Там, где мое пламя касается твоей тени

❗от лица Автора❗ Асая не стала ждать. Она рванула вперёд, и её меч рассёк ночной воздух с низким, поющим гулом. Красно-бордовое сияние клинка оставляло за собой дымный след, и в этом свете её лицо — бледное, решительное, с горящими янтарно-розовыми глазами — казалось лицом древней воительницы. Она не боялась. Или, точнее, не позволяла страху управлять собой. Страх был где-то глубоко, под слоями адреналина и ярости — свернувшийся клубком зверь, которого она заперла в клетке, — но на поверхности горело только одно: защитить. Защитить Мегуми, который лежал там, за её спиной — израненный, обессиленный, едва живой. Она видела его краем глаза: его тёмные волосы, слипшиеся от крови, его разорванную форму, его грудь, которая едва вздымалась. Если она отступит — он умрёт. И эта мысль перекрывала всё. Весь страх. Всю неуверенность. Всю панику. «Я не могу сдаться. Не сейчас. Не перед ним. Он убьёт его. Он убьёт меня. Он убьёт всех. Я должна... я должна остановить его. Хотя бы задержать. Хотя бы на минуту. Хотя бы на секунду». Первый удар был прямым и быстрым — лезвие нацелилось Сукуне в грудь, туда, где под кожей пульсировали чёрные татуировки. Она вложила в этот выпад всю свою скорость, всю решимость, каждый час тренировок, каждый синяк, каждый бросок через плечо. Но Король даже не пошевелился до последнего мгновения. Он стоял, расслабленный, почти ленивый, и ждал. А потом — исчез. Просто растворился в воздухе, и меч рассёк пустоту. Инерция потащила её вперёд, и она едва не упала, споткнувшись о собственную решимость. — Медленно, — раздался голос слева. Низкий, мурлыкающий, полный снисходительного веселья. Она развернулась на пятках, чувствуя, как подошвы скользят по мокрому асфальту, и ударила снова — горизонтально, целясь в шею. Лезвие описало широкую дугу, рассекая дождевые капли на лету. Сукуна отклонился назад — одним плавным, почти ленивым движением, — и меч прошёл в сантиметре от его горла. Она видела, как его кадык даже не дрогнул. Его улыбка стала шире, обнажая клыки. — Быстрее, но всё равно недостаточно. Твои мышцы напрягаются до удара — я вижу каждое твоё движение за секунду до того, как ты его делаешь. Ты как открытая книга. Скучная, предсказуемая книга. «Он читает меня. Он знает, что я сделаю, ещё до того, как я сама это понимаю. Как я могу победить того, кто видит меня насквозь?» Асая не слушала. Не могла слушать. Если бы она остановилась, если бы задумалась — страх вырвался бы из клетки и захлестнул её с головой. Поэтому она наступала. Каждый удар был быстрее предыдущего, каждый выпад — отчаяннее. Она использовала всё, чему научилась за месяцы тренировок: финты, ложные замахи, резкие смены направления. Её меч свистел в воздухе, чертя алые дуги, которые гасли, не достигнув цели. Сукуна уклонялся от каждого выпада с ленивой, почти издевательской грацией — он не блокировал, не отступал, а просто двигался, как танцор, как тень, как вода, обтекающая камень. Его босые ноги ступали по асфальту бесшумно, и каждый его шаг был безупречен. Она не могла его коснуться. Не могла даже задеть. Её меч, её гордость, её единственная надежда — бесполезен. И от этого осознания внутри всё холодело. «Я не справляюсь. Я не справляюсь. Он слишком силён. Слишком быстр. Я не могу его даже задеть. Ни одного удара. Ни одного. А он просто играет. Просто играет со мной, как кошка с мышью. Что я здесь делаешь? Кем я себя возомнила?» Она вспомнила свои тренировки. Как Годжо-сенсей показывал ей базовые техники — «Алая Вуаль», «Поцелуй Искры», «Клинок Обиды». Она освоила их, но дальше — дальше начиналась пропасть. Её магия питалась эмоциями, и когда она злилась или боялась слишком сильно, пламя выходило из-под контроля, пожирало всё вокруг, не разбирая, где враг, а где друг. А когда она пыталась сохранять спокойствие — пламя слабело, становилось жалким, бесполезным. Она ещё не нашла баланс. Ещё не научилась управлять этой силой по-настоящему. И сейчас, против Короля Проклятий, она чувствовала себя самозванкой. Девочкой, которая взяла в руки меч и притворяется воином, пока взрослые сражаются по-настоящему. Она стиснула зубы — да так, что челюсть заныла, — и выбросила вперёд левую ладонь. «Алая Вуаль». С кончиков её пальцев сорвался поток алого пламени — широкий, ревущий, обжигающий. Воздух задрожал и исказился от жара, дождевые капли испарялись на лету, превращаясь в облака пара. Пламя рванулось к Сукуне, заливая всё вокруг кроваво-красным светом. Она надеялась хотя бы ослепить его — сбить с толку, заставить отступить, выиграть секунду. Он просто поднял руку. Одну руку. И рассёк пламя ладонью — легко, как разрезают бумагу. Огненная завеса разошлась в стороны, словно ткань, и погасла, не причинив ему вреда. На его коже не осталось даже следа. Ни ожога. Ни покраснения. Ничего. «Даже пламя. Даже моё пламя. Он погасил его одной рукой. Что я могу сделать? Что?» — Неплохо, — прокомментировал он, стряхивая с пальцев невидимую пыль. — Для новичка. Но ты даже не представляешь, с кем связалась. Твоё пламя — жалкая искра по сравнению с тем огнём, что я видел за тысячу лет. Оно даже не щекочет. Она не ответила. Вместо этого она вскинула руку снова — «Поцелуй Искры». Десятки алых светлячков сорвались с её пальцев и разлетелись веером, устремляясь к нему со всех сторон. Они танцевали в воздухе, как рой разъярённых пчёл, каждый заряженный её проклятой энергией. Сукуна с интересом наблюдал, как они приближаются — его четыре глаза отслеживали каждую искру, — и в последний момент, когда светлячки уже готовы были вонзиться в его плоть, он просто дунул. Легко. Почти небрежно. Светлячки замерли в воздухе, дрогнули — и рассыпались искрами, как бенгальские огни. — Твоя магия, — произнёс он задумчиво, и его ноздри раздулись, словно он принюхивался к чему-то, чего не мог увидеть. — Она сырая. Необработанная. Ты используешь только то, что лежит на поверхности — как ребёнок, который плещется на мелководье и думает, что это океан. А глубже... — его голос стал ниже, интимнее, — ...глубже есть тьма. Гораздо более сильная. Гораздо более... вкусная. Я чувствую её. Она пульсирует в тебе, как второе сердце. Но ты боишься её, верно? Боишься того, что можешь сделать. Боишься стать такой, как я. — Заткнись, — выдохнула она, и её голос дрогнул. Потому что он был прав. Снова прав. Каждый раз, когда её эмоции брали верх, когда пламя вырывалось из-под контроля, она чувствовала эту тьму внутри — что-то, что не было просто огнём. Что-то более глубокое, более тёмное. Более... его. И она подавляла это. Прятала. Не позволяла себе даже думать об этом. Потому что если бы она позволила — она не знала, кем бы стала. Сукуна устал играть. Это произошло в один миг — его улыбка, только что широкая и насмешливая, вдруг стала жёстче, собраннее. В его алых глазах мелькнуло что-то похожее на скуку, смешанную с раздражением. Слишком долго он возился с этой девчонкой. Слишком долго позволял ей нападать, уклонялся, шутил. Пора было заканчивать. Но в то же время — он не понимал, что с ним. Что-то в этой девчонке не давало ему просто взять и убить её. Что-то странное, непонятное, почти... интригующее. Что-то в её глазах — этих янтарно-розовых, горящих ненавистью и страхом, — что-то в её упрямстве, в её нежелании сдаваться. Она была слабой. Жалкой. Но она продолжала. И это заставляло его медлить. Но всему есть предел. — Хватит, — произнёс он, и его голос стал ниже, глубже, пропитанным той самой древней силой, от которой воздух вокруг него задрожал. — Игры кончились. Асая не успела среагировать. Она даже не увидела движения — только почувствовала, как воздух перед ней сгустился, стал плотным, как вода. Его рука взметнулась вперёд — и в тот же миг в лицо ударила проклятая энергия. Плотная. Горячая. Невидимая. Она врезалась в неё, как кулак великана, и мир взорвался болью. Удар был такой силы, что её оторвало от земли и швырнуло назад. Она пролетела несколько метров — беспомощная, как тряпичная кукла, — и рухнула на колени, а потом завалилась на бок. В последний момент успела выставить дрожащие руки, упёрлась ладонями в холодный асфальт и замерла, согнувшись пополам, пытаясь вдохнуть. Воздух не шёл. Лёгкие горели, будто их наполнили огнём. Перед глазами плыли круги — алые и чёрные, смазывая мир в одно сплошное пятно. В ушах стоял высокий, пронзительный звон — как будто кто-то ударил в колокол прямо над её головой. А потом она почувствовала тепло. Горячее, густое, липкое. Оно текло по её лицу — из носа, из разбитой губы, из рассечённой брови, — и капало на асфальт, смешиваясь с дождевой водой. Она поднесла ладонь к лицу, прижала пальцы к носу и отдёрнула руку. Пальцы были красными. Алыми. Мокрыми от крови. Она смотрела на них, и мир качался перед глазами, как пьяный. Кровь продолжала течь — не останавливаясь, не замедляясь. Она заливала её ладони, стекала по запястьям, капала на разорванную форму, на асфальт, в лужи дождевой воды, окрашивая их в розовый. Губа саднила и распухала, и она чувствовала, как металлический привкус заполняет рот. Нос пульсировал болью, и она была почти уверена, что он сломан. «Много... слишком много крови. Я... я не могу...» — О, — раздался голос Сукуны. Он стоял над ней, скрестив руки на груди, и смотрел сверху вниз с выражением ленивого, сытого любопытства. Его тень накрыла её, как саван. — Бедной девочке дали по лицу. Серьёзно дали. Нос, кажется, сломан. И губа разбита. И бровь рассечена. Ты теперь долго будешь вспоминать меня, глядя в зеркало. Каждый шрам — как маленький подарок. Носи их с гордостью. Она не ответила. Не могла. Только дышала тяжело, прерывисто, и капли крови всё ещё падали на асфальт — кап, кап, кап, — как метроном, отсчитывающий её оставшееся время. Он смотрел на неё, склонив голову набок, и не понимал. Почему она всё ещё не сдаётся? Почему не плачет, не молит о пощаде, как другие? Почему, даже сейчас, стоя на коленях, с разбитым в кровь лицом, она смотрит на него с этой ненавистью? Чистой, незамутнённой, обжигающей. Она не просто злилась на него. Она презирала его. Даже сейчас. Даже на грани смерти. Это забавляло его. И одновременно — раздражало. Он не привык к такому. Обычно люди ломались быстрее. Обычно их воля иссякала после первого же серьёзного удара — они начинали умолять, плакать, предлагать что угодно в обмен на жизнь. А эта... эта продолжала. И он не понимал, что с ней не так. «Что с ней? Почему она не сдаётся? Почему смотрит на меня так, будто это я — жалкий? Она должна была сломаться ещё пять минут назад. Должна была умолять. Но она... она просто смотрит. И в этом взгляде столько ненависти, что мне почти... почти приятно». Асая тем временем медленно, мучительно поднималась. Каждое движение отдавалось болью во всём теле — в спине, в плечах, в рёбрах, в лице. Она упёрлась одним коленом в асфальт — острые камешки впились в кожу, но она почти не заметила этого. Потом вторым. Потом оттолкнулась ладонями от земли — дрожащими, окровавленными, с разбитыми костяшками — и выпрямилась. Мир перед глазами всё ещё плыл, двоился, но она заставила себя сфокусироваться на нём. На этой ухмылке. На этих четырёх алых глазах. На этом лице, которое она так ненавидела. «Вставай. Вставай, чёрт возьми. Он не должен видеть тебя слабой. Не должен. Если ты упадёшь сейчас — ты уже не поднимешься. И тогда он победит. А он не должен победить. Не сегодня. Не сейчас». — Я ещё... не закончила, — выдохнула она, и кровь запузырилась на разбитых губах. Слова давались ей с трудом — каждое царапало горло, — но она произнесла их. И бросилась вперёд. Но теперь без меча — она потеряла его где-то там, на асфальте, в луже собственной крови. Только кулаки. Только ярость. Только отчаянное, безумное желание ударить его хотя бы ещё раз. Она сократила дистанцию и ударила — правый хук, целясь в челюсть. Сукуна чуть повернул голову, и кулак прошёл мимо. Она не остановилась — левый прямой, колено в живот, локоть в висок. Он уклонялся, блокировал, отступал. Его тело двигалось с пугающей грацией — ни одного лишнего движения, ни одной потраченной впустую секунды. Но она наступала, вкладывая в каждый удар всё отчаяние, всю боль, всю решимость. Её мышцы горели, дыхание сбивалось, кровь из разбитого носа заливала губы и подбородок, но она не останавливалась. Не могла остановиться. Потому что если бы она остановилась — она бы рухнула. «Ещё раз. Ещё один удар. Я должна попасть. Должна. Хотя бы раз. Хотя бы...» И вдруг — попала. Её кулак, усиленный вспышкой пламени, врезался в его скулу. Раздался глухой, влажный звук — звук костяшек, встретившихся с костью. Голова Сукуны дёрнулась в сторону, и на его коже остался красный, дымящийся след — ожог, который медленно затягивался, но всё же был. Он отступил на шаг. Всего на шаг. Но она попала. После всех этих промахов, после всей этой беспомощности — она достала его. Её кулак коснулся его лица. И это было... это было похоже на маленькую победу. Крошечную. Ничтожную. Но победу. — О, — произнёс он, касаясь обожжённой скулы кончиками пальцев. В его голосе прозвучало удивление — настоящее, искреннее, почти детское. — А это было почти больно. Почти. Ты действительно можешь, когда захочешь. Она не дала ему опомниться. Снова рванулась вперёд и ударила — на этот раз левой, целясь в нос. Она вложила в этот удар всё, что у неё было — всю силу, всю ярость, всю боль, что он ей причинил, все те недели страха и унижений. Кулак встретился с его лицом, и она почувствовала, как что-то хрустнуло под костяшками — то ли его хрящ, то ли её собственные пальцы. Кровь брызнула из его носа — алая, горячая, — и закапала по его губам, по подбородку, по обнажённой груди. Сукуна отшатнулся на шаг, и его глаза расширились. Не от боли — от неверия. Его пальцы коснулись разбитого носа, и он посмотрел на кровь на своих руках — свою собственную кровь, — с таким выражением, будто видел её впервые за тысячу лет. — Ты... — начал он, но осёкся. А потом его губы растянулись в широкой, почти безумной улыбке. — О, мышка. Ты ударила меня. По лицу. Дважды. В нос. Знаешь, сколько людей смогли это сделать за последние сто лет? Я могу пересчитать их по пальцам одной руки. А ты... ты просто девчонка с огнём. Маленькая, слабая, едва умеющая драться девчонка. И ты разбила мне нос. Это... это великолепно. Просто великолепно. «Я попала. Я действительно попала. Дважды. Он кровоточит. Он, чёрт возьми, кровоточит. Может быть... может быть, у меня есть шанс? Может быть...» Она снова бросилась на него — пламя вспыхнуло на ладони, и она ударила его в грудь, вкладывая в этот удар всю свою проклятую энергию, всё, что у неё осталось. Огонь взорвался при контакте, и Сукуну отбросило назад. Он пролетел пару метров и приземлился на ноги, но его улыбка исчезла. В его глазах больше не было насмешки. Не было удивления. Только холодная, концентрированная ярость. Та самая, которую она так боялась увидеть. — Достаточно, — произнёс он, и его голос стал ниже, опаснее. — Ты развлекла меня, девочка. Ты даже смогла меня поранить. Это достижение. Но теперь... теперь я покажу тебе, что бывает, когда я перестаю играть. Он сорвался с места. Асая даже не заметила движения — только размытую тень, только порыв ветра, только воздух, который завизжал, разрываемый его скоростью. Его пальцы сомкнулись на её горле — горячие, как раскалённый металл, — и она захрипела, вцепившись в его запястье, пытаясь разжать хватку. Но он был слишком силён. Его пальцы сжимались всё туже, когти впились в нежную кожу шеи, и тонкая струйка крови потекла по ключице, смешиваясь с потом и дождём. Он поднял её над землёй — легко, как пушинку. Её ноги беспомощно забились в воздухе, пытаясь найти опору. Перед глазами поплыли чёрные круги, в ушах зашумело, а горло горело от нехватки воздуха. «Я не могу дышать. Не могу. Он убьёт меня. Прямо сейчас. Задушит. И я ничего не могу сделать. Ничего». — Ты ударила меня, — произнёс он, глядя на неё снизу вверх. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глазах горел опасный, тёмный огонь. — Дважды. В лицо. Этого не случалось уже очень, очень давно. Я мог бы оценить твою дерзость. Мог бы даже похвалить. Но вместо этого... — его свободная рука начала наливаться тёмной, пульсирующей энергией. Она клубилась, переливалась, и от неё исходил низкий, утробный гул, от которого вибрировали внутренности, — ...я просто сотру тебя в порошок. Так, чтобы даже твой хмурый маг не смог узнать, что от тебя осталось. Он ударил. Его ладонь, заряженная проклятой энергией, врезалась в её грудь с такой силой, что мир взорвался болью. Асая не успела даже закричать — воздух вырвался из лёгких, и она отлетела назад, как пушечное ядро. Её тело пролетело несколько метров, кувыркаясь в воздухе, беспомощное, как тряпичная кукла, и рухнуло на асфальт. Но на этом всё не закончилось. Инерция была чудовищной. Она покатилась по мокрому асфальту, переворачиваясь с боку на бок, как сломанная кукла. Острые камни впивались в плечи, в спину, в бёдра, разрывая одежду и кожу. Она чувствовала, как каждый камешек оставляет на ней новую царапину, новый синяк, новую вспышку боли. Её тело проехалось по земле, оставляя за собой кровавый след, и каждый новый переворот отдавался новой агонией — в рёбрах, в позвоночнике, в затылке. Перед глазами мелькало всё: серое небо, чёрный асфальт, красные брызги собственной крови. Она катилась, не в силах остановиться, пока наконец не врезалась спиной в бетонный обломок. Удар выбил остатки воздуха из лёгких. Она замерла, распластанная на холодной земле. Дождь падал на её лицо, смешиваясь с кровью. Всё тело горело — каждая мышца, каждая кость, каждый нерв. Она попыталась пошевелиться и застонала от боли — острой, пронзительной, всепоглощающей. Форма была разорвана в клочья, и сквозь прорехи виднелась содранная, окровавленная кожа. Она лежала, не в силах подняться, и смотрела в небо. Дождь падал ей в глаза, но она даже не моргала. «Я не могу пошевелиться. Не могу. Больно. Как же больно. Кажется... кажется, у меня сломаны рёбра. И спина... спина просто огонь. Я... я проиграла? Я проиграла. Он победил. Он всегда побеждает. А я... я просто валяюсь здесь, как мусор. Как сломанная игрушка». Сукуна приближался. Медленно. Неторопливо. Его босые ноги ступали по мокрому асфальту бесшумно, и каждый шаг отдавался в её груди глухим эхом. Он остановился над ней, заслоняя дождливое небо. Его четыре алых глаза смотрели на неё сверху вниз, и в них было что-то, чего она не могла понять. Не насмешка. Не презрение. Что-то, похожее на... любопытство? Сожаление? Может быть, даже тень уважения — извращённого, тёмного, но уважения. — Ты хорошо сражалась, — произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на прощание. — Для новичка. У тебя есть потенциал. Но... — его рука поднялась, и в ладони начала концентрироваться тьма — плотная, клубящаяся, пульсирующая, как живое сердце, — ...этого недостаточно. Прощай, горячая девочка. Ты была... забавной. Тьма в его руке разгоралась всё ярче, готовая сорваться и поглотить её. Асая смотрела на это — и не могла пошевелиться. Её тело больше не слушалось. Она была пуста. Сломлена. Разбита. И где-то глубоко внутри, под слоями боли и страха, она подумала о Мегуми. О том, что он увидит это. Что он не успеет. Что он будет винить себя. И от этой мысли ей стало больнее, чем от всех ран вместе взятых. Никто не понял, как всё произошло. Мегуми двигался на чистом инстинкте. Его тело, израненное и обессиленное, само рванулось вперёд — он даже не осознавал, что делает. В голове не было мыслей, только одна картинка, застывшая перед глазами: Асая, лежащая на мокром асфальте, и Сукуна, заносящий руку для последнего удара. Его ладонь, наполненная тьмой. Её лицо — бледное, окровавленное, с закрытыми глазами. Она уже прощалась. Он видел это. Видел, как её губы беззвучно шевельнулись, и он знал — она шептала его имя. «Нет. Нет, я не позволю. Только не она. Только не сейчас». Его пальцы сомкнулись на рукояти танто, которое Асая выронила, когда падала. Холодный металл обжёг ладонь — не физическим холодом, а чем-то иным. Остатками её магии. Её присутствием. Слабое алое свечение всё ещё пульсировало на лезвии, как биение сердца, как последний отголосок её силы. И это придало ему сил. Он качнулся, едва не упав — ноги подкашивались, рёбра горели, перед глазами всё плыло, — но удержался. Сделал шаг. Ещё один. Каждый шаг отдавался болью во всём теле, но он шёл. Потому что там, впереди, стоял монстр, который собирался убить её. И он не мог этого допустить. А потом, вложив в это движение всё, что у него осталось — все последние капли силы, всю ярость, всё отчаяние, весь страх, который он так долго прятал, — он вонзил клинок Сукуне в спину. Лезвие вошло в плоть с влажным, чавкающим звуком. Танто, заряженное остатками её магии, всё ещё хранило слабый алый отблеск, и этот отблеск проник в тело Короля, разрывая кожу и мышцы, погружаясь всё глубже, пока рукоять не упёрлась в его спину. Мегуми почувствовал, как лезвие проходит сквозь плоть — горячую, твёрдую, — и на мгновение его сердце замерло. Получилось. У него получилось. Сукуна замер. Его рука, занесённая для последнего удара, остановилась в воздухе. Тьма в ладони дрогнула — раз, другой, — а потом рассеялась, как дым на ветру, не достигнув цели. Он не двигался. Просто стоял, глядя прямо перед собой, и тишина вокруг стала звенящей, неестественной. Даже дождь, казалось, замер в воздухе. Мегуми стоял за его спиной, тяжело дыша. Его рука всё ещё сжимала рукоять — побелевшие костяшки, дрожащие пальцы, — но сил вытащить клинок уже не было. Ноги подкашивались, перед глазами всё плыло, но где-то глубоко внутри, под слоями боли и изнеможения, вспыхнула крошечная, отчаянная мысль: «Получилось. Я смог. Я защитил её. Я...» Слишком напрасно. Сукуна медленно обернулся. Его движение было плавным, почти ленивым, но в нём чувствовалась такая сила, такая подавляющая, древняя мощь, что Мегуми невольно отступил на шаг. Четыре алых глаза вспыхнули ярче прежнего — в них больше не было скуки. Только интерес. Только азарт. Только что-то похожее на уважение — извращённое, голодное, но уважение. — Ну, знаешь, — произнёс Сукуна, и его голос был тихим, почти интимным, — хорошая попытка. Я думаю... да, хорошая. Ты подкрался сзади, как настоящий охотник. Вонзил клинок точно в позвоночник. Если бы я был обычным человеком, я бы уже умер. Но... — его улыбка стала шире, — ...я не обычный человек. Он завёл руку за спину — медленно, почти небрежно, — нащупал рукоять танто, торчащую из его плоти, и резким движением выдернул клинок. По его телу пробежала короткая судорога — не боли, а скорее неудобства, как если бы он вытащил занозу. Он поморщился, разглядывая окровавленное лезвие, и небрежно швырнул его на асфальт. Металл зазвенел, подпрыгнул и замер в луже дождевой воды, окрашивая её в розовый. — Но совсем не поможет тебе, — закончил он. Мегуми смотрел на него, и внутри всё рушилось. Вот и всё. Последний шанс. Последняя попытка. Он вложил в этот удар всё — все свои силы, всю свою решимость, всё, что у него было, — и этого оказалось недостаточно. У них не было шансов с самого начала. Нельзя было давать этому мальчишке — этому дураку Итадори — есть тот чёртов палец. Теперь всё, это конец. Для него. Для неё. Для всех. «Я не смог. Я не смог её защитить. Она сейчас умрёт — и это из-за меня. Если бы я был сильнее... если бы я не позволил Юджи съесть тот палец... если бы я...» Сукуна шагнул к нему. Медленно, неумолимо, как сама смерть. Его босые ноги ступали по мокрому асфальту, и каждый шаг отдавался в груди Мегуми глухим эхом. Мегуми попытался отступить — инстинктивно, рефлекторно, — но ноги не слушались. Они дрожали, подкашивались, и он просто стоял, глядя в эти четыре алых глаза, которые приближались, как четыре раскалённых угля в темноте. — Ты храбрый, Фушигуро Мегуми, — произнёс Сукуна, останавливаясь в шаге от него. — И глупый. Но храбрость заслуживает награды. Я подарю тебе быструю смерть. Во второй раз. И он ударил. Его кулак, усиленный проклятой энергией, врезался в грудь Мегуми с такой силой, что тот даже не успел ничего почувствовать — только осознал, что летит. Мир перевернулся: серое небо, чёрный асфальт, красные брызги — его собственная кровь, выплюнутая лёгкими. Он рухнул на асфальт спиной, выбив из груди остатки воздуха. Перед глазами вспыхнули искры — яркие, белые, — а потом темнота начала сгущаться по краям, как чернила, разлитые в воде. Он попытался вдохнуть — не вышло. Попытался пошевелиться — тело не слушалось. Руки и ноги стали чужими, тяжёлыми, как свинец. Он лежал на холодной земле и смотрел в ночное небо, затянутое дождевыми тучами, и понимал, что это действительно конец. Сейчас он закроет глаза — и уже не откроет. «Асая... прости. Я не смог». — Мегуми! Голос Асаи. Слабый, дрожащий, но полный такой ярости и отчаяния, что он разрезал звон в ушах, пробился сквозь пелену боли и темноты. Мегуми повернул голову — одно это движение стоило ему невероятных усилий, — и увидел её. Она лежала на асфальте, приподнявшись на локте. Её лицо было залито кровью — из разбитого носа, из рассечённой губы, из глубокой царапины на лбу. Одна рука бессильно висела вдоль тела — кажется, сломана. Но глаза — янтарно-розовые, горящие — смотрели на Сукуну с такой ненавистью, с такой чистой, незамутнённой яростью, что у Мегуми перехватило дыхание. Она не сдалась. Даже сейчас. Даже на грани. — Не трогай его! — выкрикнула она, и голос сорвался на хрип. — Слышишь?! Не смей его трогать! Сукуна остановился. Его спина, только что обращённая к ней, медленно развернулась. Он обернулся через плечо — сначала один глаз, потом второй, потом третий, потом четвёртый, — и его улыбка медленно вернулась. Широкая. Довольная. Полная того самого тёмного, голодного любопытства. — О, — произнёс он, и его голос прозвучал почти ласково. — Ты всё ещё здесь. И ты всё ещё защищаешь его. Даже сейчас. Даже когда сама едва дышишь. Даже когда твоя рука сломана, а лицо разбито. Это... — он сделал паузу, подбирая слово, и его улыбка стала шире, — ...восхитительно. Асая попыталась встать. Её руки дрожали — одна сломана, вторая едва слушалась. Ноги подкашивались. Перед глазами всё плыло, и каждый вдох отдавался болью в сломанных рёбрах. Но она упёрлась ладонями в асфальт — холодный, мокрый, усыпанный острыми камешками, — и заставила себя подняться. Сначала на колени. Потом, шатаясь, на ноги. Она стояла, пошатываясь, как травинка на ветру. Из носа всё ещё текла кровь, капая на разорванную форму. Но она стояла. Стояла между ним и Мегуми. — Я сказала — не трогай его, — повторила она, и каждое слово давалось ей с трудом, но в голосе звенела сталь. Сукуна смотрел на неё — и в его глазах было что-то, чего Мегуми никогда раньше не видел. Не насмешка. Не презрение. Что-то, похожее на... интерес? Настоящий, искренний интерес. — Стоишь, — произнёс он, скрещивая руки на груди. — Не сдаёшься. Я же говорил — ты интересная. Знаешь, я повидал много магов за свою жизнь. Сильных, слабых, хитрых, тупых. Они приходили ко мне с оружием, с магией, с проклятиями. Они кричали, угрожали, молили. Но никто из них... никто не был таким безрассудным и глупым. Никто не стоял передо мной с переломанными костями и разбитым лицом и не говорил «не трогай его». Это... — он шагнул к ней, — ...это трогательно. — Заткнись, — выдохнула она. — Нет, правда, — он сделал ещё шаг, сокращая дистанцию. — Ты слишком наивная и глупая, пытаешься противостоять мне. Ты понимаешь, что я могу убить тебя одним пальцем? Что твоя жизнь сейчас висит на волоске — на моём волоске? И всё равно ты стоишь. Защищаешь этого хмурого мага, который даже не может подняться. Почему? Что он для тебя? Друг? Товарищ? Или... — его улыбка стала шире, обнажая клыки, — ...что-то большее? Асая не ответила. Только смотрела на него с ненавистью. И в этот момент что-то изменилось. — Я сказала — не трогай его, — повторила она ******************************************** Перед ним была не та израненная, дрожащая девчонка, которая только что лежала на асфальте и не могла пошевелиться. Перед ним была другая Асая. Она стояла на ногах — шатаясь, но стояла. Её глаза — янтарно-розовые — горели не просто яростью. Они горели пламенем. В прямом смысле. Из зрачков вырывались алые искры, а радужка светилась изнутри, как расплавленное золото. Вокруг неё начал подниматься жар — воздух задрожал и исказился, а от асфальта под её босыми ногами пошёл лёгкий пар. Дождевые капли, падавшие на её плечи, испарялись, не долетая до кожи, с тихим шипением. Сукуна увидел это. Его улыбка дрогнула. Он замер, втянул воздух — и его ноздри раздулись. От неё пахло огнём. Не тем жалким, ученическим пламенем, которое она использовала минуту назад. Чем-то другим. Чем-то более глубоким. Более тёмным. Более... его. — Что... — начал он, но осёкся. И тогда она рванулась вперёд. Её ноги оттолкнулись от асфальта с такой силой, что под ступнями остались обугленные следы. Она сократила расстояние в одно мгновение — быстрее, чем он ожидал, быстрее, чем она сама могла представить, — и её пылающий кулак врезался в его грудь. Прямо в солнечное сплетение. Прямо туда, где пульсировали чёрные татуировки. Удар был сокрушительным. Звук разнёсся по двору, как раскат грома. Пламя взорвалось алым фонтаном, лизнуло его кожу, опалило мышцы, и Сукуна — сам Король Проклятий — пошатнулся. Его глаза расширились. Он не ожидал. Не ожидал, что у неё ещё остались силы. Не ожидал, что она может бить так сильно. Не ожидал, что её пламя может причинить ему боль. Но она не остановилась. Второй удар — прямой в лицо. Её кулак, окружённый алым и чёрным пламенем, врезался в его скулу с влажным, тошнотворным хрустом. Голова Сукуны дёрнулась в сторону, из разбитой скулы брызнула кровь — алая, горячая, — и он отступил на шаг. Всего на шаг, но она заставила его отступить. — Ты... — выдохнул он, но она уже была в воздухе. Разворот. Её нога описала широкую дугу — пламя тянулось за ней, как хвост кометы, — и со всей силы врезалась в его лицо. Пятка впечаталась в челюсть, и Сукуна отшатнулся назад. Ещё на шаг. И ещё. Его босые ноги проехались по мокрому асфальту, и он схватился за лицо. Из носа хлынула кровь — густая, тёмная, — заливая его губы и подбородок, капая на обнажённую грудь. Он замер. Медленно, очень медленно опустил руку и посмотрел на свою ладонь. Она была красной. Мокрой от его собственной крови. Его пальцы дрогнули — не от боли, а от неверия. Он поднёс ладонь к лицу, разглядывая кровь так, будто видел её впервые за тысячу лет. А потом перевёл взгляд на Асаю. Она стояла перед ним — пошатываясь, задыхаясь, с безумными, горящими глазами. Её правая рука, которой она нанесла первый удар, безвольно висела вдоль тела — кажется, она сломала её о его грудь. Из носа, из разбитой губы, из царапин на лице текла кровь. Но она стояла. И смотрела на него. И в этом взгляде было столько ненависти, столько ярости, столько торжества, что Сукуна на мгновение забыл о боли. — Ты... — произнёс он, и его голос прозвучал странно. Не насмешливо. Не презрительно. Скорее... удивлённо. — Ты ударила меня. Снова. В лицо. И из носа... из моего носа... идёт кровь. Он коснулся пальцами разбитого носа и снова посмотрел на кровь. А потом его губы растянулись в широкой, почти безумной улыбке. — О, мышка, — выдохнул он, и в его голосе прозвучал чистый, незамутнённый восторг. — Ты только что разбила мне нос. Снова. После всего, что я с тобой сделал. После всех этих ударов. Ты встала и ударила меня. Дважды. Нет — трижды! В грудь, в лицо, и с разворота — снова в лицо! Это... это великолепно. Просто великолепно. Он шагнул к ней, и его глаза горели опасным, голодным огнём. Асая смотрела на него, тяжело дыша. Её тело дрожало, мышцы горели, а перед глазами всё плыло. Она была на грани. Но она улыбнулась — разбитыми, окровавленными губами. И в этой улыбке было всё: ненависть, торжество, вызов. ******************************************* — Ты... — прорычал он, и его голос был низким, клокочущим, как лава перед извержением. — Ты, жалкая, ничтожная... Он задыхался от злости. Его пальцы скрючились, когти впились в ладони до крови. Татуировки на лице пульсировали, как живые, и вены на висках вздулись. Он смотрел на Асаю — израненную, стоящую на подкашивающихся ногах, прижимающую к себе обожжённую руку, — и не мог поверить. Она посмела дать ему отпор. Она посмела. — Я убью тебя, — произнёс он, и это был не крик, не угроза — это была констатация факта. Холодная, как могильная плита. — Я разорву тебя на части. Медленно. Ты будешь молить о смерти, но я не дам тебе умереть, пока не наслажусь каждым твоим криком. Его аура взорвалась. Проклятая энергия хлынула во все стороны, как ударная волна. Асфальт под его ногами треснул. Стёкла в окнах школы задребезжали, и несколько из них лопнули, осыпавшись дождём осколков. Даже Мегуми, лежавший в стороне, почувствовал, как давление на грудь стало почти невыносимым. Асая не могла пошевелиться. Она стояла, парализованная этим давлением, этой аурой, этой чистой, незамутнённой ненавистью, направленной на неё. Её ноги приросли к земле. Её сердце колотилось где-то в горле. Она видела, как он смотрит на неё — и в его глазах больше не было игры. Не было любопытства. Только голод. Только желание убивать. — Этот мальчишка пытается меня удержать, — прорычал Сукуна, хватаясь за голову. — Но у него не получится. Не сейчас. Сейчас я... Он сорвался с места. Его тело метнулось вперёд, как выпущенная стрела. Когтистая рука вытянулась, целясь прямо в горло Асаи. Он летел к ней, и воздух вокруг него дрожал от концентрированной тёмной энергии. Одно движение. Одна секунда. И она будет мертва. Асая закрыла глаза. Она не могла увернуться. Не могла блокировать. У неё не осталось ничего. Только мысль — короткая, отчаянная: «Прости, Мегуми». А потом мир взорвался светом. Не огнём. Не тьмой. Светом. Чистым, слепящим, белым светом, который разорвал ночь, как удар молнии. Вспышка была настолько яркой, что на мгновение всё исчезло — двор, школа, небо, — остался только этот всепоглощающий, невозможный свет. А когда он померк, между Сукуной и Асаей стоял он. Сатору Годжо. Высокий, стройный, в своей неизменной чёрной форме и с белой повязкой, закрывающей глаза. Он появился из ниоткуда — словно сама реальность раздвинулась, чтобы пропустить его. Его поза была небрежной, почти расслабленной: одна рука в кармане, плечи чуть опущены. Но воздух вокруг него дрожал от силы — бесконечной, непостижимой силы, которая заставляла само пространство искажаться. Сукуна замер на полпути. Его рука, занесённая для смертельного удара, остановилась в воздухе, словно наткнувшись на невидимую стену. Он смотрел на Годжо, и в его алых глазах медленно разгоралось узнавание — смешанное с раздражением. — Ты... — выдохнул он. — Я, — Годжо улыбнулся. Но это была не добрая улыбка. Это была та самая улыбка, от которой даже у сильнейших магов холодело в груди. — Давно не виделись, Сукуна. Как спалось? — Прочь с дороги, — прорычал Король. — Эта девчонка — моя. Я убью её. — О, правда? — Годжо склонил голову набок. — А мне кажется, ты немного переоцениваешь свои возможности. Особенно в этом теле. Сукуна взревел и бросился вперёд — но не успел сделать и шага. Годжо даже не пошевелился. Просто вытянул руку, и пространство вокруг Сукуны исказилось. Невидимая сила подхватила Короля, как пушинку, и отшвырнула назад, в стену школы.о7 Бетон треснул, посыпались обломки, и Сукуна рухнул на землю, поднимая облако пыли. — Ай-яй-яй, — Годжо покачал головой. — Ты же в теле моего ученика. Поаккуратнее с ним. Он мне ещё пригодится. — Ты... — Сукуна попытался подняться, но Годжо уже стоял прямо перед ним. Движение было настолько быстрым, что его не уловил бы никто — даже Асая, которая смотрела во все глаза.