Там, где мое пламя касается твоей тени

❗от лица фушигуро❗ Я сделал шаг. Ещё один. Тюрьма была прямо передо мной — тёмный провал в стене, ведущий вглубь здания, туда, где пульсировала чужая, тёмная энергия. Я должен был идти. Должен был найти Асаю. Должен был найти Юджи. Но я не успел. Холод. Он ударил меня, как ледяная волна. Не просто холод — а что-то иное. Что-то, от чего волосы встали дыбом, а сердце пропустило удар. Воздух вокруг стал плотным, тяжёлым, и в нём появился запах. Тот самый. Дым. Старая кровь. Что-то сладковатое и тошнотворное. Я замер. Моё тело перестало мне подчиняться. Я стоял, глядя прямо перед собой — в темноту коридора, в пустоту, — и чувствовал, как за моей спиной медленно, осторожно, почти бесшумно проходит он. Я не видел его, но знал, что это он. Знал по тому, как воздух стал плотным. Знал по тому, как тени на стене дрогнули и стали длиннее. Знал по тому, как внутри всё сжалось в тугой, ледяной ком. Я не мог обернуться. Мои ноги приросли к полу. Мои руки безвольно висели вдоль тела. Только глаза двигались — они смотрели прямо, в никуда, но краем зрения я улавливал движение. Тень. Высокий силуэт. Медленные, неспешные шаги. Он обходил меня, как хищник обходит добычу, и я ничего не мог сделать. А потом раздался голос. Низкий, мурлыкающий, пропитанный ленивым превосходством. Он прозвучал прямо у меня за спиной — так близко, что я почувствовал его дыхание на своей шее. — О, — произнёс он. — Ты, видимо, идёшь по мою душу, да? Я не ответил. Не мог. Мои губы будто склеились, а горло перехватило. Я всё ещё стоял, глядя прямо перед собой, и не оборачивался, хотя знал, кто это. Знал, что он стоит за моей спиной. Знал, что он улыбается своей жуткой улыбкой. Знал, что его четыре алых глаза сейчас смотрят на меня — изучают, оценивают, наслаждаются моим страхом. Он ждал. Тишина растянулась на несколько бесконечных секунд. Я чувствовал, как моё сердце колотится где-то в горле, как пот стекает по виску, как пальцы дрожат. Но я не двигался. Не оборачивался. Не давал ему того, чего он хотел. А потом он снова заговорил, и на этот раз в его голосе прозвучала усмешка: — Ну, на это ты зря стараешься, Фушигуро. Ведь... думаю, Юджи управляет моим телом. Забавно, да? Он всё ещё стоял за моей спиной. Я всё ещё смотрел прямо. И только когда он замолчал — только когда его шаги раздались снова, и он медленно вышел из-за моей спины и остановился передо мной, — я наконец обернулся. Он стоял передо мной — в форме Итадори, с розовыми волосами, с чёрными татуировками на лице и четырьмя алыми глазами, горящими в темноте. И улыбался. Широко, довольно, обнажая клыки. Он смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде было всё: превосходство, насмешка, голод. Он ждал моей реакции. Ждал моего страха. Ждал, что я сломаюсь. Но я не сломался. Я сжал кулаки и посмотрел ему прямо в глаза. — Где она? — мой голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Что ты с ней сделал? Сукуна моргнул всеми четырьмя глазами. А потом рассмеялся — низко, раскатисто, и его смех эхом разнёсся по пустому коридору. Сукуна выдержал паузу. Он смотрел на меня, и в его алых глазах плясали искры веселья. А потом он вздохнул — почти театрально — и развёл руками. — Представляешь, эта девчонка смогла достучаться до Юджи. На секунду. Всего на одну жалкую секунду. — Он хмыкнул. — Это было очень глупо с её стороны. Очень. За что она, конечно же, поплатится своей жизнью. Внутри меня что-то оборвалось. Холод — ледяной, мёртвый — растёкся по жилам, и я почувствовал, как сердце сжалось в тугой ком. Она поплатится жизнью? Он убил её? Он... Но я не должен показывать. Не должен. Особенно перед ним. Особенно перед Сукуной. Я заставил своё лицо остаться холодным, а голос — ровным. Но внутри меня всё кричало. — Что ты с ней сделал? — мой голос прозвучал глухо, но твёрдо. Сукуна улыбнулся. Он явно наслаждался происходящим. Он начал ходить туда-сюда передо мной, заложив руки за спину, как актёр на сцене. Его шаги были медленными, размеренными, и каждый отдавался эхом в пустом коридоре. — Ну, я разберусь с ней позже, — протянул он. — А пока... твоя Асая оказалась слишком глупой девчонкой. Знаешь, что она сделала? Она сказала: «Беги, Нобара. Беги, найди Фушигуро. Спасайся». — Он передразнил её голос, и от этого у меня желваки заходили на скулах. — Она такая добрая. Такая заботливая. Господи, тебе с ней, должно быть, так скучно, Фушигуро. Он снова рассмеялся — низко, раскатисто, — и продолжил ходить туда-сюда. Я не понимал, что он пытается сделать. Чего он добивается. Зачем он говорит мне всё это. Но злость — глухая, тёмная, всепоглощающая — лишь росла внутри меня. Я сжимал кулаки всё сильнее, чувствуя, как ногти впиваются в ладони до крови. Я не должен был показывать. Не должен был давать ему того, чего он хотел. Но он видел. Он всегда всё видел. — Знаешь, что было глупо? — он остановился и посмотрел на меня. — Думать, что Юджи сможет вернуться. Что он сможет контролировать меня. Что у него есть хоть какой-то шанс. Знаешь, что самое забавное, Фушигуро? — Он наклонился ближе, и я увидел его глаза — все четыре, горящие, как угли. — У него нет шансов. У него никогда не было шансов. Это моё тело теперь. И я не отдам его обратно. Он резко выпрямился, схватился за ворот своей формы — формы Юджи, — и одним движением разорвал её. Ткань треснула и разошлась, обнажая его торс. Его грудь была покрыта чёрными татуировками — теми самыми, которые я видел раньше, но теперь они казались ещё темнее, ещё глубже. Они пульсировали, как живые, обвивая его рёбра и уходя вниз, под пояс штанов. Он стал полуголым — в одних свободных штанах, с обнажённым торсом, — и в этом виде он выглядел ещё более пугающим. Ещё более... нечеловеческим. Я стоял, не в силах отвести взгляд. Мои глаза расширились. Что он делает? Зачем? А потом он достал его. Из кармана — из кармана формы Юджи — он вытащил палец. Иссохший, серый, похожий на мумифицированный обрубок. Палец Сукуны. Ещё один. Он держал его между большим и указательным пальцами, как драгоценность, и улыбался. — Вот это, — произнёс он, глядя на палец, — так скажем, моя страховочка того, что твой дружочек не вернёт себе контроль. Верно? Я не успел ничего сказать. Не успел ничего сделать. Он просто взял и проглотил его. Одно движение — и палец исчез у него во рту. Он сглотнул, и его аура — та самая тёмная, давящая, удушающая — стала ещё сильнее. Воздух вокруг него задрожал, и я почувствовал, как давление на плечи увеличилось. Он стал сильнее. Ещё сильнее. Я стоял и смотрел. Мои руки безвольно висели вдоль тела. Мои мысли путались. Я не понимал, что мне делать. Не понимал, что я могу сделать. Он только что поглотил ещё один палец. Юджи, наверное, уже никогда не вернётся. Асая... где Асая? Что он с ней сделал? Она пыталась достучаться до Юджи — и что теперь? Что с ней? — Ты... — мой голос сорвался. — Что ты с ней сделал? Сукуна посмотрел на меня и улыбнулся. Его улыбка была полна превосходства и какого-то странного, извращённого сочувствия. ******************************************* Он стоял передо мной — полуголый, с обнажённым торсом, покрытым чёрными пульсирующими татуировками, — и улыбался. Его четыре алых глаза горели в темноте, и в них было что-то такое, от чего у меня внутри всё сжималось в ледяной ком. Он не уходил. Не исчезал. Он ждал. И его улыбка становилась всё шире. — Знаешь, Фушигуро, — произнёс он, и его голос прозвучал низко, почти интимно, — я ведь никуда не тороплюсь. Я только начал веселиться. И ты... ты следующий. Я сжал кулаки. Его слова били по мне, как удары хлыста, но я не отводил взгляда. Не мог. Не перед ним. — Но перед тем, как я убью тебя, — продолжил он, делая шаг ко мне, — я хочу, чтобы ты знал одну вещь. О твоей драгоценной Асае. Он произнёс её имя с каким-то особенным смаком — растягивая слоги, пробуя их на вкус. Его глаза блеснули, и я увидел в них не просто голод. Что-то более глубокое. Что-то похожее на одержимость. — Ты спрашивал, что я с ней сделал, — он склонил голову набок. — А я тебе скажу. Я мог убить её. Может разорвал на части, как ту жалкую тварь, с которой только что разделался. Он сделал ещё шаг, и теперь мы стояли почти вплотную. Я чувствовал его дыхание — горячее, пропитанное запахом дыма и старой крови. Чувствовал его ауру, которая давила на плечи, мешала дышать. — Она особенная, — прошептал он, и его голос был полон какого-то странного, извращённого восхищения. — Ты даже не представляешь, насколько. Её сила... она тёмная. Она тянется ко мне. Она не просто маг. Она — нечто большее. И я хочу это заполучить. — Ты не тронешь её, — мой голос прозвучал глухо, но в нём была сталь. — Не трону? — он рассмеялся. — О, Фушигуро, ты такой наивный. Ты думаешь, что можешь защитить её от меня? Ты, который даже сейчас стоит и ничего не может сделать? Ты, который позволил ей провалиться в стену? Ты, который держал её за руку — и всё равно потерял? Его слова ударили меня сильнее любого кулака. Потому что они были правдой. Я держал её. И не удержал. Я должен был защитить её. И не смог. — Я вижу, как ты смотришь на неё, — продолжил Сукуна, и его голос стал тише, интимнее. — Вижу, как ты переживаешь. Как твоё сердце колотится, когда она рядом. Как ты сжимаешь кулаки, когда кто-то угрожает ей. Это... забавно. И это делает всё ещё интереснее. — Заткнись, — выдохнул я. — Нет, правда, — он развёл руками, и его улыбка стала ещё шире. — Я не понимаю этого. Не понимаю, что ты в ней нашёл. Но, знаешь... — он наклонился ближе, и его губы почти касались моего уха, — ...я, кажется, начинаю понимать. Она горячая. Во всех смыслах. — Ты не... — Я не трону её? — он отдёрнулся и снова расхохотался. — Фушигуро, я не просто трону её. Я заберу её. Полностью. И ты ничего не сможешь с этим сделать. Потому что ты слаб. Ты всегда был слаб. Он смотрел на меня, и в его глазах плясали искры веселья. Ему нравилось это. Нравилось мучить меня. Нравилось видеть мою боль. Это было для него игрой — жестокой, извращённой игрой, в которой он всегда побеждал. А потом его рука дёрнулась вверх и вонзилась в собственную грудь. Прямо в солнечное сплетение. Пальцы пробили кожу, мышцы, кости — и исчезли внутри. Я замер. Мои глаза расширились. А он даже не поморщился. Его лицо оставалось спокойным — почти умиротворённым. Он что-то нащупал там, внутри себя, внутри тела Юджи, и резко рванул руку обратно. В его пальцах, всё ещё дымящихся от крови, билось сердце. Живое. Настоящее. Сердце Юджи. — О, знаешь что? — произнёс он, глядя на пульсирующий орган. — Твой дружок не сможет жить без сердца, верно? А я... я спокойно смогу. Он размахнулся и швырнул сердце в сторону. Просто бросил — как что-то ненужное. Оно пролетело несколько метров и исчезло в темноте. Я стоял, окаменев. Мой мозг отказывался воспринимать увиденное. А он всё ещё улыбался. И в его улыбке было обещание. Обещание, что он вернётся. За ней. За мной. За всеми нами. — Ты всё ещё стоишь, — сказал он. — Всё ещё готов драться. Даже после того, что я сделал с твоим другом. Даже после того, что я сказал о твоей девчонке. Это... забавно. Твои руки дрожат, Фушигуро. Ты боишься. Но ты не бежишь. Это достойно уважения. По-своему. Хотя... — он сделал паузу, и его улыбка стала шире, — ...это довольно-таки глупо. Он смотрел на меня с этим своим вечным превосходством, и в его алых глазах плясали искры веселья. Ему нравилось это. Нравилось видеть меня таким — дрожащим, растерянным, не знающим, что делать. Дождь усиливался, и капли стучали по моим плечам, по волосам, по сжатым кулакам. Холод проникал под одежду, но я не чувствовал его. Только страх. Только злость. Только решимость. Я закрыл глаза. Всего на секунду. А когда открыл — мои руки перестали дрожать. Я соединил их перед собой, складывая печать. Пальцы двигались сами — чётко, выверенно, привычно. Я делал это сотни раз. И сейчас — несмотря на страх, несмотря на усталость, несмотря на всё — я сделаю это снова. — Нуэ. Из моей тени вырвалась огромная птица. Её электрическое оперение вспыхнуло ярким золотистым светом, разрывая темноту коридора. Крылья расправились, задевая стены, и с них посыпались искры. Нуэ издала пронзительный клёкот, который эхом разнёсся под сводами, и взмыла вверх, готовая к атаке. Сукуна поднял бровь. — О, — произнёс он, и в его голосе прозвучал интерес. — А ты всё-таки можешь что-то, когда захочешь. Шикигами. Неплохо. Я не ответил. Моя рука дёрнулась вперёд, и Нуэ ринулась на него. Электрические разряды сорвались с её крыльев и понеслись в Сукуну — ослепительные, ревущие, способные прожечь насквозь любое проклятие. Он даже не пошевелился. Просто поднял руку — и разряды разбились о невидимую стену, рассыпавшись искрами. — Слабо, — заметил он. — Ты правда думаешь, что это сработает? Против меня? Нуэ снова атаковала — на этот раз с другой стороны, целясь когтями в его лицо. Сукуна уклонился — плавно, лениво, — и его кулак рассёк воздух там, где только что была птица. Но я уже готовил следующую атаку. Моя тень снова шевельнулась, и я сложил новую печать. Одновременно с Нуэ — пока она отвлекала его — я бросился вперёд сам. Кулак, усиленный остатками проклятой энергии, полетел прямо в его лицо. Сукуна перехватил его. Его ладонь сомкнулась вокруг моего кулака, и я почувствовал, как мои кости хрустят от его хватки. Он смотрел на меня сверху вниз, и его улыбка была полна снисхождения. — Неплохая попытка, — сказал он. — Но недостаточно. Знаешь, Фушигуро, пока ты тут размахиваешь кулаками, твоя драгоценная Асая, возможно, уже... — Закрой рот! — я рванул руку, но он держал крепко. — Что? — он наклонил голову. — Не хочешь слушать? А зря. Я ведь могу рассказать тебе много интересного. Например, как она дрожала, когда я смотрел на неё. Как её сила тянулась ко мне — сама, без её воли. Как она пыталась сопротивляться, но её тело... её тело меня хотело. Ты знал об этом? — Я сказал — заткнись! — А знаешь, что самое забавное? — он дёрнул меня на себя и прошептал в самое ухо: — Она тоже это знает. И боится этого. Боится себя. Боится того, что она чувствует. Ты не сможешь защитить её, Фушигуро. Потому что она сама ко мне придёт. Рано или поздно. Я вырвал руку и ударил снова. Он отклонился. Нуэ спикировала сверху — он отшвырнул её невидимой силой, и птица врезалась в стену, рассыпаясь искрами. Я остался один. Без шикигами. Без оружия. Только с кулаками и с этой всепоглощающей, разъедающей яростью. — Ты проиграл, — сказал Сукуна. — Но я не буду убивать тебя. Пока. Я хочу, чтобы ты жил. Чтобы ты помнил этот момент. Чтобы ты знал: я здесь. Я всегда буду здесь. ******************************************** ❗от лица автора❗ Сукуна развернулся и сделал шаг в темноту. Но не ушёл. Он остановился — и Мегуми увидел, как его плечи дрогнули. Не от холода. От смеха. Тихий, низкий смех раздался в коридоре, и Сукуна медленно обернулся. Его четыре алых глаза горели в темноте, и в них было что-то новое. Что-то, похожее на голод, который ещё не был утолён. — Хотя, знаешь, — произнёс он, и его голос прозвучал задумчиво, — я передумал. Ты слишком настойчивый, Фушигуро. Слишком упрямый. И это начинает меня раздражать. Пожалуй, я всё-таки убью тебя. Прямо сейчас. Он сорвался с места — быстрее, чем Мегуми мог ожидать. Его тело, усиленное проклятой энергией, двигалось с неестественной, пугающей скоростью. Мегуми едва успел отпрыгнуть в сторону — кулак Сукуны рассёк воздух в сантиметре от его виска и врезался в стену. Бетон треснул, осыпался крошкой, и Мегуми, откатившись в сторону, вскочил на ноги. Сердце колотилось где-то в горле. «Он быстрее. Сильнее. Если я буду просто бросаться на него — я умру». Он сложил печать — быстро, отчаянно. Из его тени с рычанием вырвались Божественные Псы — два огромных чёрно-белых зверя бросились на Сукуну. Тот даже не шевельнулся, пока они не приблизились вплотную. А потом — одно неуловимое движение. Его рука схватила первого Пса за горло и впечатала в стену. Второго он просто растоптал. Два движения — и оба шикигами исчезли. — Слабо, — прокомментировал он. — Где твоя сила, Фушигуро? Мегуми не ответил. Он бросился вперёд сам. Его кулак, усиленный проклятой энергией, полетел прямо в лицо Сукуны — в эту самодовольную ухмылку. Король уклонился вправо — плавно, почти лениво, словно отмахиваясь от мухи. Кулак рассёк пустоту. — Медленно, — заметил он. Мегуми развернулся и ударил снова — на этот раз левой, целясь в печень. Сукуна отклонился назад, и его улыбка стала шире. Кулак прошёл в сантиметре от его живота. — Ещё медленнее. Мегуми не останавливался. Его кулаки мелькали в воздухе — правый, левый, снова правый. Он бил в голову, в грудь, в живот, пытаясь достать Сукуну хотя бы раз. Но Король двигался, как вода — уклонялся, отступал, отклонялся, и каждый удар проходил мимо. Вправо. Влево. Назад. Он танцевал между ударами, и его улыбка становилась всё шире, всё веселее. — Ты предсказуем, — сказал он, уклоняясь от прямого в голову. — Твой правый хук всегда начинается с движения плеча. А левый — с поворота корпуса. Ты вообще думаешь, когда дерёшься? Мегуми зарычал и бросился вперёд с новой силой. Он попытался ударить ногой — подсечка, потом колено в живот. Сукуна перепрыгнул через подсечку и заблокировал колено ладонью — легко, как будто остановил детский мяч. Потом оттолкнул Мегуми, и тот, пошатнувшись, отступил на несколько шагов. — Злишься? — поинтересовался Сукуна. — Это хорошо. Злость придаёт сил. Но ты всё равно не попадёшь. Мегуми снова атаковал. Удар — Сукуна уклонился влево, пропуская кулак над плечом. Ещё удар — он пригнулся. Ещё — он отступил на шаг назад, и кулак рассёк воздух. Мегуми тяжело дышал, пот заливал глаза, но он не останавливался. Не мог. Не хотел. — Знаешь, что самое забавное? — Сукуна говорил, даже не запыхавшись. — Твоя девчонка делала то же самое. Пыталась ударить меня. Раз за разом. И тоже не попадала. Вы с ней так похожи, Фушигуро. Оба упрямые. Оба безрассудные. Оба... — он уклонился от очередного удара, — ...безнадёжные. — Заткнись! — Мегуми выбросил кулак вперёд, вкладывая в этот удар всё, что у него осталось. И попал. Кулак врезался в скулу Сукуны с глухим, влажным звуком. Голова Короля дёрнулась в сторону. Капли крови брызнули на стену. На его лице расцвела алая царапина. Сукуна замер. Медленно поднял руку и коснулся щеки. Посмотрел на кровь на пальцах. А потом улыбнулся — широко, обнажая клыки. — О, — произнёс он. — А это было почти больно. Почти. Ты действительно можешь, когда захочешь. Но... Он исчез. Мегуми не успел даже заметить движения ********************************************* Воздух вокруг Мегуми внезапно стал свинцовым. Он не успел даже вдохнуть, не то что осознать опасность. Инстинкты, отточенные годами боёв, просто... замолчали. А затем мир взорвался. Чья-то рука — нечеловечески сильная, с длинными ногтями, похожими на когти — вцепилась в ворот его форменной кофты сзади. Хватка была подобна тискам. Позвоночник Мегуми издал жалобный хруст, когда тело дернули вверх с такой силой, что мышцы шеи протестующе закричали. Это был не бросок мага. Это была ярость древнего божества. Рёв ветра забил барабанные перепонки. Перед глазами всё поплыло. Сперва — синее небо, такое близкое, что, казалось, можно коснуться облаков. Потом — стремительная смена кадров. Он летел. Летел, как сломанная кукла, выброшенная из окна небоскреба. Тело кувыркалось в воздухе, конечности беспомощно болтались, не в силах сопротивляться инерции. «Что... происходит?» — мысль была вязкой, как смола. Скорость была запредельной. Город внизу превратился в размытое пятно из серых коробок зданий и зеленых клякс деревьев. Ветер резал открытые участки кожи, словно тысячи маленьких лезвий. Он пролетел так несколько мучительных километров, абсолютно беспомощный, подвешенный за собственную одежду невидимой силой. А потом тот, кто его держал, просто отпустил. На долю секунды наступила невесомость — жуткое, тошнотворное чувство свободного падения. Мегуми увидел, как мир вокруг переворачивается. А затем фигура Сукуны возникла снизу, словно демон из преисподней, врастая в поле зрения с неестественной, мгновенной скоростью. Босая нога Короля Проклятий врезалась ему точно в живот. Это была не просто боль. Это была аннигиляция ощущений. Диафрагма, казалось, лопнула, как перетянутая струна. Весь воздух, что был в лёгких, вышел с уродливым, булькающим звуком. Мегуми сложился пополам, глаза вылезли из орбит. Удар умножил скорость падения до немыслимых величин. Тело из снаряда превратилось в метеор, рассекающий атмосферу. Он падал вниз со скоростью, которая искажала само пространство вокруг. Крыша первого здания приблизилась мгновенно. Мегуми врезался в неё спиной, пробил бетон и гидроизоляцию, чувствуя, как осколки арматуры рвут его плоть. Но он не остановился. Тело закувыркалось, скребя по асфальту крыш, сдирая кожу. Он катился, подскакивал на вентиляционных шахтах и снова падал, пробивая перила балконов. Каждый удар о твердую поверхность выбивал из сознания новую искру агонии. Позвоночник горел огнем, ребра стонали. Мегуми зажмурился так сильно, что перед закрытыми веками заплясали белые вспышки. Больно. Как же больно. Мамочка... — где-то в глубине души закричал маленький мальчик, который давно уже вырос. Слезы брызнули из глаз не от эмоций, а от чистого физического шока. Солёная влага смешалась с кровью из рассеченной брови, заливая глаза алым туманом. Он уже не понимал, где верх, где низ. Только боль. Бесконечная, пульсирующая, заполняющая каждую клеточку тела. А когда его истерзанное тело, проехавшись по грубому асфальту, кувырком понеслось к очередной кирпичной надстройке на крыше, тень снова настигла его. Сукуна возник из ниоткуда, будто сама реальность была для него лишь шуткой. Его лицо, с этими четырьмя пылающими азартом глазами, заслонило собой всё. На губах играла ухмылка абсолютного превосходства. Второй удар пришёлся кулаком в бок, туда, где уже трещали ребра. Сторона удара сбилась, и траектория полёта резко сменилась. Тело Мегуми, словно пушечное ядро, пробило кирпичную стену. Его тело протаранило кладку, чувствуя, как твердые кирпичи крошатся о плечи и бедра. Боль стала ослепительно-белой, застилающей разум пеленой. Он пролетел через помещение, разбивая стеклянные перегородки в крошево, и врезался в следующую стену — на этот раз металлическую, гофрированную. Металл заскрежетал, разрываясь, словно бумага, оставляя на его теле глубокие рваные раны. Пыль, кровь, осколки стекла и кирпичная крошка забили рот и нос. Он задыхался. ******************************************* Остановки не было. Тело Мегуми, уже похожее на изломанный манекен, вмялось в стальную балку, но инерция была слишком чудовищной. Балка с душераздирающим скрежетом прогнулась и лопнула, словно гнилая ветка. Фушигуро понесся дальше, пробивая капитальную стену из бетона. Осколки и арматура раздирали спину, оставляя кровавые борозды, похожие на следы когтей дикого зверя. Боль накатывала волнами, каждая следующая — страшнее предыдущей. Мегуми уже не кричал. Из его горла вырывался только сдавленный, булькающий хрип, похожий на предсмертный стон. Во рту стоял медный привкус крови, густой и тошнотворный. «Я умираю... Это конец...» — пульсировало в мозгу. Не страх, а скорее тупое, изумленное осознание. «Вот так глупо... Я даже не успел ничего понять что она...» Стены сменялись, как кадры в страшном сне. Железо с визгом рвалось о его плоть, кирпич крошился в пыль. Он пробил здание насквозь, словно пуля, выпущенная из винтовки, и вылетел на улицу. Солнечный свет, невыносимо яркий после темноты разрушенных этажей, ударил по глазам. В лицо пахнуло свежим воздухом, смешанным с запахом выхлопных газов и уличной еды. Он летел над пропастью. Двадцатиэтажный провал разверзся под ним, приглашая в свои бетонные объятия. Скорость была такой, что падение на асфальт превратило бы его тело в кровавое месиво за долю секунды. Пальцы инстинктивно дернулись, пытаясь сложить печать, но не слушались. Мышцы отказывали. Он падал. И тут его подхватила тьма. Огромная птица-сикигами, Нуэ, соткалась из теней в последний момент. Её оперение, похожее на застывшую черную молнию, было жестким, но в этот раз прикосновение показалось Мегуми самым мягким на свете. Нуэ поднырнула под падающее тело, ловя своего хозяина в мощные, когтистые лапы. Рывок был резким, болезненным, но это была спасительная боль. — Хорошая... девочка... — прохрипел Мегуми, едва разлепляя заплывшие от гематом веки. Голос был тихим, как шелест листьев. Кровь капала с его губ прямо на черные перья сикигами. В глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на благодарность. Нуэ издала тревожный клёкот. Она чувствовала состояние хозяина — критическое, почти смертельное. Мощные крылья хлопали, пытаясь набрать высоту и унести искалеченное тело прочь от опасности. Она летела над городом, лавируя между зданиями, и в её птичьем разуме была лишь одна цель: «Спасти. Унести. Спрятать». Но Сукуна не позволил. Он стоял на крыше одного из небоскребов, ветер трепал его розовые волосы. Четыре глаза, алые, как свежая кровь, следили за полетом птицы с выражением ленивого, почти детского любопытства. Его ухмылка стала шире, обнажая клыки. — О? А этот парень всё еще дышит? — голос Короля Проклятий звучал удивленно и... радостно. — Забавно! Сикигами? Решил поиграть в прятки? Как мило. Сукуна вытянул руку вперед, прицеливаясь. Потом опустил. Взмахнул ногой. И исчез. Он появился прямо перед Нуэ — мгновенно, без предупреждения, словно сама реальность была его слугой. Птица даже не успела изменить траекторию. Босая нога Сукуны, усиленная чудовищной проклятой энергией, обрушилась на неё сверху, целясь прямо в центр туловища. — Давай тогда еще поиграем, — прошептал он, и в голосе его была чистая, незамутненная радость разрушения. Удар был подобен грому среди ясного неба. Нуэ жалобно закричала — крик, полный боли и отчаяния, пронзил воздух. Перья брызнули в стороны черным дождем. Тело сикигами сотряслось от шока, лапы инстинктивно сжались, ломая Мегуми ребра ещё сильнее. Но она не выпустила хозяина. Их обоих отшвырнуло вперед с немыслимой скоростью. Мир вокруг превратился в размытые полосы. Они неслись прямо в многоэтажное здание — серую бетонную коробку с пожарными лестницами и слепыми окнами. — НЕТ! — хриплый крик Мегуми потонул в грохоте разрушения. Столкновение. Удар такой силы, что у Фушигуро потемнело в глазах. Но это было только начало. Они не остановились. Бетонная стена поддалась, словно мокрая бумага, но скорость почти не упала. Нуэ, оглушенная, не могла маневрировать. Они неслись сквозь здание, пробивая перекрытия одно за другим. Мир превратился в какофонию боли и разрушения. Сначала — стена офиса, белые пластиковые панели и стеклянные перегородки, разлетающиеся на тысячу осколков. Потом — пол, железобетонная плита, которая треснула и пропустила их ниже. Потолок следующего этажа... еще один... и еще. Бетон, кирпич, арматура, проводка, вырванная с корнем, трубы, из которых хлестала вода, — всё смешалось в адский вихрь, несущийся вместе с ними. Мегуми уже не понимал, жив он или мертв. Он перестал чувствовать отдельные удары — боль стала сплошной, вездесущей, обволакивающей, словно кокон из раскаленной стали. Глаза были закрыты, но под веками плясали багровые круги. Каждый вдох — новая пытка. Каждый удар сердца — чудо. «Нуэ... держись...» — мелькнула слабая, почти безнадежная мысль. Чувство вины, горькое и острое, вонзилось в душу. «Я втянул тебя в это... прости...» Наконец, дикое падение закончилось. Они выбили последнюю стену — уже на первом этаже — и вылетели на улицу, поднимая тучу пыли и мусора. Грохот стоял невыносимый. Осколки стекла дождем сыпались на асфальт. Прохожие кричали в панике, разбегаясь в стороны. Нуэ, теряя последние силы, попыталась развернуться в воздухе, заслоняя хозяина собой. Они рухнули на проезжую часть. Удар был сокрушительным. Асфальт прогнулся и пошел трещинами, образуя небольшую воронку. Вверх взметнулось облако серой, удушливой пыли и бетонной крошки. Когда пыль начала оседать, взору открылась картина разрушения. Нуэ лежала, распластав огромные, теперь уже сломанные крылья, всем телом прикрывая Фушигуро. Её оперение было в крови — его крови. Один глаз сикигами был закрыт, но из горла всё ещё вырывался слабый, дрожащий клёкот. Она пыталась встать, пыталась принять боевую стойку, защитить хозяина ценой собственного существования, но силы покидали её. Мегуми сидел под ней, придавленный тяжестью её тела, но защищенный от самого страшного удара. Колени его были поджаты, голова безвольно опущена на грудь. Кровь ручьем текла из многочисленных ран, капая на серый асфальт. Веки были сомкнуты. Но внутри, в темнице собственного израненного тела, его сознание судорожно цеплялось за реальность. «Шевелиться... надо встать... надо драться...» — билось в голове. Но тело предало его. Оно не слушалось. Оно могло только болеть. А вдалеке, на крыше разрушенного здания, раздался смех. Холодный, леденящий душу смех Короля Проклятий, который смотрел на дело своих рук, скрестив руки на груди. — Ну же, Фушигуро Мегуми, — голос Сукуны эхом разнесся над опустошенной улицей. — Это всё, на что ты способен? Даже твоя зверушка храбрее тебя. Вставай. Повесели меня ещё немного. Мегуми не ответил. Но пальцы его медленно, мучительно, дрожа, сжались в кулак. ******************************************* ❗от лица автора❗ Пыль медленно оседала на разбитый асфальт, словно траурный пепел. В воздухе пахло кровью, бетонной крошкой и озоном — остаточным следом проклятой энергии. Где-то вдалеке выли сирены, но здесь, в эпицентре разрушения, время будто застыло. Мегуми всё так же сидел на холодной земле. Его спина была прижата к груди Нуэ, а огромное крыло сикигами накрывало его, словно чёрный саван. Он чувствовал, как тяжело и прерывисто вздымается её грудь. Каждый вздох птицы отдавался дрожью в его собственном израненном теле. Кровь — её и его — смешалась на перьях, превратившись в тёмную, липкую массу. Он медленно поднял голову. В ушах стоял звон — высокий, пронзительный, перекрывающий все остальные звуки. В глазах двоилось. Но даже сквозь мутную пелену боли он видел, как дрожат перья Нуэ, как подрагивают её когтистые лапы, всё ещё пытающиеся прикрыть его. «Она умирает...» — эта мысль была острее ножа. Не просто сикигами. Не просто техника. Часть его души. Его тень, обретшая плоть. Он знал, чем это грозит. Сикигами Теней нельзя воскресить. Если Нуэ погибнет здесь — она исчезнет навсегда. Её сила перейдёт к другому зверю, а он навсегда потеряет ту, что была с ним с самого детства. Ту, что вытаскивала его из сотни передряг. Ту, чей клёкот он слышал чаще, чем голос собственного отца. — Прости... — одними губами прошептал он. Слова были почти беззвучными. Горло саднило, во рту всё ещё стоял привкус крови. — Прости меня... Дрожащей, израненной рукой он потянулся вверх. Каждое движение отдавалось вспышкой боли в плече, в рёбрах, в позвоночнике. Пальцы, покрытые ссадинами и грязью, коснулись мягкого оперения под клювом Нуэ. Птица едва заметно вздрогнула. Её глаз — тот, что ещё мог открываться — медленно повернулся к хозяину. В нём не было упрёка. Только преданность. Только готовность идти до конца. — Ты сделала достаточно... — прохрипел Мегуми, и в горле что-то предательски сжалось. Не от боли. От чего-то другого. Того, что он запрещал себе чувствовать. — Отдыхай... Он разжал пальцы, отпуская технику. Тени мягко заколебались вокруг Нуэ. Её тело начало распадаться на чёрные лоскуты, таять в воздухе, словно утренний туман. Последний, едва слышный клёкот раздался в воздухе — не крик боли, а прощание. И через секунду сикигами исчезла, оставив после себя лишь холод. Холод и пустоту. Мегуми остался один. Без защиты. Без прикрытия. Он сидел на разбитом асфальте, сгорбившись, опираясь руками о землю. Грудь тяжело вздымалась. Каждый вдох был агонией — сломанные рёбра, ушибленные лёгкие. Но он не лёг. Не упал. Сидел. Ждал. Тихие шаги раздались прямо перед ним. Сукуна стоял в метре. Всего лишь в метре. Ближе, чем дыхание. Ближе, чем смерть. Его босые ноги ступали по битому стеклу и осколкам бетона без единого звука, словно сама земля боялась его ранить. Он не суетился. Не торопился. Руки были небрежно засунуты в карманы — жест, полный такого высокомерия, такой ленивой, абсолютной власти, что от него веяло холодом сильнее, чем от любой техники. Четыре алых глаза смотрели на Мегуми сверху вниз. И в них не было ни гнева, ни ненависти. Только любопытство. Страшное, неестественное, голодное любопытство хищника, который уже давно насытился, но продолжает играть с добычей просто потому, что ему скучно. — Ты создаёшь своих сикигами из тени, верно? — голос Сукуны звучал почти дружелюбно. Почти интимно. Как будто они были старыми приятелями, встретившимися за чашкой чая. — Теперь понятно почему. Он сделал небольшую паузу, наслаждаясь моментом. Кончики его губ дрогнули в усмешке. — Сила пропала, верно? Больше нет её. Но ты убрал свою птицу... Он вытащил руку из кармана и картинно приложил палец к губам. Жест был почти театральным — глумливая пародия на задумчивость. Глаза прищурились, в них заплясали опасные искры веселья. Сукуна наклонил голову чуть вбок, изображая мыслительный процесс, но в этом «размышлении» было больше издёвки, чем в любом прямом оскорблении. — Значит, хозяин слаб, и его зверёк может умереть... — протянул он, растягивая слова, словно смакуя дорогое вино. — Это интересно. Мир вокруг замер. Даже ветер, казалось, стих, прислушиваясь к этому диалогу. Облака пыли висели в воздухе неподвижно, словно зрители в театре, ожидающие развязки. Мегуми поднял голову. Это стоило ему невероятных усилий — мышцы шеи протестовали, в висках пульсировала боль. Но он заставил себя посмотреть в эти четыре глаза. Прямо. Не отводя взгляда. Его лицо, покрытое кровоподтёками и ссадинами, оставалось почти спокойным. Только желваки на скулах дрогнули, да пальцы, упирающиеся в асфальт, сжались в кулак. — Какое тебе дело до этого? — голос Мегуми был тихим, но твёрдым. Ни дрожи, ни мольбы. Только холодная, упрямая гордость. — Будто что-то меняет. Слова повисли в воздухе. Сукуна перестал улыбаться. Не от гнева. От интереса. Его палец медленно соскользнул с губ, рука вернулась в карман. Он смотрел на Мегуми долго, изучающе, словно видел в нём что-то, чего не замечал раньше. Что-то... любопытное. — хмм.. — выдохнул он почти беззвучно. Мегуми сжимал кулак всё сильнее. Ногти впивались в ладонь, разрезая кожу. Кровь капала на асфальт — ещё немного крови, словно её и так было недостаточно. Но боль в ладони помогала. Отрезвляла. Не давала провалиться в темноту. «Он всё понял», — мелькнула мысль, горькая и безнадёжная. Сукуна видел его насквозь. Видел слабость. Видел механику техники. Видел, что шикигами умирают навсегда, что каждая потеря — это шрам на душе, который не зарастёт никогда. И теперь он знал, как сделать Мегуми ещё больнее. «Но был ли уже толк в этом?» Толк. Смешное слово. Какой толк в знании, когда ты уже на грани смерти? Какой толк в понимании, когда твой враг — Король Проклятий, а ты не можешь даже встать? Всё, что у него осталось — это упрямство. Глупое, иррациональное, детское упрямство. Не сдаваться. Не молить о пощаде. Не доставлять ему такого удовольствия. Сукуна молчал несколько секунд. А потом вдруг рассмеялся. Смех был не злым. Скорее... довольным. Словно он нашёл новую игрушку, которая оказалась интереснее, чем он ожидал. — А ты забавный, Фушигуро Мегуми, — произнёс он, чуть склонив голову набок. — ты сидишь тут, весь сломанный, и пытаешься дерзить . Он шагнул ближе. Теперь их разделяло не больше полуметра. Мегуми чувствовал исходящую от него ауру — тяжёлую, удушающую, пропитанную чужой, враждебной силой. Но не отступил. Не отполз. Просто смотрел. — Расскажи мне, маг теней, — голос Сукуны стал тише, почти шёпотом, и от этого шёпота мороз пробегал по коже, — что ты чувствуешь прямо сейчас? Когда твоя птица почти сдохла? Когда ты на волосок от смерти? Когда я в метре от тебя? Страх? Отчаяние? Или, может быть... Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — ...надежду? Мегуми ничего не ответил. Но в его глазах, тёмных, как сама бездна, что-то мелькнуло. Искра. Крошечная, почти незаметная. Но Сукуна её заметил. И улыбнулся ещё шире. ******************************************* Тишина давила. Не та тишина, что бывает перед бурей, а та, что наступает после поражения. Густая, вязкая, заполняющая лёгкие словно вода. Мегуми сидел на холодном асфальте, и каждая клеточка его тела кричала. Кричала о том, чтобы он остался на месте. Чтобы закрыл глаза. Чтобы позволил тьме поглотить себя. «Вставай», — приказал он себе. Но тело не слушалось. «Вставай, чёрт тебя побери», — повторил он громче, мысленно, с той яростью, которую так редко позволял себе чувствовать. Перед глазами всё ещё стояло лицо Нуэ. Её последний взгляд. Преданный. Тёплый. А потом — пустота. Холодная, звенящая пустота в груди, где раньше была связь с сикигами. Он отозвал её, чтобы спасти. Но чувствовал себя так, будто отрезал часть собственной души. «Юджи...» Мысль об Итадори пронзила сознание острее любого клинка. Его друг. Его первый настоящий друг. Парень, который улыбался даже перед лицом смерти. Который смеялся, когда было больно. Который верил в него, Мегуми, даже когда сам Фушигуро в себя не верил. «Если я не встану... Сукуна навсегда завладеет его телом. Это будет конец. Не просто смерть — хуже. Юджи исчезнет, а его тело станет оружием в руках этого монстра. Он убьёт всех. Всех, кого Юджи хотел защитить...» Руки дрожали. Пальцы, упирающиеся в асфальт, скребли по осколкам стекла, но он почти не чувствовал порезов. Слишком много боли. Она стала фоном, белым шумом, к которому он почти привык. «Нобара...» Кугисаки. Вспыльчивая, громкая, резкая. Они постоянно спорили. Постоянно подкалывали друг друга. Но когда наступал момент истины — она была рядом. Без вопросов. Без сомнений. Всегда прикрывала спину. «Если я проиграю здесь, она тоже умрёт. Сукуна не пощадит никого. А она ведь... она же только недавно...» Горло сжал спазм. Не от боли — от страха. От настоящего, леденящего душу страха не за себя. За них. За всех. «Асая...» Мысль о ней возникла внезапно, без спроса, без предупреждения. Мегуми даже поморщился — не только от боли в сломанных рёбрах, но и от какого-то странного, неприятного чувства, которое всегда появлялось, когда он думал об этой девчонке. «Почему я вообще о ней вспомнил? Сейчас? В такой момент?» Это было нелогично. Глупо. Сейчас на кону стояла жизнь Юджи. Судьба всего города. Возможно, всего мира, если Сукуна вырвется на свободу окончательно. А он лежит на разбитом асфальте и думает о какой-то взбалмошной девчонке, которая вечно действовала ему на нервы. «Она же меня бесит», — повторил он самому себе почти с яростью. «Всегда бесила. С первого дня» И это было правдой. Асая была всем тем, что Мегуми терпеть не мог в людях. Слишком громкая. Слишком весёлая. Слишком жизнерадостная — до зубного скрежета. Она могла смеяться в самый неподходящий момент, отпускать дурацкие шутки посреди серьёзной миссии, хлопать его по плечу так, будто они были лучшими друзьями. Приставучая. Доставучая. Она лезла в его личное пространство без малейшего стеснения, нарушала все мыслимые границы и, кажется, даже не замечала этого. «Вечно таскается за мной. Вечно задаёт глупые вопросы. Вечно пытается вывести меня из себя своим сарказмом и этими своими... своими дурацкими глазами» Он стиснул зубы, вспоминая их последнюю тренировку. Как она смеялась, когда у неё не получался резонанс. Как строила ему рожицы, когда он пытался объяснять тактику. Как специально делала всё наперекор, просто чтобы позлить его. Взбалмошная. Непостоянная. Эмоциональная до невозможности. «Она раздражает меня. Дико раздражает. До скрежета в зубах. До желания запереть её где-нибудь, чтобы просто побыть в тишине» Но... «Но почему тогда... почему я думаю о ней? Почему я волнуюсь?» Вот этого он не понимал. Совершенно. Абсолютно. Это было... неправильно. Нелогично. Он, Фушигуро Мегуми, прагматик и реалист, никогда не позволял эмоциям влиять на свои решения. А сейчас его мозг, вместо того чтобы искать путь к победе над Сукуной, прокручивал воспоминания о девчонке, которая бесила его больше всех на свете. «Она пропала. Сукуна что-то сделал с ней. И я... я переживаю? С чего бы?» Он попытался убедить себя, что это просто ответственность. Просто долг мага. Любой товарищ, любой союзник заслуживает того, чтобы о нём беспокоились. Но внутри что-то неприятно ёкало, опровергая эту удобную ложь. Дело было не в долге. Дело было в ней. В Асае. В этой невыносимой, шумной, доставучей девчонке, которая каким-то непостижимым образом залезла ему под кожу и теперь сидела там занозой, которую невозможно вытащить. «Что он с ней сделал? Где она сейчас? Почему я не знаю? Почему я не могу ничего сделать?» Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони, разрезая кожу. Боль отрезвляла. Но не прогоняла мыслей. «Я не должен о ней думать. Не сейчас. Это отвлекает. Это делает меня слабее» Но чем сильнее он пытался выбросить её из головы, тем ярче она там застревала. Её смех. Её дурацкие шутки. Её привычка подходить слишком близко и заглядывать ему в лицо, проверяя, не улыбнулся ли он. И её глаза — яркие, живые, искрящиеся сарказмом, но иногда, в редкие моменты тишины, становившиеся неожиданно серьёзными и... грустными? «Что ты со мной сделала, Асая?» — пронеслось где-то на границе сознания. «Почему я вообще о тебе думаю? Ты же просто раздражающая девчонка. Просто ещё один маг, с которым меня свела судьба. Таких были десятки. Сотни. Почему именно ты застряла у меня в голове?» Он не находил ответа. И от этого становилось ещё хуже. Злость на самого себя смешивалась со злостью на неё, на Сукуну, на весь этот проклятый мир. И эта гремучая смесь вдруг дала ему силы. «Я узнаю. Я выбью из этого ублюдка правду. Я найду её. А потом... потом я ей выскажу всё, что думаю о её идиотской привычке везде лезть. Всё до последнего слова» Он зажмурился так сильно, что перед глазами заплясали белые искры. А когда открыл — взгляд его изменился. Что-то внутри сломалось. Или, наоборот, встало на место. — Хватит, — прошептал он самому себе, не зная, к кому обращается: к своему израненному телу или к образу Асаи, засевшему в голове. — Хватит лежать. ********************************************* Сначала двинулась правая нога. Колено подогнулось, стопа упёрлась в асфальт. Мышцы бедра закричали от напряжения, но он заставил их работать. Потом — левая. Медленно, мучительно, сантиметр за сантиметром, Мегуми начал подниматься. Это было похоже на восхождение на гору. Каждое движение — преодоление. Рёбра стреляли болью при малейшем смещении, позвоночник хрустел, перед глазами всё плыло. Он опёрся рукой о землю, потом перенёс вес на дрожащие ноги, потом выпрямил спину — медленно, словно на его плечах лежала бетонная плита. Он встал. Покачнулся, но устоял. Шагнул вперёд — раз, другой. Тело плохо слушалось, каждый сустав протестовал, но он шёл. Сжал кулаки. Разжал. Снова сжал. Синяя аура — слабая, прерывистая, как пламя свечи на ветру — начала проявляться вокруг него. Тонкие нити проклятой энергии, дрожащие, нестабильные, но живые. Сукуна смотрел. Его глаза — все четыре — округлились на долю секунды. Не от страха. От удивления. Он не ожидал, что этот сломанный мальчишка вообще сможет встать. Но когда удивление прошло, на смену ему пришла улыбка. Медленная, тягучая, пропитанная ядом. Гадостная, мерзкая, злая улыбка того, кто получил неожиданный подарок. — Оо... — протянул он, и голос его сочился саркастическим восторгом. — Вот уже интересно. Ты решил действовать. Это... впечатляет. Сукуна медленно опустил руки из карманов. Его поза изменилась — из расслабленной стала хищной, готовой к броску. Он смотрел на Мегуми, на эту жалкую синюю ауру, и что-то ворочалось в его древнем сознании. Что-то похожее на узнавание. «Глупый мальчишка. Прямо как Юджи. Прямо как Асая. Прямо как все эти так называемые герои...» — подумал он с чем-то средним между презрением и... уважением? Нет, не уважением. Скорее, брезгливым любопытством. Ему были отвратительны их принципы, их готовность жертвовать собой, их упрямое нежелание сдаваться. Но это же упрямство делало их такими... забавными. — Ты ведь понимаешь, что это бесполезно? — произнёс Сукуна вслух, всё ещё улыбаясь. — Твоя энергия — жалкая искра. Ты еле стоишь на ногах. Что ты собрался делать, маг теней? Пощекотать меня? Мегуми не ответил. Просто смотрел. И в этом взгляде было что-то, от чего улыбка Сукуны на мгновение дрогнула. Король Проклятий атаковал первым. Его тело сорвалось с места с неестественной скоростью — быстрее, чем мог уловить человеческий глаз. Воздух завизжал, разрываемый его движением. Кулак, усиленный чудовищной проклятой энергией, полетел прямо в голову Мегуми. Но Мегуми ушёл. Не блокировал — на это не хватило бы сил. Не контратаковал — это было бы самоубийством. Просто сместился в сторону в последний момент, позволив удару рассечь воздух там, где только что было его лицо. Шаг был неточным, запоздалым на долю секунды, но этого хватило. Сукуна промахнулся. — Хо? — выдохнул Король Проклятий, разворачиваясь. Вторая атака последовала мгновенно — удар ногой, широкий, сметающий, целящий в рёбра. Мегуми пригнулся, чувствуя, как воздушная волна от пропущенного удара проносится над головой. Мышцы живота протестовали, швы на старых ранах грозили разойтись, но он двигался. Медленно, через боль, но двигался. Третий удар — прямой в корпус. Мегуми выставил руки, не пытаясь остановить, а лишь перенаправляя вектор атаки. Кулак Сукуны скользнул по его предплечьям, оставляя кровавые ссадины, но не достиг цели. Фушигуро пошатнулся, отступил на шаг, но устоял. — Ты... — начал Сукуна. Четвёртая атака — и снова Мегуми ушёл, на этот раз перекатом, больно ударившись плечом об асфальт. Дыхание сбилось окончательно. Лёгкие горели. В боку кололо так, будто туда вогнали раскалённый прут. Синяя аура вокруг него мигала, как перегорающая лампочка. Сил почти не осталось. «Я не могу... долго не смогу...» — стучало в висках. «Но если я сейчас упаду — всё. Конец. Держись. Держись, чёрт возьми...» Он попытался поднять руки для новой печати, но пальцы не слушались. Они дрожали, сгибались неправильно, отказывались формировать нужную фигуру. Проклятая энергия внутри него металась, как раненый зверь, не желая подчиняться. Сукуна видел это. Видел, как слабеет его противник. Видел, как гаснет эта жалкая синяя искра. И улыбка его стала почти нежной — так улыбаются, глядя на умирающего котёнка. — Достаточно, — произнёс он почти ласково. Удар пришёлся в лицо. Мегуми даже не увидел его начала. Только финал — ослепительную вспышку боли, когда костяшки Сукуны врезались в его скулу. Что-то хрустнуло. То ли кость, то ли хрящ, то ли сама реальность вокруг. Тело Фушигуро оторвалось от земли и полетело назад, словно тряпичная кукла, подхваченная ураганом. Спина врезалась в кирпичную стену здания. Удар был такой силы, что кладка прогнулась внутрь, образуя воронку из трещин и крошева. Кирпичи посыпались вниз, а Мегуми замер на мгновение в этой импровизированной нише, распятый силой удара. А потом начал медленно сползать вниз. Стена царапала спину, оставляя на куртке и коже грязные кровавые полосы. Когда его тело достигло земли, он не упал красиво — просто осел, как подкошенный, грудой изломанных конечностей и порванной одежды. Пыль снова поднялась в воздух. Тишина вернулась. Шаги. Медленные, размеренные, уверенные шаги. Сукуна подходил не спеша, наслаждаясь моментом. Его босые ноги ступали по битому кирпичу, и осколки хрустели под пятками, словно кости мелких животных. Он остановился ровно в шаге от поверженного Мегуми и посмотрел на него сверху вниз. Долго. Внимательно. С тем же мерзким, изучающим любопытством. — Знаешь, что самое забавное? — произнёс он негромко, почти доверительно. — Ты ведь действительно верил. Верил, что можешь что-то изменить. Верил, что твоя жалкая решимость чего-то стоит. **************************************** — Ты глупец, Фушигуро Мегуми, — голос Сукуны звучал почти задумчиво, почти мечтательно. — Прямо как твой друг Юджи. Он замолчал на секунду, разглядывая поверженного противника. Улыбка медленно сползла с его лица, уступая место чему-то более тёмному. Чему-то древнему и холодному, как сама смерть. — Вы все такие... предсказуемые, — в голосе прорезались нотки брезгливости. — Такие жалкие. Все вы, людишки — противные, мерзкие создания. Копошитесь в своей грязи, цепляетесь за свою никчёмную жизнь, строите из себя героев... Сукуна медленно присел на корточки рядом с Мегуми. Его движения были плавными, почти кошачьими. Четыре алых глаза оказались на одном уровне с заплывшим, едва видящим взглядом Фушигуро. Он смотрел на него, как учёный смотрит на подопытное насекомое — без злобы, но и без капли сочувствия. — Лишь пешки, — прошептал он, и шёпот этот был страшнее любого крика. — Все до единого. И ты — лучшее тому доказательство. Он вытянул руку и почти нежно коснулся пальцем подбородка Мегуми, приподнимая его голову. Жест был почти ласковым, но от него веяло такой издёвкой, таким презрением, что хуже любого удара. — Забавно, — продолжил Сукуна, растягивая слова, смакуя их. — Ты ведь действительно думал, что сможешь меня остановить. Думал, что вернёшь Итадори. Что твоя жалкая сила, твоя жалкая решимость что-то изменят. Он отпустил подбородок Мегуми, и голова Фушигуро безвольно упала обратно на асфальт. Сукуна выпрямился, но не встал — продолжал сидеть на корточках, нависая над поверженным врагом, словно коршун над умирающей добычей. — Но теперь я вернулся, — в голосе зазвучал триумф, чистый и незамутнённый. — И меня не остановить. Ни тебе. Ни твоему учителю. Ни всем вашим никчёмным магам вместе взятым. Этот мир будет моим. И все, кого ты знаешь — Юджи, Нобара, та надоедливая девчонка Асая, — все они умрут. Медленно. Мучительно. Он замолчал, ожидая реакции. Но Мегуми не отвечал. Его тело больше не слушалось — ни руки, ни ноги, ни даже пальцы. Каждая клеточка кричала от боли. Сломанные рёбра, разорванные мышцы, трещины в костях, гематомы, покрывающие почти всю поверхность кожи. Дыхание было поверхностным, хриплым — одно лёгкое, кажется, было повреждено. Но глаза были открыты. Заплывшие, залитые кровью, почти ничего не видящие из-за отёка и алой пелены. Но открытые. Он смотрел на Сукуну — вернее, в ту сторону, где размытый алый силуэт обозначал присутствие Короля Проклятий. Смотрел и не отводил взгляда. «Не закрывай глаза...» — приказывал он себе. — «Не отключайся. Если ты отключишься сейчас — ты уже не проснёшься. Или проснёшься, когда всё будет кончено. Когда все, кого ты знал, будут мертвы» Сознание плыло. Мысли путались, распадались на обрывки, снова собирались воедино. Перед глазами мелькали лица. Юджи — улыбающийся, живой, каким он был до всего этого. Нобара — с её вечным сарказмом и стальным характером. Годзё — непроницаемый, но почему-то вызывающий уверенность. И Асая. Дурацкая, невыносимая Асая с её смехом и приставучестью. «Я ещё не умер...» — мысль пульсировала где-то в глубине сознания, как слабый, но упрямый маяк в кромешной тьме. — «Пока я не умер... есть шанс. Крошечный. Ничтожный. Но есть» Сукуна, кажется, заметил этот взгляд. Заметил, что Мегуми всё ещё в сознании, всё ещё борется. Его улыбка стала шире, но в ней промелькнуло что-то похожее на... интерес? Раздражение? Трудно было сказать. — Ты всё ещё смотришь, — произнёс он задумчиво. — Всё ещё цепляешься. Это жалко. Но... любопытно. Он наклонился ещё ближе. Теперь их лица разделяли какие-то жалкие сантиметры. Мегуми чувствовал его дыхание — горячее, почти обжигающее, пахнущее чем-то древним, как сама земля. — Знаешь, что я вижу в твоих глазах, Фушигуро Мегуми? — прошептал Сукуна почти интимно. — Не страх. Страх был бы понятен. Я вижу... надежду. Жалкую, крошечную, глупую надежду. И знаешь что? Это самая отвратительная вещь в вас, людях. Вы надеетесь даже тогда, когда надежды нет. Вы верите даже тогда, когда вера бессмысленна. ****************************************** Сукуна выпрямился во весь рост. Его тень накрыла распростёртое на асфальте тело Мегуми, словно чёрный саван. Четыре алых глаза смотрели сверху вниз с выражением, которое трудно было назвать даже презрением. Скорее — скукой. Пресыщенностью. Ленивым разочарованием. — Что ж, — произнёс он почти буднично, разминая пальцы. — Игра затянулась. Ты был забавным.Честно. Но даже самая забавная игрушка рано или поздно ломается. Он поднял руку. Медленно, почти торжественно, словно дирижёр перед последним аккордом симфонии. Его длинные чёрные ногти — неестественные, заострённые, похожие на когти древнего демона — блеснули в тусклом свете пробивающегося сквозь пыль солнца. Воздух вокруг его ладони начал сгущаться, искажаться, темнеть. Что-то чёрное начало формироваться в его руке — не просто проклятая энергия, а нечто более древнее, более отвратительное. Мерзкая, клубящаяся субстанция, похожая на сгусток самой первобытной тьмы, смешанной с чистой, незамутнённой ненавистью. Она пульсировала, переливалась, издавала низкий, утробный гул, от которого вибрировали внутренности. От одного взгляда на неё становилось тошно. От неё веяло холодом — не физическим, а каким-то экзистенциальным, проникающим в самую душу. Мегуми смотрел на эту руку. На эти когти. На эту тьму. Смотрел и понимал: это конец. Не пафосный, не героический. Просто конец. Сейчас эта рука опустится, и не станет ни Фушигуро Мегуми, ни его теней, ни его боли, ни его мыслей об Асае, ни его воспоминаний о Юджи. Ничего. «Вот так... вот так всё и закончится...» — мысль была удивительно спокойной. Даже умиротворённой. Может быть, так сознание защищалось от непереносимого ужаса. А может быть, он просто слишком устал, чтобы бояться. — Прощай, — произнёс Сукуна почти нежно. — Видимо, не судьба тебе было стать интересным противником. Жаль. Я почти поверил в тебя. Он занёс руку для последнего удара. Мышцы напряглись. Тьма в ладони взвыла, предвкушая скорую жертву. Когти нацелились прямо в сердце Мегуми. Время замедлилось, растянулось в бесконечную, мучительную секунду. Фушигуро видел, как приближается смерть — чёрная, клубящаяся, неотвратимая. Он не закрыл глаза. Не зажмурился. Решил встретить конец, глядя ему в лицо. Может быть, это было глупо. Может быть, это было по-детски. Но это было всё, что у него осталось. И тогда раздался голос. Он прозвучал откуда-то сверху, сбоку, отовсюду сразу. Звонкий, полный ярости и отчаянной, непоколебимой веры. Голос, который Мегуми узнал бы из тысячи. Который он слышал в своих кошмарах и в своих надеждах. Который раздражал его до скрежета зубов и который он боялся никогда больше не услышать. — МЫ, ЛЮДИ, ХОТЯ БЫ УМЕЕМ НАДЕЯТЬСЯ И ВЕРИТЬ! Слова ударили по воздуху, словно раскаты грома. В них была сила — не магическая, а какая-то другая, более глубокая. Сила убеждённости. Сила отчаяния, превращённого в оружие. — А ТАКИЕ ТЁМНЫЕ ТВАРИ, КАК ТЫ, ЛИШЕНЫ ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО! ВЫ НЕ ЗНАЕТЕ НИ ЛЮБВИ, НИ ДРУЖБЫ, НИ ВЕРЫ! ВЫ ПУСТЫЕ! ПУСТЫЕ И ЖАЛКИЕ! Сукуна начал оборачиваться. Его глаза — все четыре — расширились. Не от страха. От удивления. Он не чувствовал приближения. Не уловил ни капли проклятой энергии. Как будто нападавший материализовался из самого воздуха, из самой ткани реальности. Удар, обрушившийся на него, был неимоверной силы. Это была не просто проклятая техника. Это был концентрированный гнев. Концентрированная надежда. Концентрированная вера. Сгусток чистой, незамутнённой человеческой воли, облечённый в форму сокрушительного удара. Он врезался в тело Сукуны с такой мощью, что воздух вокруг взорвался ударной волной. Асфальт под ногами,треснул и пошёл глубокими разломами. Стёкла в уцелевших окнах окрестных зданий лопнули и осыпались дождём. Облака пыли взметнулись до самого неба. Сукуну отбросило. Он пролетел несколько десятков метров, словно пушечное ядро, выпущенное из катапульты. Его тело кувыркалось в воздухе, не в силах противостоять чудовищной инерции. Он врезался в гору обломков — остатки рухнувшей стены, груду покорёженного металла и битого бетона. Грохот стоял такой, будто обрушился целый дом. Пыль поднялась столбом, закрывая обзор. Мегуми не мог поверить своим глазам. Он смотрел туда, откуда пришёл удар, и не понимал — это реальность или предсмертная галлюцинация? Его затуманенное болью сознание отказывалось принимать увиденное. В воздухе, окружённая сиянием своей проклятой энергии — яркой, пульсирующей, переливающейся всеми оттенками живого, тёплого света.