Там, где мое пламя касается твоей тени

❗от лица Фушиугро ❗ Что-то обожгло меня изнутри. Не физическая боль — с ней я был знаком слишком хорошо, чтобы спутать. Нет, это было другое. Что-то тёмное, холодное и одновременно обжигающее пронзило сознание, как игла, как лезвие, как коготь, добравшийся до самого сердца. Я резко распахнул глаза, хватая ртом воздух, будто только что вынырнул из ледяной воды. Сердце колотилось где-то в горле — громко, набатом, отдаваясь пульсацией в висках. Холодный пот стекал по шее, пропитывая воротник футболки. Руки дрожали, пальцы судорожно сжимали простыню, скомканную в кулаке. Я попытался сделать вдох — получилось рвано, поверхностно, рёбра отозвались тупой болью. «Что это было? Что меня разбудило?» Я сел на кровати, опираясь спиной о подушку, и прижал ладонь ко лбу. Пальцы дрожали. В висках пульсировало. Перед глазами всё ещё плыли обрывки образов — красные глаза, чёрные когти, серый асфальт, летящий навстречу. Сукуна. Я помнил Сукуну. Помнил каждый его удар. Помнил, как летел сквозь здания, пробивая стены, как мир превратился в бесконечную череду боли и разрушения. Помнил Нуэ. Помнил Асаю, появившуюся из ниоткуда. А дальше — пустота. Я попытался заглянуть в себя. Попытался найти ответы там, в глубине, где обычно прятал все свои мысли и страхи. Но там было темно. Тихо. Тени, которые всегда были моими союзниками, сейчас молчали. Они не давали ответов. Они просто были — глухие, непроницаемые, холодные. И от этого молчания мне становилось ещё более не по себе. «Как я здесь оказался? Что случилось с Сукуной? Что с Асаей? Она жива?» Я не успел додумать. Дверь открылась. Я поднял голову резко, инстинктивно напрягаясь, готовый к бою, хотя тело отозвалось вспышкой боли, — и увидел её. Асая стояла в дверном проёме, держа в руках какую-то коробочку и несколько баночек, прижатых локтем к груди. Она выглядела... иначе. Совсем иначе. Я привык видеть её в бою — с горящими глазами, с яростной ухмылкой, с резонансом, пульсирующим вокруг рук. А сейчас... Сейчас она была другой. Её волосы были распущены. Мягкие тёмные пряди свободно спадали на плечи, обрамляя лицо, и лишь несколько непослушных прядей выбивались вперёд, касаясь щеки. Я никогда не видел её с распущенными волосами. Никогда. И от этого зрелища внутри что-то странно сжалось. Свободная чёрная футболка с каким-то выцветшим принтом — не разобрать, что там было изображено. Футболка была явно велика ей: свисала с одного плеча, открывая край бинтов, и доходила почти до середины бедра. А ниже — юбка. Тёмно-синяя, плиссированная, короткая, которую я едва заметил сначала, потому что футболка почти полностью её скрывала. Я тут же отвёл взгляд. Сам не знаю почему. На её лице виднелись следы вчерашнего боя: пара свежих царапин на скуле, едва заметный синяк на подбородке, запёкшаяся ранка на губе. Под глазами залегли тёмные круги — она явно не спала. Но она улыбалась. Той самой улыбкой — лёгкой, чуть саркастичной, раздражающей, — которая всегда выводила меня из себя. — О, ты уже проснулся, — произнесла она, входя в комнату и прикрывая за собой дверь локтем. — Довольно-таки неплохо. Я думала, ты ещё пару дней проваляешься. А ты, оказывается, крепче, чем выглядишь, Фушигуро. Я смотрел на неё молча. Она двигалась легко, почти весело, будто ничего особенного не произошло. Подошла к тумбочке, поставила коробочку, начала что-то доставать. Ватные диски. Баночку с прозрачной жидкостью. Я наблюдал за каждым её движением — за тем, как её пальцы открывают крышку, как она смачивает ватку, как её руки двигаются уверенно и аккуратно. За тем, как она хмурится, сосредоточившись на своём занятии. За тем, как её распущенные волосы скользят по плечам при каждом движении. «Что она делает? Почему она здесь? Почему она не в госпитале? Почему она заботится обо мне?» — Что ты делаешь в моей комнате? — мой голос прозвучал грубо. Слишком грубо. Я сам это услышал, но ничего не мог с собой поделать. Асая картинно прижала руку к груди. — О, у тебя, видимо, память отшибло, да, Фушигуро? Я тут о нём забочусь, кручусь вокруг него, как пчёлка, помогаю, а он даже не помнит. Это довольно-таки обидно, знаешь ли. — В смысле «заботишься»? Что случилось? Что с Сукуной? — О, видимо, вчера Сукуна тебе слишком сильно врезал и отметелил, — произнесла она буднично, смачивая ватный диск. — Ну, это довольно-таки логично. Ты пробил собой, кажется, три или четыре здания. Честно говоря, я удивлена, что ты вообще жив. Но ты жив. И это главное. Она повернулась ко мне — и шагнула к кровати. Ближе. Ещё ближе. Я напрягся, не понимая, что она задумала. А она просто села на край кровати — легко, естественно, будто делала это сотни раз. Матрас прогнулся под её весом. Её колено едва заметно коснулось моего бедра сквозь простыню. Я почувствовал тепло её тела. Почувствовал её запах — карамель, спирт, что-то ещё. Внутри что-то сжалось. Стало жарко. Я не понимал, что это. Не понимал, почему моё сердце вдруг забилось быстрее. Не понимал, почему я не могу отвести от неё взгляд. Она подняла руку с ватным диском и потянулась к моему лицу. Её пальцы зависли в нескольких сантиметрах от моей скулы. — Не дёргайся, — произнесла она тихо. И вот тут меня прорвало. — Не надо, — я отдёрнул голову, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения пополам с чем-то ещё. Чем-то, похожим на панику. — Я сам могу всё сделать. Какого чёрта ты вообще здесь делаешь, Асая? Ты сама ранена. Иди отдыхай. Мне не нужна твоя помощь. Она замерла. Её рука с ваткой так и осталась в воздухе. А потом она медленно опустила её и посмотрела на меня — долго, внимательно, с каким-то новым выражением, которого я раньше не видел. — Фушигуро, — произнесла она, и её голос стал серьёзным. Таким серьёзным, что я даже растерялся. — Если ты сейчас же не замолчишь и не дашь мне обработать твои раны, я пойду обратно к Сукуне и скажу, чтобы он продолжил делать с тобой то, что делал. Понял? Я моргнул. Открыл рот. Закрыл. Она смотрела на меня с абсолютно невозмутимым лицом, но в её глазах плясали те самые искры — искры сарказма, которые я так хорошо знал. — Ты... ты серьёзно? — выдавил я. — Абсолютно, — она кивнула с каменным лицом. — Пойду, найду его, скажу: «Знаешь, Сукуна-сан, Фушигуро всё ещё жив, может, зайдёшь, добьёшь?» И он такой: «О, с удовольствием, мышка, спасибо, что напомнила». И придёт. И поверь мне, ему это понравится. Ты ему, кстати, тоже понравился. Он говорил, ты забавный. Я смотрел на неё и не знал, что сказать. Она издевалась надо мной. Откровенно, нагло, совершенно беззастенчиво издевалась. Но в этом было что-то... что-то такое, от чего уголки моих губ дрогнули. Я не улыбнулся. Нет. Но что-то внутри меня — то самое, что всегда было заперто в тенях, — чуть-чуть расслабилось. — Ты невозможна, — произнёс я, качая головой. — О, ты даже не представляешь насколько, — она усмехнулась, снова поднимая ватку. — А теперь сиди смирно, зануда. Или я реально позову Сукуну. И да, он спрашивал о тебе. Сказал, что хочет реванш. Так что будь паинькой. Она снова прижала ватку к моей скуле — осторожно, аккуратно, — и я на этот раз не стал дёргаться. Просто сидел и смотрел на неё. На то, как она хмурится, обрабатывая порез. На то, как кончик её языка едва заметно выглядывает из уголка губ. На то, как её пальцы, тёплые и мягкие, касаются моей кожи. На то, как её дыхание, лёгкое и частое, задевает моё лицо. «Почему ты здесь? Почему ты заботишься обо мне? Почему ты не ушла? Что ты вообще во мне нашла?» Вопросы крутились в голове, но я не задавал их вслух. Не мог. Что-то мешало — то ли гордость, то ли страх, то ли что-то ещё, чему я не мог дать название. Поэтому я просто сидел, смотрел на неё и молчал. А внутри — в тенях, которые всегда были моими, — что-то тихо, почти незаметно теплело. ******************************************** Она снова прижала ватку к моей скуле — осторожно, почти невесомо, — и я на этот раз не стал дёргаться. Просто сидел и смотрел на неё. На то, как она хмурится, обрабатывая порез. На то, как её пальцы, тёплые и мягкие, касаются моей кожи. На то, как её дыхание, лёгкое и частое, задевает моё лицо. Она двигалась методично. Сначала скула, потом лоб, потом подбородок. Каждое прикосновение было осторожным, выверенным, почти профессиональным — но в то же время в нём было что-то ещё. Что-то, чего я не мог понять. Что-то, от чего внутри всё сжималось в тугой, горячий узел. А потом она добралась до моей губы. Порез был глубокий — я почувствовал это сразу, как только ватка, пропитанная лекарством, коснулась разбитой кожи. Резкая, обжигающая боль пронзила губу, и я не смог сдержаться — тихий, сдавленный стон вырвался из горла прежде, чем я успел его подавить. Я зажмурился на секунду, сжимая зубы. — Ой, прости! — Асая отдёрнула руку так быстро, будто это её обожгли. — Чёрт. Извини. Я не хотела сделать больно. Надо было предупредить, что будет щипать. Я просто... я... Она замолчала на полуслове, глядя на меня с таким выражением, какого я никогда раньше не видел на её лице. Вина. Настоящая, искренняя вина, смешанная с беспокойством. Её глаза — тёмные, огромные — метались по моему лицу, будто искали подтверждения того, что она не сделала хуже. — Всё нормально, — произнёс я, и мой голос прозвучал тише, чем обычно. — Продолжай. — Точно? — она с сомнением приподняла бровь. — Потому что если ты сейчас геройствуешь, а потом окажется, что я тебе губу добила, — я не хочу, чтобы ты ходил с кривой губой. Это будет на моей совести. А у меня совесть, знаешь ли, есть. Где-то. В зачаточном состоянии. — Асая. — Молчу, молчу, — она усмехнулась и снова потянулась к моему лицу. На этот раз она прижала ватку ещё осторожнее, почти невесомо, едва касаясь. Её пальцы, придерживающие мой подбородок, были тёплыми и мягкими. Я чувствовал каждую точку соприкосновения, каждое микроскопическое движение её руки. Чувствовал её дыхание на своей щеке — тёплое, пахнущее мятой и чем-то сладким. «Близко... Слишком близко... Почему она так близко?» А потом она сделала то, чего я совсем не ожидал. Она резко приблизила своё лицо к моему. Я замер. Полностью. Абсолютно. Моё тело превратилось в камень, мышцы напряглись, сердце пропустило удар. Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего — так близко, что я видел своё отражение в её зрачках. Видел каждую ресницу, каждую точку на радужке, каждый блик света в тёмной глубине её глаз. «Что... что она делает? Зачем она так близко? Что она хочет?» Мысли заметались в панике. Я не понимал. Не мог понять. Что она задумала? Почему она так близко? Почему моё сердце колотится так, будто готово выпрыгнуть из груди? Почему руки вдруг стали влажными, а дыхание — прерывистым? Я боялся. Да, я боялся. Не её — не Асаи. Я боялся того, что чувствовал. Того, что поднималось изнутри, из самой глубины, откуда-то из теней, которые всегда были моими. Что-то тёмное, горячее, незнакомое. Что-то, что не имело названия, но от чего всё внутри переворачивалось. «Чего я хочу? Почему я не могу отодвинуться? Почему я не могу отвести взгляд? Почему я... почему я не хочу, чтобы она отодвигалась?» Асая приоткрыла губы — и я замер, перестав дышать. Время остановилось. Весь мир сузился до этого момента, до этого расстояния между нами, до этих нескольких сантиметров, которые казались бесконечностью. А потом она дунула. На мою губу. Туда, где только что жгло лекарство. Лёгкое, прохладное дуновение коснулось разбитой кожи, и боль — острая, пульсирующая — вдруг отступила, сменившись странным, почти приятным холодком. Она дула осторожно, размеренно, и при этом что-то бормотала себе под нос — что-то про то, что надо было предупредить, что будет щипать, и что она вообще не сиделка, и что в следующий раз пусть кто-нибудь другой возится с этим занудой Фушигуро. Я не слышал слов. Я слышал только её дыхание. Чувствовал только её близость. Видел только её губы — в нескольких сантиметрах от моих. «Что ты делаешь со мной, Асая? Почему я не могу... почему я...» Она наконец отстранилась — резко, будто только сейчас осознала, насколько близко была. В её глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на смущение, но она тут же спрятала его за привычной ухмылкой. — Вот, — произнесла она, отводя взгляд. — Теперь не так больно, да? Можешь не благодарить. Я знаю, что я потрясающая. Просто запомни это где-нибудь в своей тёмной, загадочной душе. Я молчал. Просто смотрел на неё и молчал. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Руки всё ещё дрожали. Я не понимал, что со мной происходит. Не понимал, почему её близость так действует на меня. Не понимал, почему я не могу просто взять и отодвинуться, как делал всегда. «Что со мной? Что это за чувство? Почему я... почему мне...» — Что с Итадори? — спросил я, и мой голос прозвучал более хрипло, чем мне хотелось бы. Я пытался вернуть себе контроль, пытался спрятаться за привычной маской хладнокровия. — Как ты вернулась? Что случилось с Сукуной? Асая вздохнула, отставляя ватку и беря новую. — Ну, скажем так, ты довольно-таки много пропустил, Фушигуро, — произнесла она, смачивая новый диск. — С Сукуной... всё сложно. Очень сложно. — Что значит «сложно»? — я нахмурился. — Он всё ещё в теле Юджи? Или... — Дай мне закончить с твоим лицом, и я расскажу, — перебила она, снова поворачиваясь ко мне. — У тебя тут ещё пара порезов на подбородке. И на шее. Сиди смирно и не перебивай старших. Я хотел возразить — «старших»? Мы были примерно одного возраста, — но промолчал. Просто потому, что её пальцы снова коснулись моего лица, и я опять забыл все слова. Она закончила с лицом и опустилась ниже. Отодвинула край моей футболки, открывая плечо, где был глубокий порез и несколько синяков. Я вздрогнул — не от боли, а от неожиданности, — когда её холодные от лекарства пальцы коснулись кожи. — Тут тоже тебе неплохо приложило, — пробормотала она, разглядывая моё плечо сквозь ткань футболки. Её взгляд скользнул ниже, туда, где под тканью угадывались очертания синяков. — Снимай майку. ******************************************* Я замер. Буквально застыл, как каменное изваяние, и уставился на неё, не в силах поверить, что она только что сказала. В комнате вдруг стало тихо — так тихо, что я слышал собственное сердцебиение. Громкое. Слишком громкое. — Что? — выдохнул я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, горячий узел. — Нет. Нет, я не буду этого делать. Слова вырвались быстрее, чем я успел подумать. Быстрее, чем я успел осознать, почему эта просьба вызвала во мне такую бурную реакцию. Я просто знал, что не хочу. Не хочу, чтобы она видела. Не хочу, чтобы она смотрела. Не хочу быть перед ней... уязвимым. Асая закатила глаза с таким выражением, будто я был маленьким капризным ребёнком, который отказывается есть овощи. — О, ради всего святого, Фушигуро, — она скрестила руки на груди, всё ещё держа в одной ладони баночку с мазью. — Если ты думаешь, что я собираюсь любоваться твоим телом, то ты глубоко ошибаешься. У меня есть дела поважнее. Например, спасти твою шкуру от заражения. Так что давай, снимай майку, и хватит строить из себя недотрогу. — Я не строю из себя недотрогу, — процедил я, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Я просто... я не... — Что «не»? — она приподняла бровь, и в её глазах заплясали те самые искры сарказма, которые я так хорошо знал. — Не хочешь? Не можешь? Стесняешься? О, боже, Фушигуро Мегуми, великий маг теней, стесняется снять майку перед девушкой. Да это сенсация. Надо срочно рассказать Годзё. Он будет в восторге. Может, даже прослезится от гордости. — Асая, — произнёс я с угрозой в голосе. — Что — Асая? — она наклонила голову набок, изображая невинность. — Я просто хочу обработать твои раны. Это называется забота. Слышал когда-нибудь о таком? Нет? Не удивительно. Ты же у нас весь такой самодостаточный. Сам всё можешь. Сам справляешься. Только вот снять майку сам не можешь. Ирония. — Я могу снять майку! — возразил я, чувствуя, как раздражение смешивается с чем-то ещё. С чем-то, похожим на... стыд? Нет, не только. Что-то глубже. Что-то, что заставляло сердце биться быстрее, а ладони — потеть. — Тогда сними, — она пожала плечами. — В чём проблема? Я не кусаюсь. Ну, не сильно. И не без предупреждения. Обычно. — Ты невозможна. — О, ты повторяешься. Придумай что-нибудь новенькое. Например: «Асая, ты потрясающая, спасибо, что заботишься обо мне, я тебе очень благодарен, и ты лучшая». Ну, давай, попробуй. Я подожду. Я смотрел на неё. На эту девушку, которая стояла передо мной с баночкой мази в одной руке и с саркастической ухмылкой на лице. Которая вчера спасла мне жизнь. Которая сражалась с Королём Проклятий в одиночку. Которая сейчас, вместо того чтобы отдыхать и залечивать собственные раны, стояла здесь и спорила со мной из-за какой-то футболки. «Почему ты здесь? Почему ты заботишься обо мне? Почему ты вообще... почему ты смотришь на меня так?» — Хватит быть ребёнком, — добавила она с нажимом, заметив мою нерешительность. В её голосе появились стальные нотки. — Делай то, что тебе говорят, иначе я ничего не расскажу. Ни про Сукуну, ни про Юджи, ни про то, что вообще вчера произошло. Будешь сидеть тут и гадать. А я буду сидеть в своей комнате и пить чай. С печеньками. Вкусными. А ты — без печенек и без ответов. Вот теперь она играла грязно. Она знала, что мне нужно знать. Знала, что я не вынесу неизвестности. Знала, что я скорее сниму эту чёртову майку, чем останусь в неведении о судьбе Юджи. И она пользовалась этим. — Ты манипулятор, — процедил я, сжимая кулаки. — О, какое красивое слово, — она улыбнулась. — Не знала, что ты знаешь такие длинные слова. Молодец. А теперь — майку. Долой. Вперёд. Я жду. Я вздохнул — тяжело, обречённо, чувствуя себя загнанным в угол. Мой взгляд метался между её лицом и дверью, будто я всерьёз размышлял о побеге. Но бежать было некуда. Она стояла между мной и выходом. Она стояла между мной и ответами. Она стояла слишком близко, и от этого мой пульс зашкаливал. «Ладно. Просто сделай это. Быстро. Одно движение — и всё. Она даже не заметит. Она уже видела тебя раненым. Видела тебя слабым. Что такого в том, чтобы снять футболку? Ничего. Совсем ничего. Просто сделай это, Мегуми» Я зажмурился на секунду, собираясь с духом. А потом схватился за край футболки и одним резким движением стянул её через голову. Ткань задела свежие порезы, и я поморщился от боли, но не издал ни звука. Просто отбросил футболку в сторону и остался сидеть — полуголый, напряжённый, чувствующий себя абсолютно незащищённым. Прохлада комнаты коснулась обнажённой кожи, и я вздрогнул. Но холод был не снаружи — он шёл изнутри, из того самого места, где я прятал все свои страхи. Я не смотрел на неё. Просто не мог. Сидел, опустив голову, сжимая пальцами край кровати, и ждал. Ждал её вердикта. Ждал её взгляда. Ждал того, что она скажет или сделает. Асая молчала. Слишком долго. Я наконец поднял глаза — и увидел, что она замерла. Её рука, тянувшаяся к коробочке с мазью, застыла в воздухе. Её глаза — тёмные, широко распахнутые — бегали по моему телу. По плечам, покрытым синяками. По груди, где багровел огромный кровоподтёк. По рёбрам, перемотанным бинтами. По животу, где проступали мышцы, напряжённые от неловкости. Её взгляд скользил ниже — и я чувствовал каждый миллиметр этого взгляда, будто он прожигал кожу. В комнате повисла тишина. Густая, вязкая, наполненная чем-то, чего я не мог понять. «Что она видит? Что она думает? Она смотрит на меня и видит... что? Жалкого? Слабого? Никчёмного? Того, кто не смог защитить себя? Того, кто не смог защитить её?» Мысли крутились в голове, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Хотелось накрыться одеялом, исчезнуть, раствориться в тенях, стать невидимым. Всё что угодно, лишь бы она перестала так смотреть. Лишь бы она перестала видеть меня таким. Но она не отводила взгляд. Смотрела. Изучала. А потом — я заметил — она сглотнула. Кадык на её шее дрогнул. Её губы приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Её щёки чуть порозовели — или мне показалось? Я не знал. Я вообще ничего не знал в этот момент. Наконец она перевела взгляд на моё лицо. Наши глаза встретились — и время остановилось. Я видел в её глазах что-то, чего не ожидал. Не жалость. Не презрение. Что-то другое. Что-то, чему я не мог дать название. А потом она тряхнула головой, будто отгоняя наваждение, и усмехнулась — но усмешка вышла какой-то нервной, неровной. — Воу, — произнесла она, и её голос прозвучал чуть более хрипло, чем обычно. — Он тебя реально знатно отметелил. Серьёзно, кажется, у этого парня проблемы с гневом. Ему бы к психологу. Или в кружок по управлению эмоциями. Я могу дать визитку. Она шагнула ближе. Я напрягся, чувствуя её приближение каждой клеточкой тела. Она подошла почти вплотную — так близко, что я снова ощутил её запах, карамельный и тёплый, — и её пальцы коснулись моей ключицы. Прикосновение обожгло. Не в переносном смысле — в буквальном. Её пальцы были тёплыми, почти горячими на фоне моей прохладной кожи, и от этого контраста у меня перехватило дыхание. Она провела кончиками пальцев по ключице — туда, где начинался огромный синяк, — и двинулась ниже. К плечу. К груди. Её прикосновения были осторожными, изучающими, почти нежными. Она не давила на раны — просто скользила пальцами по коже, разглядывая повреждения. А я не мог дышать. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось с удвоенной скоростью, отдаваясь пульсацией в висках, в горле, в кончиках пальцев. Я вцепился руками в край кровати так сильно, что костяшки побелели. Каждая мышца в моём теле была напряжена до предела. Я чувствовал себя оголённым проводом под напряжением — одно неверное движение, и меня замкнёт. «Что она делает? Что со мной происходит? Почему её прикосновения... почему они...» Никто никогда не касался меня так. Никто. Я не позволял. Я всегда держал дистанцию, всегда выстраивал стены, всегда прятался в тенях. Прикосновения были чем-то чуждым, чем-то опасным, чем-то, чего я избегал любой ценой. Но сейчас... Сейчас её пальцы скользили по моей коже, оставляя за собой дорожку из мурашек и жара. И я не мог — не хотел — её остановить. Это было неправильно. Это было странно. Это пугало меня до чёртиков. Но одновременно с этим... мне нравилось. «Мне нравится? Нравится, когда она касается меня? Нравится чувствовать её пальцы на своей коже? Нравится быть так близко к ней?» Я не понимал. Абсолютно не понимал, что со мной происходит. Это чувство — тёплое, жгучее, разливающееся по венам, — было совершенно незнакомым. Оно не походило ни на что из того, что я испытывал раньше. Оно не было похоже на гнев. Не было похоже на страх. Не было похоже на боль. Это было что-то другое. Что-то, от чего внутри всё переворачивалось, а сердце билось так, будто готово было выпрыгнуть из груди. — Тут так много синяков и порезов, — пробормотала Асая, не отрывая взгляда от моей груди. Её голос звучал тихо, почти задумчиво. — Не представляю, как ты выжил. Серьёзно, Фушигуро, ты либо очень везучий, либо очень упрямый. Либо и то, и другое. Склоняюсь к третьему варианту. Ты просто слишком упрям, чтобы умереть. Она открыла баночку с мазью и зачерпнула немного пальцами. Мазь была густой, белой, с резким травяным запахом. Асая растёрла её между ладонями и снова потянулась ко мне — на этот раз обеими руками. Её ладони легли на мои плечи, и я вздрогнул от неожиданности. Она начала втирать мазь — медленно, аккуратно, круговыми движениями. Её пальцы скользили по коже, размазывая прохладную субстанцию, и от каждого её прикосновения по моему телу пробегала дрожь. — Расслабься, — произнесла она, заметив моё напряжение. — Ты весь как струна. Я не сделаю тебе больно. Ну, не специально. — Я расслаблен, — процедил я сквозь зубы, хотя это была очевидная ложь. — Ага, конечно, — она усмехнулась. — Расслаблен, как доска. Или как бревно. Или как... не знаю, что ещё такое же деревянное. В общем, ты понял. Её пальцы двинулись ниже — к груди, к рёбрам, к животу. Я смотрел на неё сверху вниз — она сидела на корточках передо мной, и её лицо было на уровне моей груди. Её дыхание касалось моей кожи — тёплое, частое, — и от этого по телу разбегались электрические разряды. Я чувствовал каждое её прикосновение. Каждое движение её пальцев. Каждое дуновение её дыхания. «Почему это так... почему мне так... горячо? Почему каждое её прикосновение будто огонь? Почему я не могу перестать смотреть на неё? Почему я не могу перестать думать о том, как близко она сейчас? Почему я... почему мне это нравится?» Я сжал зубы, пытаясь подавить дрожь. Пытаясь сохранить контроль. Но контроль ускользал от меня, как вода сквозь пальцы. Её руки на моём теле. Её дыхание на моей коже. Её запах, заполняющий всё вокруг. Это было слишком. Слишком близко. Слишком интимно. Слишком... правильно. — Знаешь, — произнесла Асая, не прерывая своего занятия, — ты, наверное, хочешь узнать, что случилось после того, как ты отключился. — Да, — выдохнул я, благодарный за возможность отвлечься от собственных ощущений. — Расскажи. Всё. С самого начала. — Ну... — она вздохнула, и её пальцы на мгновение замерли на моих рёбрах, — после того как ты отрубился, Сукуна, мягко говоря, был не в духе. Точнее, наоборот — он был в отличном настроении. Слишком отличном. Он смеялся, шутил, говорил всякие... кхм... странные вещи. И всё пытался меня убить. Но как-то... не всерьёз. Будто играл. Её пальцы снова пришли в движение, втирая мазь в синяк на моём боку. — Он странный, этот Сукуна. Очень странный. Он говорил, что я его забавляю. Что я «занимательная». Что у меня «острые зубки». — Она поморщилась. — И ещё кучу всякой чуши, которую я не хочу повторять. В общем, мы дрались. Долго. Очень долго. Я использовала резонанс, а потом... Она замолчала на секунду, и её пальцы дрогнули. ******************************************* — А потом случилось что-то странное, — продолжила она тише, и её пальцы, втирающие мазь в синяк на моём боку, на мгновение замерли. — Что-то, чего я сама до сих пор не понимаю. Я вспыхнула. В буквальном смысле. Огонь — настоящий, живой, жгучий — вырвался из меня и окружил, как щит. Я не знаю, откуда это взялось. Не знаю, как это работает. Но это обожгло его. Она замолчала, и я видел, как в её глазах мелькнула тень — отголосок пережитого страха, который она так старательно прятала за сарказмом. — Он замер, — произнесла она почти шёпотом. — Сукуна. Посмотрел на свои руки — а они горели. Изнутри. Красно-багровые пятна расползались по коже. И он... он не разозлился. Он улыбнулся. Сказал что-то про то, что я «интереснее, чем он думал». А потом просто исчез. Растворился. И на его месте остался Юджи. Она выдохнула и снова принялась втирать мазь — теперь её пальцы скользили по моим рёбрам, осторожно, методично, но я чувствовал, как они дрожат. — Я даже не поняла, как это произошло, — призналась она. — Мне удалось вернуть его. Юджи. Это было... сложно. Очень сложно. — Вернуть? — мой голос дрогнул. — Что ты сделала? Как? Я смотрел на неё, пытаясь осознать. Пытаясь поверить. Юджи. Живой. Возвращённый. Благодаря ей. Благодаря этой девушке, которая сейчас стояла передо мной, обрабатывая мои раны так, будто это было самым обычным делом в мире. Асая не ответила сразу. Она закончила с рёбрами и выпрямилась. Теперь она возвышалась надо мной — я всё ещё сидел на кровати, а она стояла вплотную, глядя на меня сверху вниз. И это осознание — что она стоит так близко, что она выше, что я снизу смотрю на неё, — вдруг ударило меня с новой силой. Я почувствовал напряжение. Острое, почти болезненное. Её бёдра были на уровне моих глаз. Я не хотел смотреть. Я отчаянно, изо всех сил пытался удержать взгляд на её лице. Но что-то — какой-то глупый, иррациональный, животный инстинкт — тянул мой взгляд вниз. И я поддался. Всего на секунду. На одно короткое, предательское мгновение. Мой взгляд опустился ниже её лица — к шее, к ключицам, выглядывающим из-под свободной футболки, — и ещё ниже. Туда, где из-под длинной чёрной ткани едва-едва выглядывала тёмно-синяя юбка. Короткая. Очень короткая. Гораздо короче, чем я думал раньше. Она доходила едва ли до середины бедра, а может, и выше — длинная футболка почти полностью скрывала её, и лишь когда Асая двигалась, ткань юбки показывалась на несколько сантиметров. И сейчас, когда она стояла так близко, когда она возвышалась надо мной, я видел эти сантиметры слишком отчётливо. Видел край юбки на её бёдрах. Видел её ноги — длинные, стройные, с парой свежих царапин на коленях. Видел то, чего, наверное, не должен был видеть. Я сглотнул. Резко. Громко. Мой кадык дрогнул, и я почувствовал, как к щекам приливает жар. «Что я делаю? Что я, чёрт возьми, делаю?! Я пялюсь на неё. Пялюсь на её ноги. На её юбку. Как какой-то... как какой-то извращенец. Прекрати. Прекрати сейчас же. Отведи взгляд. Смотри ей в глаза. Смотри куда угодно, только не...» Я резко поднял глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда. Надеялся, что она не заметила. Молился, чтобы она не заметила. Но она заметила. Я увидел это по тому, как дрогнули её губы — едва заметно, но достаточно, чтобы я понял: она всё видела. Однако она ничего не сказала. Просто продолжила, будто ничего не произошло. И это молчание было хуже любых насмешек. «Она видела. Она точно видела. И ничего не сказала. Почему? Почему она просто... почему?» Мысли метались в голове, сталкиваясь друг с другом. Мне было стыдно. Неловко. Неприятно. Но где-то глубоко внутри, в самой тёмной глубине, куда я боялся заглядывать, пульсировало что-то ещё. Что-то, что мне... понравилось. Понравилось смотреть на неё. Понравилось видеть её такой — домашней, расслабленной, настоящей. Понравилось то, как чёрная футболка свисает с её плеча. Понравилось то, как короткая юбка выглядывает из-под неё. Понравились её ноги, её ключицы, её распущенные волосы, её запах — карамель и лекарство. «Что со мной? Почему я думаю об этом? Почему я... почему я замечаю это? Почему она вдруг стала... почему она кажется мне... красивой?» Это слово ударило меня, как молния. Красивая. Я никогда не думал о ней так. Никогда не позволял себе думать о ней так. Она была просто Асаей — раздражающей, шумной, доставучей девчонкой, которая вечно лезла в мои дела. Но сейчас... Сейчас её лицо было совсем близко. Её тёмные глаза смотрели на меня с какой-то странной смесью усталости, нежности и чего-то ещё — чего-то, чему я не мог дать название. Её волосы спадали на плечи мягкими волнами. На щеке, прямо возле губ, виднелась крошечная царапина. И эта царапина делала её лицо не грубее, а живее. Настоящее. Реальнее. «Она красивая. Действительно красивая. Как я не замечал этого раньше? Или замечал, но не хотел признавать? Или... что со мной? Почему моё сердце так бьётся? Почему мне так... жарко?» — Мне удалось достучаться до Юджи, — произнесла она, возвращая меня к реальности. Её голос звучал спокойно, даже буднично, но я слышал в нём нотки усталости. — Это было сложно. Возможно, пару раз мне за это прилетело. Но мне удалось. Мне удалось вернуть ему контроль над телом. — В смысле? — я замер, снова глядя ей в глаза. — Как? Что ты сделала? Она усмехнулась — на этот раз без сарказма. Скорее, с горечью. — Ну, мы с ним, так скажем, довольно-таки мило поговорили, — она пожала плечами, но я видел, как дрогнули её пальцы. — Через боль. Через слёзы. Через множество ударов, которые мне прилетели, пока я пыталась до него достучаться. Это случилось... это случилось на мгновение. Всего на мгновение. Но этого хватило. Юджи на секунду взял контроль — и этого оказалось достаточно. Сукуна отступил. Исчез. Спрятался. А Юджи остался. Она замолчала, глядя куда-то в сторону. В её глазах блеснуло что-то влажное — может быть, слёзы, может быть, просто отблеск света. Я молчал. Просто смотрел на неё. На эту девушку, которая спасла меня. Которая спасла Юджи. Которая стояла передо мной, возвышаясь надо мной, и выглядела при этом не как герой — как уставшая, израненная, но несломленная девчонка, которая пахла карамелью и лекарством. Она была близко. Слишком близко. Я чувствовал тепло её тела — она стояла вплотную ко мне, и её бёдра почти касались моих коленей. Я чувствовал её запах. Чувствовал её дыхание. Видел каждую деталь её лица. И от ...этой близости, от этого тепла, от её запаха у меня кружилась голова. Я не понимал, что со мной происходит. Не понимал, почему моё сердце колотится так, будто я всё ещё в бою. Не понимал, почему мне одновременно хочется, чтобы она отошла — и чтобы никогда не отходила. Асая вдруг опустила взгляд. Её глаза скользнули по моему телу — по плечам, по груди, по животу — и остановились на глубоком порезе, который тянулся от рёбер к пупку. Рваная, воспалённая рана, которая пульсировала болью при каждом вдохе. Я почти забыл о ней — слишком много всего болело одновременно, — но сейчас, под её пристальным взглядом, я снова почувствовал её. Почувствовал, как саднит кожа, как тянет края раны, как что-то влажное — может быть, кровь, может быть, сукровица — сочится из-под запёкшейся корки. — Вот эта, — прошептала Асая, и её голос дрогнул. — Она... она хуже всего. Почему ты молчал? Почему ты всегда молчишь, Фушигуро? — Я не... — начал я, но осёкся. Потому что она была права. Я всегда молчал. Всегда прятал боль. Всегда скрывал слабость. Это было моей природой — тени не кричат, тени не жалуются, тени просто есть. Но сейчас, под её взглядом, полным тревоги и чего-то ещё, я чувствовал себя... неправильно. Будто моё молчание было не силой, а слабостью. Будто я должен был сказать ей. Должен был позволить ей помочь. Она снова опустилась на корточки передо мной. Её лицо оказалось на уровне моего живота, и от этой картины у меня перехватило дыхание. Она была так близко, что я чувствовал её дыхание на своей коже — тёплое, частое, чуть неровное. Её пальцы уже держали новую ватку, пропитанную антисептиком. — Будет очень больно, — предупредила она, поднимая на меня глаза. В них стояла влага — неужели слёзы? Из-за меня? — Пожалуйста, потерпи. Я постараюсь быстро. Очень быстро. — Делай, — выдохнул я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Она прижала ватку к ране. Мир исчез. Осталась только боль — ослепительная, всепоглощающая, разрывающая. Антисептик проник в открытую плоть, и я почувствовал, как каждая клеточка закричала. Это было хуже, чем до этого. Гораздо хуже. Порез был глубоким, и жидкость достигла самых чувствительных слоёв. Я зажмурился так сильно, что перед глазами заплясали багровые круги. Из горла вырвался сдавленный, низкий стон — я не смог его сдержать. Мышцы на животе напряглись, пресс стал каменным, и я почувствовал, как по телу пробежала судорога. «Терпи. Терпи. Не смей кричать. Не смей показывать слабость. Она смотрит. Она здесь. Не смей...» — Прости, прости, прости, — зашептала Асая, и её голос дрожал. — Я знаю, что больно. Я знаю. Пожалуйста, потерпи ещё немного. Я почти закончила. Ты молодец. Ты справляешься. Ты такой сильный. Такой упрямый. Такой... Она говорила без остановки, и её слова сливались в один непрерывный поток. Она не просто обрабатывала рану — она пыталась отвлечь меня, поддержать, успокоить. И это работало. Её голос — пусть дрожащий, пусть встревоженный — был как якорь, который держал меня в сознании. Я сосредоточился на нём. На её дыхании. На её пальцах, которые двигались по моей коже. Она обрабатывала рану тщательно, методично, но при этом удивительно нежно. Сначала антисептик на ватке — резкий, жгучий, заставляющий меня сжиматься. Потом — что-то белое, пенящееся. Пена зашипела на коже, и я почувствовал, как она пузырится, очищая рану от грязи и бактерий. Это было странное ощущение — холодное и горячее одновременно, щекочущее и болезненное. — Это чтобы обеззаразить, — пояснила она, вытирая остатки пены чистой салфеткой. — Шоко сказала, что это обязательно. Без этого никак. А потом она взяла другую баночку. Эта была меньше, из тёмного стекла, с плотной крышкой. Асая открутила её, и по комнате поплыл новый запах — травяной, густой, с нотками мёда и чего-то смолистого. Она зачерпнула немного пальцами — мазь была густой, золотистой, плотной, — и начала наносить на края раны. — Это заживляющее, — произнесла она тихо, не отрывая взгляда от своей работы. — Должно помочь. Очень сильное. Шоко сама его делала. Сказала, что через пару дней даже шрама не останется. Она втирала мазь круговыми движениями — медленно, осторожно, будто боялась сделать больно. Её пальцы скользили по краям раны, по воспалённой коже, по здоровой плоти вокруг. И странное дело — боль постепенно отступала. Мазь холодила, успокаивала, снимала жжение. Но одновременно с этим я чувствовал, как внутри разгорается другой жар — не от боли, не от лекарства, а от её прикосновений. От её пальцев на моём животе. От её дыхания на моей коже. От того, как она сидит передо мной — на корточках, с распущенными волосами, в этой короткой юбке, которая едва выглядывает из-под футболки. «Она слишком близко. Слишком. Её пальцы... её дыхание... почему это так... почему мне так... почему я не могу перестать смотреть на неё?» Я смотрел на неё сверху вниз. На то, как она хмурится, сосредоточенно втирая мазь. На то, как её губы шевелятся — она что-то бормотала себе под нос. На то, как прядь волос упала ей на лицо и как она сдула её в сторону, не отрываясь от своего занятия. На то, как её пальцы двигаются по моему телу — осторожно, почти ласково, задерживаясь на каждой ране, на каждом синяке. И я вдруг понял, что не могу отвести взгляд. Не могу. Она была... она была красивой. Даже такой — уставшей, с синяками и царапинами, с тёмными кругами под глазами. Может быть, особенно такой. Потому что сейчас она была настоящей. Потому что она была здесь, со мной, и заботилась обо мне, хотя никто её об этом не просил. «Почему она заботится? Почему она делает это? Она могла бы отдыхать в своей комнате, залечивать собственные раны. Но она здесь. Со мной. Обрабатывает мои порезы, втирает мазь, говорит какие-то глупости, чтобы меня отвлечь. Почему? Что я для неё значу? И почему... почему это так важно для меня?» — Вот, — произнесла она, закончив с последней раной. — Готово. Теперь будешь жить. Наверное. Если не сделаешь какую-нибудь глупость и не полезешь снова драться с Королём Проклятий. Хотя зная тебя... Она подняла на меня глаза и улыбнулась. Устало, но тепло. И от этой улыбки у меня внутри что-то перевернулось. Что-то, чему я не мог дать название. Что-то, что пульсировало в груди, тёплое и странное. Что-то, что я боялся назвать, но что уже невозможно было игнорировать. ********************************************* Я смотрел на неё. На то, как она убирала баночки в коробочку, как её пальцы двигались — всё ещё немного дрожащие. На то, как она стояла ко мне спиной, и её распущенные волосы закрывали плечи. В комнате было тихо. Слишком тихо. Только её дыхание — неровное, прерывистое — нарушало эту тишину. — Асая, — произнёс я, и мой голос прозвучал глухо. — Ты сказала, что с Итадори все хорошо , чтобы вернула его.С ним всё будет в порядке. Это правда? Она замерла. Её рука, тянувшаяся к очередной баночке, остановилась в воздухе. Плечи напряглись. Спина выпрямилась — слишком резко, слишком неестественно. Она не оборачивалась. Просто стояла, замерев, будто мои слова превратили её в каменное изваяние. Тишина затянулась. Густая, вязкая, наполненная чем-то, чего я не мог понять. Секунда. Две. Три. Она не отвечала. И это молчание было страшнее любого ответа. А потом я услышал это. Тихий, едва различимый звук. Короткий, сдавленный всхлип, который она попыталась спрятать, но не смогла. Он вырвался из её горла помимо воли — тихий, надломленный, полный такой боли, что у меня внутри всё похолодело. «Что... что это? Она плачет? Почему она плачет? Что случилось?» Я не понимал. Совершенно не понимал. Только что она улыбалась. Только что она шутила, обрабатывала мои раны, рассказывала о победе. Только что она говорила, что Юджи жив, что он спит в своей комнате, что всё будет хорошо. А теперь... теперь она стояла ко мне спиной, и её плечи дрожали, и этот тихий, сдавленный всхлип всё ещё звенел в моих ушах. — Хомура? — мой голос дрогнул. Я сам не узнал его. Она не ответила. Только плечи затряслись сильнее. Она прижала руку ко рту, пытаясь заглушить рыдания, но я всё равно слышал их — тихие, отчаянные, разрывающие тишину. И тогда я встал. Боль пронзила тело — рёбра, бок, плечи, — но я не обратил на неё внимания. Я просто не мог сидеть. Не мог смотреть на то, как она плачет, и ничего не делать. Я схватил её за плечи — резко, может быть, слишком резко — и развернул к себе. — Асая! — мой голос прозвучал громче, чем я хотел. — Что, чёрт возьми, случилось?! Она подняла на меня глаза. И я замер. Её глаза были полны слёз. Не просто влажные — полные. Слёзы стояли в них, дрожали на ресницах, готовые сорваться в любой момент. Но она не плакала. Не давала им упасть. Она сдерживала их из последних сил, сжимая губы, стискивая зубы, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие контроля. И это было ещё страшнее, чем если бы она рыдала в голос. «Что... что случилось? Что могло довести её до такого? Она же... она же сильная. Она никогда не плачет. Никогда. Даже после боя с Сукуной. Даже после того, как он пытал её в своей тюрьме. Даже когда она стояла между мной и смертью. Она никогда не плачет. Почему сейчас? Что произошло?» — Прости меня, — прошептала она, и её голос сорвался. Губы дрожали, подбородок трясся. — Прости меня, пожалуйста. Я... я пыталась. Честно пыталась сделать всё, что могла. Я правда пыталась. Но чёрт возьми... чёрт возьми, я не смогла! Её голос сорвался на крик — отчаянный, полный боли и вины. Она смотрела на меня своими заплаканными глазами, и в них было столько страдания, столько самобичевания, столько отчаяния, что у меня перехватило дыхание. — Что там было, Асая? — произнёс я, и мой голос прозвучал глухо, напряжённо. Я всё ещё держал её за плечи, чувствуя, как она дрожит под моими пальцами. — Ты можешь мне сказать или нет? Что случилось? Она зажмурилась. Слёзы наконец сорвались с ресниц и покатились по щекам — две дорожки на бледной коже. Она пыталась сдержать их, но они всё равно текли. Медленно. Беззвучно. Как дождь, который невозможно остановить. — Я смогла вернуть Юджи, — прошептала она, и её голос был таким тихим, что я едва слышал его. — Но это было зря. Зря я сделала это. Зря пыталась. Зря надеялась. — В смысле? — я сжал её плечи сильнее, заставляя смотреть на меня. — Я не понимаю, о чём ты говоришь, чёрт возьми! Асая, просто скажи мне! Что случилось? Она открыла глаза. Подняла их на меня — заплаканные, красные, полные такого горя, что у меня сердце остановилось. Её губы дрогнули. Она попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле. А потом она выдохнула — сдавленно, надломленно, — и произнесла: — Он умер, Фушигуро. Чёрт возьми, он умер из-за меня. Мир остановился.Я вспомнил. Сукуна вырвал сердце себе. Я застыл. Буквально застыл, превратившись в ледяную статую. Её слова ударили меня, как кулак Сукуны — сокрушительно, безжалостно, в самое сердце. Они прозвучали в моей голове снова и снова, отражаясь эхом, отскакивая от стенок сознания. «Он умер. Он умер. Юджи умер. Из-за неё. Нет. Нет, этого не может быть. Она только что сказала, что он жив. Она сказала, что он спит в своей комнате. Она сказала, что с ним всё будет в порядке. Почему... почему сейчас...» — Что? — выдохнул я. Всего одно слово. Но в нём было всё — недоверие, шок, страх, боль. — Что ты сказала? — У него не было сердца, Фушигуро, — прошептала она, и её голос сорвался окончательно. Слёзы текли по щекам уже без остановки, капали на её футболку, на мои руки, на пол. — Чёрт возьми, Сукуна вырвал ему сердце. Ещё тогда. Собственноручно. И он был прав — он говорил мне это, смеялся мне в лицо, — что Юджи без него не выживет. Что даже если я верну ему контроль, это ничего не изменит. А я не поверила. Я думала, что смогу. Думала, что если он вернётся в своё тело, то всё наладится. Но... Она всхлипнула, прижимая ладонь ко рту, пытаясь сдержать рыдания. — Но его сердце остановилось. Он просто... он просто перестал дышать. Шоко пыталась реанимировать его, пыталась использовать технику, но... но ничего не помогло. Без сердца он не мог жить. Не мог. И я... я не смогла ничего сделать. Я просто стояла и смотрела, как он уходит. Как его глаза закрываются. Как его рука, которую я держала, становится холодной. Она замолчала, глотая слёзы. Её ноги подкосились, и она начала оседать вниз. Я подхватил её — инстинктивно, не думая, — и прижал к себе. Чувствовал, как она дрожит, как рыдания сотрясают её тело, как её слёзы пропитывают мою кожу. А я стоял. Просто стоял. Держал её в руках и не мог пошевелиться. Итадори. Я знал его недолго. Но за эти несколько недель он успел перевернуть всё, что я знал о мире. Он ворвался в мою жизнь, как ураган — шумный, улыбчивый, безбашенный, дерзский и беспечный. Я смотрел в заплаканные глаза Асаи — и не видел их. Смотрел сквозь неё, сквозь стены, сквозь реальность. Перед моими глазами стояло его лицо. Его улыбка — широкая, искренняя, немного глупая. Его голос, который всегда звучал громче, чем нужно. Его смех, который разносился по всей школе. Он был... он был хорошим человеком. Лучшим из нас. И теперь его нет. Внутри что-то сжалось. Что-то холодное, тёмное, тяжёлое. Это не было похоже на боль от ран — те были физическими, конкретными, понятными. Это было другое. Это была пустота. Огромная, чёрная, всепоглощающая пустота, которая росла в груди, захватывая всё вокруг. Она была холодной — холоднее, чем любая тень, которую я когда-либо создавал. Холоднее, чем сама смерть. Я прижимал Асаю к себе и чувствовал, как она плачет. Чувствовал, как её слёзы катятся по моей груди. Чувствовал, как её пальцы вцепились в мои плечи, будто она боялась, что я исчезну тоже. И я понимал её. Понимал это чувство. Потому что сам боялся того же. «Она винит себя. Она думает, что это её вина. Что она недостаточно старалась. Что она могла сделать больше. Но это не так. Она сделала невозможное. Она сражалась с Королём Проклятий в одиночку. Она вернула Юджи контроль над телом. Она подарила ему ещё минуту жизни — минуту, которую он провёл как Юджи, а не как сосуд для Сукуны. Но этого недостаточно. Этого никогда не будет достаточно. Потому что мы всегда хотим большего. Всегда хотим, чтобы те, кого мы любим, оставались с нами навсегда» — Это не твоя вина, — произнёс я. Мой голос прозвучал глухо, надтреснуто, но твёрдо. — Ты сделала всё, что могла. Ты сделала больше, чем кто-либо другой. Ты вернула его. Подарила ему шанс. То, что этого оказалось недостаточно — не твоя вина. — Но я... — начала она, поднимая на меня заплаканные глаза. — Нет, — перебил я. — Не смей винить себя. Ты слышишь меня? Не смей. Сукуна вырвал ему сердце. Сукуна. Не ты. Ты пыталась спасти его. Ты сражалась за него. Ты рисковала своей жизнью ради него. Мой голос сорвался. Я замолчал, чувствуя, как горло сжимает спазм. Чувствуя, как что-то горячее и солёное подступает к глазам. Я не плакал. Не мог. Не умел. Но внутри всё кричало. Асая смотрела на меня — заплаканная, дрожащая, с красными от слёз глазами. А потом она вдруг обняла меня. Крепко. Отчаянно. Будто я был единственным, что ещё держало её на этом свете. И я обнял её в ответ. Просто стоял и держал её, чувствуя, как наши сердца бьются в унисон — два разбитых сердца, пытающихся найти утешение друг в друге. Юджи умер. И часть меня умерла вместе с ним. Но Асая была здесь. Живая. Настоящая. И я должен был держаться.