голос был почти интимным. — Я не хочу тебя сломать. Я хочу понять. Сначала она не поняла, что происходит. Просто почувствовала — странное, тянущее ощущение в том месте, где его пальцы касались её горла. Не боль. Не давление. Что-то иное. Словно сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь сонную артерию что-то утекало. Не кровь — нечто более глубокое, более существенное. То, что составляло саму её суть. Проклятая энергия. Её магия. Её «Багровое Сердце». Она уходила — капля за каплей, толчок за толчком, — втягиваясь в его пальцы, как вода в сухую землю. Сукуна не торопился. Он не вырывал, не высасывал до дна одним жадным глотком. Он смаковал. Каждую каплю. Каждую искру. Каждую тёплую волну, что перетекала из неё в него. — М-м-м, — промычал он, прикрывая глаза. — Ты тёплая. Такая тёплая. Я чувствую, как твоё пламя течёт во мне. Оно кусается. Даже сейчас, когда я тяну его, оно пытается обжечь меня изнутри. Знаешь, что это значит? — Он открыл глаза и посмотрел прямо на неё. Асая не ответила. Она попыталась вырваться. Тело напряглось, мышцы вздулись, ногти впились в его запястье с такой силой, что должны были бы оставить кровавые борозды. Но он даже не заметил. Его хватка осталась неподвижной, как каменный ошейник. Асая забилась сильнее — ударила спиной о дерево, попыталась пнуть его коленом, рванулась влево, вправо, — но каждый рывок отнимал силы, которые и так утекали из неё. С каждой секундой она слабела. С каждой каплей, что уходила в него, её тело становилось тяжелее, непослушнее, чужее. — Не сдаёшься? — заметил он, с интересом наблюдая за её попытками. — Это хорошо. Это правильно. Мне было бы скучно, если бы ты сдалась сразу. Но ты... — он наклонил голову, разглядывая её бьющееся тело, — ...ты продолжаешь. Даже сейчас. Даже когда бесполезно. — Пошёл... ты... — выдохнула она, и каждое слово давалось с трудом. — Именно, — он улыбнулся шире. — Вот это я и хотел услышать. Он продолжал тянуть. Медленно. Смакуя. И Асая чувствовала, как с каждой секундой, с каждой ушедшей каплей силы тело слабеет всё больше. А потом что-то тёплое потекло по её губе. Сначала она не поняла. Просто ощутила влагу — горячую, густую, с металлическим привкусом. А потом капля упала на грудь, и она увидела — красное на мокрой от дождя коже. Кровь. Из носа. Сукуна замер. Его пальцы на её горле дрогнули — не ослабевая, но на мгновение теряя свою уверенную неподвижность. Его алые глаза, все четыре, скользнули вниз, к её губе, к алой дорожке, что стекала по подбородку. И Асая увидела то, от чего её сердце пропустило удар. Он облизнулся. Не специально. Не наигранно. Инстинктивно. Его язык — длинный, тёмный, раздвоенный на кончике — скользнул по верхней губе, смахивая каплю дождя. Но глаза остались прикованы к её крови. Зрачки расширились, затопив радужку алым. Ноздри раздулись, втягивая воздух. — Кровь, — произнёс он, и его голос стал ниже, глубже, с какой-то вибрирующей, голодной нотой. — Твоя кровь. Я чувствую её запах даже под дождём. Она пахнет... — он втянул воздух снова, медленно, с наслаждением, — ...огнём. Железом. Жизнью. Ты знала, что твоя кровь пахнет иначе, чем у других людей? Асая не могла ответить. Кровь продолжала течь — тонкая струйка из левой ноздри спускалась по губе, по подбородку, капала на грудь. Она пыталась смахнуть её, но руки не слушались. Только дрожали. — Не вытирай, — резко сказал он, и его пальцы на её горле сжались чуть сильнее. — Я хочу видеть. Он наклонился ближе. Его лицо оказалось в сантиметрах от её лица. Она чувствовала его горячее дыхание на своих губах, на мокрой от дождя и крови коже. Его взгляд скользил по алой дорожке, как по произведению искусства — жадно, пристально, заворожённо. — Ты слабеешь, — произнёс он шёпотом. — Твоё тело не справляется с тем, что я забираю. Оно кричит. Оно плачет кровью. И это... — он поднял свободную руку и кончиком когтя поддел каплю крови с её подбородка, — ...это прекрасно. Он поднёс коготь к губам и слизнул кровь. Глаза его на мгновение прикрылись от удовольствия. Грудь вздымалась тяжелее, чем прежде. — Вкус, — выдохнул он, открывая глаза, — твоей магии. Он здесь. В каждой капле. Горячий. Острый. Живой. Я мог бы пить тебя бесконечно. — Хватит... — прошептала она, и голос её был слабее, чем когда-либо. — Пожалуйста... хватит... — Нет, — ответил он. — Я ещё не всё попробовал. Его свободная рука поднялась к её лицу. Асая дёрнулась, пытаясь отдёрнуться, но затылок упёрся в дерево — некуда бежать. Она могла только смотреть, как его когтистые пальцы приближаются к её щеке — той самой, где ещё не было шрамов, где кожа была бледной и нежной, как фарфор. — У тебя красивое лицо, — произнёс он задумчиво. — Нежное. Хрупкое. Как у дорогой куклы. Но знаешь, что самое интересное в куклах? — Он провёл тыльной стороной пальцев по её скуле, и она почувствовала жар его кожи даже сквозь холод дождя. — Они становятся красивее, когда на них остаются следы. Трещины. Царапины. Они напоминают, что кукла — не просто фарфор. Что она живая. — Не трогай... — выдохнула она, но его пальцы уже обхватили её подбородок. Он повернул её лицо влево — не грубо, но властно, — открывая правую щеку. Большой палец лёг на скулу, указательный вытянулся вдоль челюсти. А потом из кончика указательного выдвинулся коготь — длинный, острый, чёрный, как обсидиан. Он блестел в лунном свете, и с него срывались капли дождя. Асая замерла. Не просто затихла — окаменела. Всё тело сжалось в один сплошной комок ужаса. Она чувствовала холодное прикосновение когтя к своей щеке — пока ещё плоскостью, не остриём, — и не могла дышать. Сердце остановилось где-то в горле. Пальцы на его запястье побелели от напряжения. — Тише, — прошептал он. — Я сделаю это медленно. Чтобы ты запомнила. И он повёл когтём. Медленно. Неумолимо. С нажимом ровно настолько, чтобы кожа расступилась под остриём, но не глубже. Порез выходил тонким, как нить, — от скулы вниз, к подбородку, наискосок через всю щёку. Асая почувствовала жгучую, острую боль, которая расходилась от линии пореза волнами жара. Кровь выступила не сразу — сначала появилась тонкая алая полоска, потом капли набухли, слились в одну тягучую дорожку и потекли вниз, к шее. Она не кричала. Не могла. Только смотрела на него расширенными, полными слёз глазами и чувствовала, как горячая кровь заливает щёку. Сукуна смотрел на свою работу. Не двигаясь. Не дыша. Его алые глаза следили за тем, как капля крови срывается с её подбородка и исчезает в вороте формы. А потом он поднёс коготь — тот самый, которым сделал порез, с ещё влажной алой полоской на острие, — к своим губам. И слизнул. — Вкусно, — произнёс он одними губами. А потом он наклонился. Асая даже не успела осознать, что происходит. Только почувствовала его горячее дыхание на своей щеке — в миллиметре от свежего пореза. И прежде чем она смогла дёрнуться, прежде чем смогла закричать, его язык коснулся её кожи. Он провёл им прямо по порезу. Медленно. От скулы вниз, к подбородку, повторяя линию, которую только что прочертил когтём. Его язык был горячим и шершавым, он собирал кровь с её щеки, как дорогое вино, и Асая чувствовала, как каждая клетка её тела замирает от ужаса и чего-то ещё — чего-то, чему она не могла дать названия. Её дыхание остановилось. Сердце пропустило удар. Мир сузился до одной-единственной точки — его губ на её коже, его языка на её крови, его жуткой, невыносимой близости. Она замерла на месте, не понимая, что происходит. Почему он делает это? Почему не убивает, а пробует? Почему его глаза, когда он отстранился на секунду, смотрели на неё не с голодом, а с чем-то почти похожим на благоговение? — Теперь ты носишь мой знак, — прошептал он, и его губы всё ещё были в миллиметре от её щеки, и она чувствовала, как слова вибрируют на её коже. — Я хочу, чтобы ты запомнила этот вкус. Вкус себя. Вкус меня. — Он провёл большим пальцем по линии пореза, стирая остатки крови, и поднёс палец к её губам — но не коснулся. Просто замер. — Вкус нас. Асая не ответила. Слёзы текли по щекам — по левой, смешиваясь с дождём, по правой, смешиваясь с кровью. Она всё ещё была в его хватке, всё ещё чувствовала, как её сила утекает в него, всё ещё видела его лицо слишком близко, слишком реально, слишком страшно. Но в то же время — где-то глубоко, в самой тёмной части души — она чувствовала, что часть её, крошечная, искалеченная часть, не хочет, чтобы это заканчивалось. И это пугало её больше всего. ****************************************** Он продолжал тянуть. После пореза всё стало хуже. Намного хуже. Асая чувствовала, как из неё утекает не просто сила — сама жизнь. Тело холодело. Конечности немели. Перед глазами плыли круги. А потом она почувствовала что-то тёплое в ушах — и поняла, что это тоже кровь. Теперь она текла отовсюду. Из носа. Из ушей. Из пореза на щеке. Горячая, густая, пахнущая железом. Она чувствовала, как капли стекают по шее, по ключицам, по спине. Собственное тело переставало быть её. Оно становилось чужим — пустым, холодным, ломким. — Больно? — спросил Сукуна, и в его голосе прозвенело что-то похожее на заботу. Но эта забота была страшнее любой насмешки. — Больно... — выдохнула она, не в силах больше притворяться сильной. — Хорошо, — ответил он. — Боль означает, что ты живая. Что ты всё ещё здесь. Что твоя магия — даже сейчас, на грани — не сдаётся. Она борется. Она жжёт меня изнутри. И это... — он улыбнулся шире, обнажая клыки, — ...прекрасно. Он замолчал на мгновение, разглядывая её лицо — измученное, залитое кровью и слезами, но всё ещё прекрасное в своей обречённой, отчаянной борьбе. А потом его пальцы на её горле чуть ослабли. Не для того, чтобы отпустить, — для того, чтобы сместиться. Его большой палец коснулся её ключицы, провёл по яремной ямке, и Асая почувствовала, как от его прикосновения по телу разливается тепло. Он перестал тянуть. Тишина. Всего на секунду. На одно короткое мгновение всё замерло — дождь, ветер, даже её собственное сердце. А потом Сукуна выдохнул — медленно, протяжно, словно после долгого глотка, — и она почувствовала это. Тепло. Нет. Не тепло. Жар. Обжигающий, всепоглощающий жар, который хлынул в неё сквозь его пальцы, сквозь кожу на горле, сквозь каждую клетку. Его сила. Его проклятая энергия. Древняя. Тёмная. Бездонная. Она вливалась в неё, заполняя пустоту, которую он сам создал, и от этого наполнения тело выгибалось дугой, мышцы сводило судорогой, а из горла рвался то ли стон, то ли крик. — А теперь, — прошептал он, и его губы изогнулись в лёгкой, почти ласковой улыбке, — попробуй мою. — Нет! — вскрикнула она, внезапно обретая силы. — Не надо! Прекрати! Она снова начала вырываться. С новой силой, с новой яростью, со всей отчаянной волей, что у неё осталась. Руки забили по его груди, ноги заскребли по коре, спина забилась о ствол. Она рвалась из его хватки, как зверь из капкана, не чувствуя боли, не думая о последствиях, ведомая одним только животным, нечеловеческим ужасом. Потому что его сила была страшной. Не просто чужой — невозможной. Она текла в неё, как расплавленный металл в жилы, и каждый дюйм её тела кричал от этого вторжения. Это было не просто горячо — это было ядерно. Словно в её груди взрывалась звезда, словно каждая клетка закипала изнутри. Она чувствовала его — не просто магию, а его самого. Его суть. Его древность. Его бесконечное, ненасытное одиночество, которое длилось тысячу лет. — Чувствуешь? — спросил он, и его голос вибрировал в её груди. — Это я. Это моя сила. Тысяча лет проклятий, тысяча лет крови, тысяча лет тьмы. Всё это сейчас в тебе. Как тебе? — Страшно... — выдохнула она, и слёзы брызнули из глаз, смешиваясь с кровью на губах. — Горячо... страшно... — Да, — он улыбнулся шире. — И то, и другое. Они стояли так — он, прижимающий её к дереву, и она, распятая его хваткой, — и между ними тёк обмен. Его сила вливалась в неё, её сила — та, что ещё оставалась, — уходила в него. Это был не просто контакт. Это было взаимопроникновение. Жуткое, интимное, невозможное. Асая смотрела в его глаза. Он смотрел в её. И в этом взгляде, в этом бесконечном мгновении, что-то происходило. Дождь хлестал вокруг, но между ними воздух был сухим и горячим, словно сама реальность плавилась от того, что они делали. Она всё ещё пыталась вырваться. Слабо, безуспешно, но пыталась. Её пальцы скребли его по груди, оставляя красные полосы на татуированной коже. Её ноги дрожали, подкашивались, но она не позволяла себе упасть — не перед ним, не сейчас. Даже принимая его силу, даже чувствуя, как она заполняет каждую клетку, она продолжала смотреть на него с ненавистью. И он видел это. И это восхищало его больше всего. — Твои глаза, — произнёс он, и его голос стал тише, глубже. — Янтарные. С розовыми искрами. Когда я вливаю в тебя силу, искры становятся алыми. Ты замечала? Она не отвечала. Только смотрела. Смотрела в его алые глаза и чувствовала, как его сила пульсирует в ней — чужая, тёмная, живая. И самое страшное — где-то глубоко, под слоями ужаса и боли, она чувствовала, что эта сила ей... подходит. — Почему? — прошептала она, и голос её был едва слышен. — Что «почему»? — Почему ты не убьёшь меня? Он замолчал. Его глаза — все четыре — смотрели на неё с выражением, которого она не видела раньше. Не просто голод. Не просто любопытство. Что-то, похожее на узнавание. На признание. — Потому что, — произнёс он наконец, и его голос был тише шёпота, — ты — единственная, кто горит так же ярко, как я. **************************************** — Никогда, — прошептала она. — Посмотрим. И его руки сорвались с места. Она не успела даже вздохнуть. Пальцы, только что нежно лежавшие на её горле и талии, вдруг превратились в когтистые тиски. Одна ладонь вцепилась в её талию с такой силой, что рёбра затрещали, и Асая почувствовала, как острые когти протыкают кожу — пять точек обжигающей боли, от которых по телу разлилась горячая волна. Вторая ладонь зашла за спину, сгребая мокрую от дождя и крови ткань футболки в кулак, и она ощутила, как его пальцы сжимаются, комкая бесполезную преграду. — Ты сказала «никогда», — произнёс он, и его голос был почти ласковым, почти нежным, что делало происходящее ещё более жутким. — А я не люблю это слово. Его пальцы рванули ткань. Треск разорванной футболки прозвучал в тишине леса как выстрел. Мокрая, тяжёлая от дождя и крови ткань разошлась по швам — сначала по спине, обнажая позвоночник и лопатки, потом по бокам, открывая рёбра и талию, потом окончательно, спадая с плеч жалкими лохмотьями. Асая вскрикнула — коротко, сдавленно, — и инстинктивно попыталась прикрыться, но его руки уже были везде. — Не прячься, — шепнул он, и в его голосе прозвучало столько же приказа, сколько удовольствия. — Я хочу видеть. Его ладони легли на её тело. Она вздрогнула — всем телом, от пяток до макушки. Его прикосновение было горячим, почти обжигающим, и совершенно чужим. Он не спрашивал разрешения. Он брал. Его пальцы скользнули по оголённым плечам, по ключицам, спустились ниже — к груди, к рёбрам, — не задерживаясь, но касаясь всего, изучая каждый изгиб, каждую впадинку, каждую косточку под бледной, мокрой от дождя кожей. — Стой... — выдохнула она, но голос сорвался в жалкий, беспомощный шёпот. Он не слушал. Одна его ладонь скользнула вниз, по рёбрам, к талии, и замерла там, где бедро переходило в живот. Его когти — острые, чёрные, как обсидиан, — коснулись нежной кожи над поясом брюк. Она почувствовала, как они царапают — не глубоко, не до крови, но достаточно, чтобы оставить тонкие алые полосы, которые будут напоминать о себе ещё несколько дней. Он вёл их медленно, с наслаждением, словно рисовал на её теле невидимый узор. От талии — к животу. От живота — к рёбрам. От рёбер — снова вниз, к бёдрам. Каждое движение отдавалось в ней волной мурашек и жгучей, стыдной дрожи. Вторая его ладонь двигалась по спине. Она зашла под остатки футболки, туда, где ткань ещё держалась на плечах, и медленно, дюйм за дюймом, спустилась вниз по позвоночнику. Когти прочертили линию от шеи до поясницы — не разрывая, но царапая, оставляя за собой дорожку из пульсирующей боли и странного, пугающего тепла. Асая выгнулась дугой, пытаясь уйти от прикосновения, но отступать было некуда — только дерево за спиной, только его тело впереди, только его руки везде. — Не надо... — прошептала она, зажмуриваясь. — Пожалуйста... — Надо, — ответил он. — Ты сама не понимаешь, как тебе это нужно. Он сжал её талию обеими руками. Не грубо — но властно. Его пальцы обхватили её бока, когти легли на рёбра, и Асая почувствовала, как он притягивает её ближе — отрывает от дерева, вжимает в свою обнажённую, мокрую от дождя грудь. Теперь между ними не было ничего, кроме тонкой ткани её топа. Она чувствовала его тело — горячее, твёрдое, с рельефными мышцами и пульсирующими татуировками, — прижатое к своему животу, к своей груди, к своему сердцу. Чувствовала, как бьётся его сердце — медленно, ровно, уверенно, — в то время как её собственное колотилось, как пойманная птица. — Ты дрожишь, — заметил он, и его голос вибрировал у неё в груди. — Отпусти... — выдохнула она. — Нет. — Его ладони двинулись снова. Вверх по спине. Вниз по бокам. Когти скользнули по лопаткам, заставляя её вздрогнуть. Спустились к пояснице, заставляя замереть. Остановились на бёдрах, заставляя покраснеть от стыда и бессилия. — Ты не хочешь, чтобы я отпускал. Твоё тело говорит громче твоих слов. — Моё тело... ничего не говорит... — Говорит, — он наклонился ближе, и его губы коснулись её виска. — Оно говорит мне: «Ещё». Оно говорит: «Не останавливайся». Оно говорит то, что ты боишься произнести вслух. Асая не могла ответить. Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, смешиваясь с дождём и остатками крови на губах. Она чувствовала себя полностью, абсолютно беспомощной. Не было сил драться. Не было сил сопротивляться. Не было сил даже стоять — только его руки удерживали её от падения. Но хуже всего было другое. Где-то глубоко внутри, под слоями страха и ненависти, под болью и унижением, что-то отзывалось на его прикосновения. Что-то тёмное. Что-то, чему она не могла дать названия. Его когти царапали кожу — и это отзывалось теплом. Его ладони сжимали талию — и это отзывалось дрожью. Его тело прижималось к её — и это отзывалось... ожиданием. Она ненавидела себя за это. Ненавидела его за то, что он заставлял её чувствовать. Ненавидела свою слабость, свою беспомощность, свою неспособность сказать «нет» так, чтобы он услышал. Но больше всего она ненавидела крошечную, предательскую мысль, которая пульсировала где-то на задворках сознания. А что, если... — Хватит... — прошептала она, и это был последний проблеск сопротивления. — Нет, — ответил он. — Я только начал. И его руки продолжили двигаться. ******************************************** Его руки двинулись снова — когти скользнули по рёбрам, собираясь сомкнуться на её спине и притянуть ещё ближе. Асая зажмурилась, не в силах больше ни сопротивляться, ни кричать. А потом — удар. Словно молния расколола небо. Словно взрыв прогремел прямо над ухом. Она не поняла, что произошло. Просто тяжесть, давившая на неё, вдруг исчезла. Хватка на горле пропала. Горячие ладони, сжимавшие талию, растворились в воздухе. Воздух — холодный, колючий, пропитанный дождём — ворвался в лёгкие, и Асая пошатнулась, ударилась спиной о дерево и едва не рухнула на землю. Она успела вцепиться дрожащими пальцами в кору и открыла глаза. Перед ней была пустота. Только мутная пелена дождя, только размытые силуэты, только звуки — глухие, яростные, влажные. Звуки ударов. Она заморгала, пытаясь сфокусировать зрение. И сквозь дождь разглядела его. Мегуми. Тёмные волосы, мокрые и растрёпанные. Плечи, вздымающиеся от тяжёлого дыхания. Спина, напряжённая как струна. Он стоял над Сукуной, и его кулаки — те самые кулаки, которые она сотни раз видела на тренировках, сжимающими боккэн или блокирующими её удары, — сейчас врезались в лицо Короля Проклятий с методичной, неумолимой яростью. Он пришёл. Он успел. Слишком поздно — но успел. ****************************************** Мегуми не думал. Он не мог думать. Мысли исчезли, растворились в красной пелене, которая застилала глаза с того самого момента, как он выбежал на поляну и увидел её. Асаю. Свою Асаю. Ту самую, которая не давала ему покоя ни днём ни ночью. Ту, чей смех звучал у него в ушах даже во сне. Ту, чьи янтарно-розовые глаза он видел каждый раз, когда закрывал глаза. Ту, которая незаметно, по капле, забрала его сердце — так, что он и не заметил, когда перестал принадлежать себе. Она стояла у дерева — полураздетая, в крови, с порезом на щеке и следами от когтей на всём теле. Её футболка была разорвана в клочья. Её шея была в синяках и укусах. Её глаза — те самые глаза, в которые он столько раз боялся заглядывать слишком долго, — смотрели в пустоту с выражением такого ужаса и облегчения одновременно, что у него сердце разорвалось пополам. И он сорвался. Первый удар вышел слепым, животным. Кулак — усиленный всей проклятой энергией, что у него была, ведомый не техникой, а чистой, концентрированной ненавистью — врезался в скулу Сукуны. Хруст. Кровь. Тело Короля Проклятий оторвало от девушки и отбросило на несколько шагов, как тряпичную куклу. — Фушигуро? — Сукуна выпрямился, потирая челюсть. Его алые глаза блеснули узнаванием и весельем. — О, а вот и ты. Решил поиграть в героя? Только, знаешь... — он сплюнул кровь в траву, — ...ты опоздал. Мегуми не ответил. Он уже летел вперёд. Второй удар — в грудь. Туда, где алел ожог от пламени Асаи. Кулак врезался в рёбра с такой силой, что Мегуми почувствовал, как хрустнуло что-то под костяшками. Сукуна хмыкнул и отступил на шаг. Третий удар — в лицо, в челюсть. Четвёртый — снова в лицо, в переносицу. Пятый — в висок. Он бил без остановки. Без шикигами. Без техники. Только кулаки. Только ярость. Каждый удар отдавался болью в его собственных руках, но он не чувствовал её. Каждый удар был громче предыдущего, и с каждым ударом в его голове билась одна и та же мысль: «Опоздал. Опоздал. Опоздал». — Ты... — удар в грудь, — ...не... — удар в лицо, — ...тронешь... — удар в челюсть, — ...её... — удар в живот, — ...больше! Сукуна отступал. Не потому, что не мог ответить — он не хотел. Его алые глаза горели всё ярче, а улыбка становилась всё шире, обнажая окровавленные клыки. Он принимал каждый удар с тем же выражением, с каким гурман принимает очередное блюдо. Он пробовал ярость Мегуми на вкус. — Вау, — произнёс он, когда очередной кулак врезался в его скулу и голова дёрнулась в сторону. Кровь брызнула из разбитой губы на мокрую траву. — Да ты прям поглощён злобой, Фушигуро. — Заткнись! — Мегуми ударил снова. Костяшки горели огнём. Кожа на кулаках треснула, кровь смешалась с дождём и чужой кровью. Он не замечал. — Эта ярость... — продолжил Сукуна, перехватывая его запястье на мгновение, чтобы заглянуть в глаза, — ...она такая густая. Такая тёмная. Такая... — он втянул воздух, — ...вкусная. Это так чертовски меня заводит. Я прав? — Чёртов ты психопат, — прорычал Мегуми, вырывая руку. — Ненормальный ублюдок! И снова ударил. В лицо. В грудь. В плечо. Снова в лицо. Он был зол. Нет — он был в бешенстве. Но под этой яростью, под этой красной пеленой, скрывалось кое-что ещё. Что-то более глубокое. Что-то более болезненное. Боль. Вина. Отчаяние. Он опоздал. Снова. Как всегда. Как в ту ночь, когда Сукуна впервые взял верх над Юджи. Как в сотне других ситуаций, где он не смог защитить тех, кто был ему дорог. И сейчас, глядя на Асаю, которая стояла у дерева — бледная, дрожащая, в разорванной одежде и чужой крови, — он чувствовал, как эта вина разъедает его изнутри, как кислота. «Ты не смог её защитить. Ты не успел. Ты бесполезен». И каждый удар был не просто ударом. Это было наказание. Себе. Ему. Всему миру. ****************************************** — Никогда, — прорычал Мегуми, снова замахиваясь. — Ты никогда больше к ней не прикоснёшься! — «Никогда», — передразнил Сукуна, и его улыбка стала шире. — Она тоже так говорила. Знаешь, что я ей ответил? Мегуми ударил — но в этот раз Сукуна не принял удар. Его рука взметнулась, как змеиный бросок, и перехватила кулак Мегуми в сантиметре от своего лица. Пальцы сомкнулись вокруг костяшек с такой силой, что Мегуми услышал хруст собственных суставов. А потом — ответный удар. Кулак Сукуны врезался в его лицо. Это было похоже на столкновение с бетонной стеной. Голова Мегуми дёрнулась назад, из разбитого носа брызнула кровь, перед глазами вспыхнули белые искры. Он пошатнулся, потерял равновесие и едва не рухнул на мокрую траву — удержался только потому, что Сукуна всё ещё держал его за руку, не давая упасть. — Посмотри на себя, Фушигуро, — произнёс Сукуна, и его голос был почти ласковым. — Ты пришёл спасать её, а сам даже на ногах не стоишь. — Он отпустил его руку и сделал шаг назад. — Она тоже так говорила: «Никогда». Что никогда я ничего не смогу сделать. Что она скорее умрёт, чем поддастся. Он обернулся к Асае — всё ещё стоявшей у дерева, закутанной в куртку Мегуми, дрожащей и бледной, — и его алые глаза блеснули. — Посмотри, что с ней стало, Фушигуро. Ты опоздал. Ты не успел. И знаешь, что сейчас здесь происходило, пока ты бежал через лес? — Он снова повернулся к Мегуми, и его улыбка стала почти интимной, почти доверительной. — Ты даже представить себе не можешь, насколько она хороша внутри. Её магия. Её тьма. Её вкус. Я пробовал её, Фушигуро. Медленно. По капле. И знаешь, что? — Он наклонился ближе. — Она отвечала. Она тянется ко мне так же, как я к ней. Ты видишь это? Видишь, как она дрожит? Это не только от страха. — Замолчи, — выдохнул Мегуми, и его голос был тихим и страшным. — Твоя вина, — продолжил Сукуна, не обращая внимания. — Ты опоздал. Ты не смог её защитить. Ты позволил мне сделать с ней всё, что я хотел. И я сделал. Я трогал её. Я пробовал её. Я оставил на ней свои следы. — Он указал когтистым пальцем на Асаю. — Посмотри на неё. На её шею. На её щёку. На её тело. Это всё я. Пока ты бежал, я был с ней. И ей... — его голос понизился до шёпота, — ...ей это нравилось. И тогда Мегуми сорвался снова. ***************************************** Это была не ярость. Это было безумие. Мегуми бросился на Сукуну с такой скоростью, с такой силой, что дождь вокруг него расступился, разлетелся брызгами во все стороны. Его кулак врезался в лицо Короля Проклятий с влажным, хрустящим звуком — раз, другой, третий. Он не бил больше. Он крушил. Каждый удар был тяжелее предыдущего, каждый выпад — смертоноснее. — Заткнись! — кричал он, и его голос срывался в хрип. — Заткнись! Заткнись! ЗАТКНИСЬ! Кулак в лицо. Кровь брызнула на траву. Кулак в челюсть. Голова Сукуны дёрнулась в сторону. Кулак в переносицу. Что-то хрустнуло. Снова в скулу. Снова в глаз. Снова в губы. Снова, снова, снова. Он не останавливался. Костяшки горели так, словно их окунули в кислоту. Кожа на кулаках треснула до кости, кровь текла ручьём — его собственная кровь, смешанная с кровью Сукуны. Но он не чувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал, кроме этой слепой, всепоглощающей, оглушительной необходимости — бить. Крушить. Уничтожить. Лицо Сукуны превращалось в кровавую маску. Разбитая бровь. Рассечённая скула. Разорванная губа. Сломанный нос. Кровь заливала его лицо, стекала по шее, по груди, смешивалась с дождём и грязью. Обычный человек — любой другой маг — был бы уже мёртв. Даже регенерация, та самая жуткая регенерация, которая делала Сукуну практически бессмертным, не справлялась так быстро. Раны затягивались, но Мегуми наносил новые быстрее, чем они успевали исчезать. Каждая сломанная кость, каждый разорванный сосуд, каждый выбитый зуб — всё это восстанавливалось, но слишком медленно, слишком мучительно, и на лице Сукуны мелькнуло что-то новое. Не боль. Не гнев. Удовольствие. Даже сейчас, с разбитым в кашу лицом, он улыбался. Его алые глаза, заплывшие кровью, горели ярче, чем когда-либо. Потому что эта ярость, эта ненависть, эта чистая, концентрированная, тёмная энергия питала его лучше любой регенерации. Он впитывал её каждой клеткой. — Ещё, — прохрипел он, и его голос был похож на скрежет камней. — Давай... ещё... я хочу... больше... — Заткнись! — Мегуми снова ударил, и голова Сукуны мотнулась в сторону, разбрызгивая капли крови. — Ты... можешь... лучше... — выдавил Сукуна, и его улыбка стала шире, обнажая сломанные, окровавленные клыки. — Твоя... ярость... она... прекрасна... Мегуми зарычал и впечатал кулак прямо в эту улыбку. Что-то хрустнуло — возможно, челюсть. Сукуна пошатнулся, упал на одно колено, но продолжал улыбаться, продолжал смотреть на него этими жуткими, голодными глазами. — Ты... проиграешь... — прошептал он. — Потому что... она уже... моя. Ты... опоздал. Ты... всегда... опаздываешь. И тогда Мегуми ударил в последний раз. Со всей силы. Со всей ярости. Со всей боли, что скопилась в нём за эти бесконечные минуты. Его кулак врезался в висок Сукуны с такой силой, что тело Короля Проклятий рухнуло на землю и не поднялось. *************************************** Мегуми стоял над телом Сукуны, тяжело дыша. Костяшки были разбиты в кровь, капли падали в траву, смешиваясь с дождём. Он смотрел на неподвижное тело у своих ног и не чувствовал ни облегчения, ни победы. Только пустоту. Только усталость, которая наваливалась на плечи, как свинцовая плита. А потом он обернулся. И увидел её. Асая стояла у дерева, опираясь на ствол, но даже так её ноги подкашивались. Его куртка, мокрая от дождя, сползла с одного плеча. Разорванная футболка свисала жалкими лохмотьями. На бледной коже алели следы от когтей, синяки, порез на щеке. Кровь запеклась на губах и подбородке. Но глаза — янтарно-розовые, тускнеющие, — всё ещё смотрели на него. И в них он увидел то, от чего сердце пропустило удар: облегчение. — Ты... успел, — прошептала она. Голос был едва слышен, как шорох листьев. — Ты успел, Фушигуро... успел... — О господи... — выдохнул Мегуми, делая шаг к ней. — Чёрт... блин... Асая... Он не шёл — он почти бежал. Спотыкаясь о корни, не разбирая дороги, не видя ничего, кроме её лица — бледного, обескровленного, но всё ещё живого. Его обычно холодное лицо, не выражавшее никаких эмоций, сейчас треснуло по швам. В его глазах — тех самых тёмных глазах, которые она так часто пыталась прочесть и не могла — сейчас было всё сразу. Смятение. Боль. Вина. Вина, которая разъедала его изнутри, как яд. Вина за то, что опоздал. Вина за то, что позволил этому случиться. Вина за каждую царапину на её теле, за каждую каплю крови на её губах, за каждый миг страха, который она пережила, пока он бежал через этот чёртов лес. — Прости... — вырвалось у него, и голос сорвался в хрип. — Прости, я опоздал... я должен был быть раньше... я должен был... я не успел... Она попыталась улыбнуться. Слабо, едва заметно, уголками губ. Она хотела сказать что-то ещё — может быть, пошутить, как обычно, может быть, утешить его, такого растерянного и разбитого. Но слова не шли. Голос кончился. — Ты... — начала она, но губы только дрогнули. И тогда её глаза закрылись. Медленно, неумолимо, как занавес в конце последнего акта. Ресницы дрогнули и опустились. Её тело покачнулось вперёд, отрываясь от дерева. Ноги подкосились. Она начала падать — безвольно, как сломанная кукла, как подкошенный цветок. Мегуми рванулся. Он не помнил, как преодолел эти несколько метров. Не помнил, как его ноги оттолкнулись от мокрой травы. Не помнил, как воздух свистел в ушах. Только одно бесконечное, растянувшееся в вечность мгновение, когда мир сузился до одной-единственной точки — её падающего тела. Он двигался быстрее, чем когда-либо в жизни. Быстрее, чем в бою. Быстрее, чем сама мысль. Его тело сработало раньше, чем разум успел что-то приказать — чисто рефлекторно, на каком-то древнем, животном уровне. И он успел. Его руки сомкнулись вокруг неё в самый последний миг — когда её лицо было уже в сантиметрах от земли. Он подхватил её, прижал к груди, не дал упасть. Её голова безвольно запрокинулась, мокрые розовые волосы рассыпались по его предплечьям. Она была такой лёгкой — невесомой, как птица. Такой хрупкой. Такой бледной. — Чёрт... — выдохнул он дрожащим голосом, опускаясь вместе с ней на колени прямо в грязь. — Чёрт, чёрт, чёрт... Он прижал её к себе, чувствуя, как её сердце — слабо, неровно, но бьётся — стучит где-то у его груди. Её дыхание было поверхностным, едва ощутимым. Но оно было. Она была жива. — Не смей, — прошептал он, и его голос дрожал так же, как руки. — Не смей умирать. Слышишь? Ты не можешь... не сейчас... Она не отвечала. Только дождь продолжал хлестать по их телам, по его спине, по её бледному лицу. Мегуми сидел на мокрой земле, прижимая её к себе, и не мог заставить себя отпустить. Его пальцы дрожали, когда он отвёл мокрую прядь с её лица. Его глаза, обычно холодные и непроницаемые, сейчас были полны того, что он так долго прятал даже от себя. — Я успел, — прошептал он, повторяя её слова, как молитву. — Я успел... я успел... Но она уже не слышала.