Там, где мое пламя касается твоей тени

❗от лица Асаи❗ Я ушла. Просто высвободилась из его рук и ушла, пробормотав что-то невнятное про усталость и отдых. Дверь закрылась за моей спиной с тихим щелчком, и я осталась в коридоре одна. Совершенно одна. Только тишина, тусклый свет ламп и эхо моих собственных шагов. «Почему я ушла? Почему я просто... сбежала?» Я не знала ответа. Знала только, что ещё минута в его объятиях — и я бы разревелась. По-настоящему. В голос. Как маленькая девочка, которая разбила коленку и бежит к маме. А этого нельзя было допустить. Не перед ним. Не перед Фушигуро. Я шла по коридору, сама не зная куда. Ноги несли меня вперёд, а мысли всё ещё были там — в его комнате. Я чувствовала его руки на своих плечах. Чувствовала тепло его тела — он был горячий, живой, настоящий. Чувствовала его дыхание на своих волосах. Он держал меня так крепко, будто боялся, что я исчезну. Будто я была чем-то ценным. Будто ему было не всё равно. И от этого было только больнее. «Фушигуро... кто бы мог подумать. Зануда Фушигуро, который вечно хмурится, вечно молчит, вечно отталкивает всех подальше. А он... он умеет быть таким. Тёплым. Настоящим. Он пытался утешить меня. Пытался сказать, что это не моя вина. И мне... мне было так хорошо и уютно с ним. Так странно говорить это про Фушигуро. Про того, кто меня вечно бесил. Про того, кто называл меня раздражающей. Про того, кто никогда не улыбался в ответ на мои шутки» Я остановилась на мгновение, прислонившись спиной к холодной стене. Закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Потом ещё один. Слёзы всё ещё подступали к глазам, жгли веки, просились наружу. Но я не могла позволить им пролиться. Не здесь. Не сейчас. «Юджи... я пыталась. Я правда пыталась. Но этого было недостаточно. И теперь его нет. А Фушигуро... он держал меня так, будто я была единственным, что ещё держало его на этом свете. И я... я не знаю, что чувствую. Всё смешалось. Горе. Вина. Усталость. И это странное, непонятное тепло, которое разливается внутри, когда я думаю о нём» Я открыла глаза и снова пошла вперёд. Нужно было найти место. Нужно было выпустить пар. Нужно было ударить что-нибудь — грушу, стену, что угодно, — чтобы эта боль внутри нашла выход. Тренировочный зал. Да. Я пойду туда. Разнесу пару манекенов. Выпущу эмоции. Это всегда помогало. Я свернула за угол — и едва не врезалась в Нобару. — Оу! — она отшатнулась, взмахивая руками. — Хомура? И ты тут? Я замерла, оглядывая её. Нобара выглядела... бодро. Несмотря ни на что. На её скуле красовался свежий синяк — тёмно-фиолетовый, переходящий в желтизну по краям. На подбородке — тонкая царапина, уже обработанная, но всё ещё заметная. Костяшки пальцев были сбиты — видимо, она тоже участвовала в стычках, пока я была занята Сукуной. Но несмотря на всё это, она стояла прямо, уверенно, и в её глазах горел тот самый огонёк, который я так хорошо знала. Нобара Кугисаки всегда выглядела так, будто готова была врезать любому, кто встанет у неё на пути. Даже после боя. Даже после всего. Но сейчас её взгляд был не боевым. Он был... встревоженным. Она оглядела меня с ног до головы — мои опухшие глаза, красный нос, дрожащие губы, — и её брови поползли вверх. — Ты в порядке? — спросила она, и в её голосе прозвучало искреннее беспокойство. — Выглядишь... не очень, если честно. Я попыталась собраться. Выпрямила спину. Расправила плечи. Сделала лицо — спокойное, твёрдое, без следов слёз. Получилось не очень. — Да, думаю, ладно, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Без запинок. Без нервов. Слова давались с трудом. — Всё нормально. Просто устала. — Ага, конечно, — Нобара скептически приподняла бровь. — «Просто устала». С опухшими глазами и красным носом. Знаешь, я, конечно, не Шерлок, но что-то мне подсказывает, что ты врёшь. Она скрестила руки на груди и прислонилась плечом к стене, всем своим видом показывая, что не уйдёт, пока не получит ответы. Я вздохнула. — Слушай, — начала Нобара, и её голос стал серьёзнее, — я тут краем уха слышала... говорят разное. Говорят, ты сражалась с Сукуной. Один на один. И... говорят, ты победила. Это правда? Я замерла. Победила? Они так думают? Что я победила? Я горько усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное. Что-то, похожее на злость пополам с отчаянием. — Победила? — переспросила я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела. — Ты думаешь, это победа? Такой ценой? Нобара моргнула, явно не ожидая такой реакции. — Я не побеждала, — продолжила я, и слова полились сами собой, горькие, тяжёлые, пропитанные болью. — Я просто хотела вернуть Юджи. Просто хотела, чтобы он жил. Я не думала о победе. Не думала о Сукуне. Я думала только о нём. О том, как достучаться до него. Как вернуть ему контроль. Как дать ему шанс. И я... я сделала это. Я правда сделала это, Нобара. Я вернула его. Мой голос дрогнул. Слёзы снова подступили к глазам, жгучие, невыносимые. — А теперь... теперь его нет. Итадори мёртв. Понимаешь? Мёртв. Потому что у него не было сердца. Сукуна вырвал его, и я ничего не смогла сделать. Ничего. Так что нет, Нобара, я не побеждала. И эта... эта цена — не победа. Это поражение. Самое страшное поражение в моей жизни. Нобара молчала. Просто стояла и смотрела на меня, и в её глазах — в этих боевых, огненных глазах, которые никогда не показывали слабости, — мелькнуло что-то, похожее на боль. На понимание. На сочувствие. — Асая... — начала она, но я перебила. — Извини, — произнесла я, отводя взгляд. — Я правда не в настроении для разговоров. Мне нужно отдохнуть. И да... — я замялась на секунду, — присмотри за Фушигуро, ладно? Он будет отнекиваться и беситься, но просто проследи, чтобы он сильно не напрягался. У него там раны, и он вообще... он за собой не следит. Сам не свой. Нобара моргнула, явно заметив что-то в моём голосе. Но ничего не сказала — только кивнула. — Ладно, — произнесла она тихо. — Присмотрю за твоим занудой. Но ты тоже не пропадай, Хомура. Если захочешь поговорить — я здесь. И... — она сделала паузу, глядя мне прямо в глаза, — то, что случилось с Юджи, — это не твоя вина. Ты слышишь? Не твоя. Ты сделала больше, чем кто-либо мог бы. Больше, чем я. Больше, чем Фушигуро. Ты сражалась с Королём Проклятий в одиночку и вернула Итадори его тело. То, что этого оказалось недостаточно... это не твоя вина. Это вина Сукуны. И только его. Я не ответила. Просто кивнула, не в силах говорить. Потому что если бы я открыла рот — я бы снова разревелась. А этого нельзя было допустить. Не сейчас. Не перед Нобарой. Я развернулась и пошла прочь. Шаги отдавались эхом в пустом коридоре. Я шла в тренировочный зал — единственное место, где можно было выпустить пар без лишних глаз. Где можно было кричать, бить, ломать. Где можно было не думать. Но не дошла. Телефон завибрировал в кармане юбки — резко, неожиданно, — и я вздрогнула. Остановилась. Достала его. На экране высветилось имя, от которого у меня внутри всё сжалось. Мама. Я замерла, глядя на экран. Три недели. Три недели я не видела её. Три недели не звонила, не писала, не давала о себе знать. Потому что это было опасно. Потому что рядом со мной всегда были проклятия. Потому что те, кто был мне дорог, могли пострадать. Я держала дистанцию. Держала их подальше. Но сейчас... Сейчас я безумно скучала. Палец дрогнул и нажал на кнопку ответа. — Да, мам, привет! Да, я тут! — мой голос прозвучал громче, чем нужно, веселее, чем я чувствовала. Я пыталась улыбнуться, хотя губы дрожали. — Асая? — в трубке раздался взволнованный, родной, такой знакомый голос. — Асая, детка, это ты? Где ты пропадаешь? Я уже три недели не могу до тебя дозвониться! Я себе места не нахожу! Ты в порядке? Почему не звонила? У тебя всё хорошо? Ты ешь нормально? Ты не ранена? Вопросы сыпались один за другим, и каждый из них отзывался в сердце острой, щемящей болью. Мама волновалась. Мама всегда волновалась. Даже когда я была маленькой, даже когда я просто задерживалась в школе на полчаса. А теперь... теперь я пропала на три недели. Три недели тишины. Три недели неизвестности. Она, наверное, с ума сходила. — Мам, мам, тише, — я попыталась выдавить смех, но он застрял в горле, будто кость. — Всё хорошо. Я просто... была занята. Очень много тренировок. Миссии. Ты же понимаешь. Ложь слетала с губ стремительно и безжалостно, как удар хлыста. Я врала ей прямо, нагло, даже не краснея — наверное, потому что она не видела моего лица сейчас. А может, потому что я уже привыкла. Эта мысль обожгла сильнее любой раны. Привыкла. Привыкла обманывать самого родного человека. «Если бы она только знала правду... Если бы я могла рассказать ей всё без утайки...» «Мама не помнит. Не помнит того ужаса. Не помнит, как я дрожала, пока тварь тянула ко мне свои лапы. Не помнит слов Годжё, сказанных мне потом, наедине: "У тебя редкий дар, Асая. Из тебя выйдет толк. Но родным знать не обязательно. Так будет безопаснее для них". И я кивнула. Согласилась, потому что выбора не было. Потому что это действительно был единственный способ их сберечь. Уберечь от правды, которая могла их уничтожить» — Ну, расскажи хоть что-нибудь! — голос мамы выдернул меня обратно в реальность. — Как твои занятия? Тебе интересно? Ты кушаешь вовремя? Спишь достаточно? Ты же знаешь, я себе места не нахожу, когда ты не звонишь. Всё думаю — как она там, моя девочка? Не голодная? Не заболела? Ты же вечно увлекаешься, забываешь обо всём на свете, особенно когда рисуешь. Помню, в детстве ты могла до рассвета с альбомом просидеть, и никакие уговоры не помогали. Я заходила, отбирала карандаши, а ты дулась на меня целый час. Говорила: «Мамочка, ну пожалуйста, ещё чуточку! Я должна закончить небо! У меня там облака не получились!» Я зажмурилась до цветных кругов под веками. Господи, я ведь действительно помнила это. Помнила тот самый альбом — потрёпанный, в твёрдой обложке, с пятнами краски на уголках. Помнила свой стол у окна. Помнила маму в стареньком халате, её тёплые ладони на моих плечах, её улыбку, её слова: «У тебя настоящий талант, Асая. Ты станешь великой художницей. Я в это верю». Художница. Живописец. Музыкант. Кто угодно, кто созидает, а не разрушает. Я обожала краски — их запах, их текстуру, то, как они смешиваются на палитре, превращаясь в совершенно новый оттенок. Обожала звук пианино, даже нашего, старенького, с залипающими клавишами. Это был мой мир. Мой подлинный, светлый мир, где не было места чудовищам. Где существовали только холст, кисти и мелодии. «А теперь... теперь я здесь. В школе магии. Мои руки, которые мама так хвалила за рисунки, ещё вчера обжигали Короля Проклятий. Мои пальцы, которые должны были держать кисть, сжимали оружие. Моё сердце, которое должно было трепетать от красоты заката, сейчас разрывается от боли потери. И вместо правды я подсовываю маме очередную выдумку. Мерзкую, сладкую ложь» — Ой, мам, всё просто великолепно! — я почти кричала в трубку, стараясь перекрыть дрожь в собственном голосе. Каждое слово было точно кусок битого стекла, который я заставляла себя проглотить. — Преподаватели потрясающие. Сейчас мы как раз изучаем анатомию — кисти рук, стопы, пропорции лица. Ты же помнишь, я всегда мечтала научиться рисовать людей по-настоящему, а не просто схематично? Вот теперь осваиваю. Это безумно сложно, но так увлекательно! Я просто в восторге. Я буквально видела ту жизнь, которую описывала. Светлый кабинет, залитый солнцем. Мольберт. Запах масляных красок и растворителя. Гул голосов других студентов. Преподаватель, который хвалит мой эскиз. Я возвращаюсь вечером в уютную квартиру, завариваю чай, сажусь к окну и делаю наброски в скетчбуке. Никаких проклятий. Никаких смертей. Никакого страха. Но реальность была иной. Вместо кабинета — пропахший кровью тренировочный зал. Вместо красок — моя собственная кровь на сером асфальте. Вместо набросков — схемы боя, которые я прокручиваю в голове перед сном. Вместо дома — казённая комната, где пахнет бинтами и антисептиком. — Ох, как же я рада за тебя, доченька! — мама буквально засияла в трубке, и от этого сияния мне хотелось провалиться сквозь землю. — Ты всегда была такой талантливой! Я всем соседкам твои работы показываю. Помнишь тот рисунок — закат над морем? Он у меня в рамочке, на самом видном месте. Все спрашивают: «Неужели это ваша дочка нарисовала?» А я им с гордостью: «Да, моя. И она теперь в университете, на художника учится!» Я так тобой горжусь, Асая. Ты даже не представляешь. Гордится. Она гордится мной. Гордится тем, чего никогда не существовало. Гордится иллюзией, которую мы с Годжё для неё создали. Я впилась зубами в собственную губу, ощутив металлический привкус. Глаза щипало, в носу предательски защипало, но я стиснула все мышцы лица, не позволяя себе проронить ни слезинки. Если я дам слабину сейчас — она мгновенно всё поймёт. Она почувствует. Начнёт допытываться. И тогда вся наша конструкция рухнет. «Прости меня, мамочка. Прости за всё. За то, что я не та дочь, которую ты представляешь. За то, что я не звоню неделями. За то, что не могу рассказать тебе правду. За то, что вместо картин создаю разрушения. Я хотела рисовать рассветы и закаты, а вместо этого вижу их только из окна госпиталя. Но я не могу иначе. Не могу. Потому что если я перестану — погибнут другие. Такие же, как ты и папа. И я должна. Должна их защитить. Даже ценой собственной совести» — Спасибо, мамуль, — прошептала я, чувствуя, как голос предательски срывается. Я прижала трубку к самому уху, будто пытаясь через расстояние ощутить её тепло. — Я очень стараюсь. Честное слово, очень. — Только, пожалуйста, не переутомляйся, ладно? — в её интонации прорезались строгие, заботливые нотки. — Я ведь знаю твой характер — тебе всегда надо быть лучшей, всё доводить до идеала. Но жизнь, Асая, она не только из учёбы состоит. Отдых тоже нужен. Ты гуляешь хоть иногда? Может, с друзьями куда-нибудь выбираетесь? У тебя там вообще подруги появились? Или ты опять всё одна да одна, как привыкла? Друзья. Это слово резануло по живому. Юджи был моим другом. Он мёртв. Фушигуро — кто он мне? Мы даже не друзья в привычном смысле, мы... что-то другое. Нобара — возможно. Но разве то, что происходит между нами, можно назвать нормальной дружбой? Мы не ходим вместе по магазинам, не сплетничаем о мальчиках, не жалуемся на преподавателей. Мы выживаем. Сражаемся. Теряем близких. И это навсегда меняет всё. — Есть, мам, конечно, — произнесла я очередную ложь. — Хорошие ребята. Мы вместе занимаемся, вместе в кафе ходим, в кино иногда. Всё как у нормальных людей. Не переживай. — Ну слава богу, — выдохнула она с явным облегчением. — А то я уже напридумывала себе всяких ужасов. Материнское сердце — оно ведь всё чует, знаешь? Иногда просыпаюсь ночью, и так тревожно на душе становится. Думаю — как там моя девочка? Не случилось ли чего? Ты уж прости меня, старую, за эти переживания. Но я ничего не могу с собой поделать. Материнское сердце. Оно чуяло. Оно действительно чуяло неладное. Но она не знала, что именно, и никогда не узнает. Я не могла ей этого позволить. — Не надо придумывать ужасы, мам, — мой смешок вышел горьким, но она, к счастью, не заметила. — Со мной всё в порядке. Никто не обижает. Всё спокойно, мирно, тихо. Самая обычная студенческая жизнь. — А когда тебя ждать домой? — задала она вопрос, которого я боялась больше всего. В её голосе звенела такая надежда, такая неприкрытая тоска, что у меня сердце разорвалось на тысячи осколков. — Мы с папой безумно соскучились. Я тебе твой любимый яблочный пирог испеку, с корицей, как ты обожаешь. Помнишь, ты в детстве могла умять полпирога за один присест, а потом мучилась животом и обижалась на меня, что я тебя не остановила? А я тебе говорила: «Надо же знать меру, дочка». А ты мне в ответ: «Нет, мама, меру знать не надо, надо просто печь больше пирогов!» Она засмеялась — таким родным, уютным, тёплым смехом, — и у меня внутри всё оборвалось. Потому что этот смех напомнил мне о детстве. О доме. О тех днях, когда всё было просто и понятно. Когда самой страшной трагедией был сломанный карандаш или закончившаяся краска. Когда я ещё не знала слов «проклятие», «техника», «резонанс». Когда моя душа ещё не была покрыта шрамами. — Я не знаю, мам, — вымолвила я почти беззвучно. — Честно, пока не могу сказать. У нас скоро промежуточные экзамены, нужно сдать несколько работ. Но как только освобожусь — сразу приеду. Обещаю. И пирог... я его очень-очень жду. Можешь даже испечь два. Или три. Я всё съем, честное слово. — Договорились, — её голос смягчился, но я всё равно уловила в нём лёгкую, затаённую печаль. — Я тебя не тороплю, доченька. Просто помни, что мы тебя очень любим. Всегда любили и всегда будем любить. Что бы ни случилось. Ты у нас одна. Самая родная. — Я вас тоже, мам. Очень. Передай папе, что я его люблю. Скажи... скажи, что я скоро приеду. Обязательно. — Передам. Береги себя, моя хорошая. Пожалуйста. — И ты себя береги. Я сбросила вызов и замерла, прижимая телефон к груди. Пальцы дрожали так сильно, что я едва не выронила трубку. А потом я просто сползла спиной по холодной стене коридора, села на жёсткий пол, уткнулась лицом в колени и разрыдалась. Громко. Навзрыд. Как в детстве, когда разбивала коленку и бежала к маме за утешением. Только теперь утешить меня было некому. Мама была далеко. Юджи больше не было. Фушигуро лежал в своей комнате, перевязанный и разбитый. А я сидела на полу в пустом коридоре и захлёбывалась слезами. «Прости меня, мама. За каждое слово. За каждую ложь. За то, что я не могу быть просто твоей дочерью. За то, что я маг. За то, что я не художница. За всё. Прости, прости, прости...» Слёзы текли нескончаемым потоком. Я оплакивала Итадори, которого не смогла спасти. Оплакивала свою разбитую мечту о живописи. Оплакивала маму, которая ждала меня с пирогом и верила в ложь. Оплакивала саму себя — ту Асаю, которая когда-то мечтала рисовать закаты, а теперь училась убивать. А затем я поднялась. Вытерла лицо рукавом. Распрямила плечи. Сжала зубы. И направилась в сторону тренировочного зала. Потому что рыдать было некогда. Потому что впереди ждали новые бои. Потому что где-то там, в своей комнате, лежал раненый Фушигуро. Потому что где-то далеко, в другом городе, ждала мама, которая ничего не знала. И я обязана была выжить. Ради неё. Ради них всех. Даже если для этого приходилось лгать. Снова и снова. ***************************************** Я потеряла счёт времени. Когда я вошла в тренировочный зал, солнце ещё стояло высоко, заливая помещение ярким дневным светом сквозь огромные окна под потолком. Теперь же стёкла потемнели, окрасились в густые сумеречные тона — где-то там, снаружи, день уже уступил место вечеру. Я не заметила этого перехода. Не заметила, как пролетели часы. Не почувствовала ни голода, ни жажды, хотя во рту пересохло, а желудок давно уже сводило пустотой. Мне было всё равно. Еда? Сон? Отдых? Всё это казалось бессмысленным. Каким-то ненужным. Роскошью, которую я не заслужила. Всё, что имело значение — это груша передо мной. Её кожаная поверхность, уже потёртая и кое-где надорванная от моих ударов. Её мерное покачивание на цепи. Её глухой, утробный звук, который она издавала каждый раз, когда мой кулак врезался в неё. Этот звук был единственной музыкой, которую я хотела слышать. Единственным ритмом, который имел смысл. Я была злая. Нет, не просто злая — я была в ярости. В самой чёрной, самой глубокой, самой всепоглощающей ярости, какую только знала. Она кипела внутри меня, как магма под земной корой, и каждое движение, каждый удар, каждый выдох помогал выпустить её наружу — хотя бы каплю, хотя бы искру. Злость на себя. За то, что оказалась слишком слабой. За то, что не смогла защитить Юджи. За то, что стояла там и смотрела, как он уходит, и ничего — абсолютно ничего — не могла сделать. За то, что поверила, будто смогу его спасти. За эту глупую, детскую надежду, которая разбилась о реальность, как стекло о бетон. Злость на Фушигуро. Несправедливая, иррациональная, нелогичная — но оттого не менее жгучая. За то, что он был там. За то, что он видел, как я плачу. За то, что он держал меня так крепко и так тепло, что я почти забыла о боли. За то, что он заставил меня почувствовать что-то, чему я не могла дать названия. За то, что теперь, когда я думаю о нём, моё сердце начинает биться быстрее, а я не хочу этого. Не сейчас. Не когда Юджи мёртв. Злость на Сатору Годжё. Где он был? Где он был, когда Сукуна вырывал сердце Итадори? Где он был, когда Фушигуро пробивал своим телом здания? Где он был, когда я в одиночку стояла против Короля Проклятий и не знала, доживу ли до следующего вдоха? Он — сильнейший маг современности, человек, который мог бы остановить всё это одним движением пальца, — просто исчез. Испарился. Бросил нас. Бросил меня. Я ударила грушу с такой силой, что цепь жалобно зазвенела, а костяшки пальцев отозвались острой, отрезвляющей болью. Кожа на руках давно покраснела, кое-где даже лопнула, и теперь на сбитых участках проступали капельки крови. Но я не останавливалась. Эта боль — физическая, конкретная, понятная — была почти приятной. Она заглушала ту, другую боль, которая сидела глубоко внутри и разъедала душу, как кислота. Я била и била. Руками. Ногами. Коленями. Локтями. Всем телом. Каждый удар был словом, которое я не могла сказать вслух. Каждый выпад — криком, застрявшим в горле. Я двигалась на автомате, на чистых инстинктах, даже не задумываясь о технике. Просто позволяла телу делать то, что оно умело лучше всего — сражаться. Разрушать. Выплёскивать. Потом я переключилась на резонанс. Воздух вокруг меня завибрировал, загудел, пошёл рябью. Я выбросила руку вперёд — и импульс искажённой энергии врезался в грушу, отбрасывая её к стене с такой силой, что крепление жалобно скрипнуло. Груша отлетела, ударилась о бетон и закачалась, как маятник, — беспомощная, жалкая. Но мне было мало. Слишком мало. Я развернулась к манекенам. В углу зала стояли тренировочные големы — высокие, человекоподобные, сделанные из плотного материала, напитанного проклятой энергией. Их создавали для отработки реальных боёв. Один из них — самый крупный, с неестественно длинными руками и массивным корпусом — всегда ждал своего часа. Он был выключен. Но я знала, как его активировать. Я направила на него ладонь и выплеснула резонанс. Импульс энергии пронзил воздух и врезался в грудь манекена. Его глаза загорелись — сначала тускло, потом ярче, наливаясь холодным синим светом. Корпус дрогнул, заскрипел, оживая. Голем расправил плечи, повернул голову — и его пустые, бездушные глаза уставились прямо на меня. Он атаковал первым. Его длинная рука рассекла воздух — быстро, мощно, бесшумно. Я едва успела уклониться: ушла вбок перекатом, чувствуя, как ветер от удара касается моих волос, и тут же выбросила ногу вперёд, целясь в его колено. Удар достиг цели — манекен пошатнулся, но устоял. Он не чувствовал боли. Не уставал. Не колебался. Идеальный противник. Мы закружились по залу в жестоком танце. Он бил — я уклонялась. Он наступал — я отступала, а потом резко контратаковала, вкладывая в каждый выпад всю свою ярость. Мои руки мелькали в воздухе, ноги двигались на пределе скорости. Я использовала всё — кулаки, локти, колени, резонанс. Воздух вокруг меня гудел и искажался. Манекен получал удар за ударом, но снова и снова поднимался. Он был создан для этого. Он был идеальным спарринг-партнёром — безжалостным, неутомимым, бесчувственным. И я была благодарна ему за это. Я так глубоко погрузилась в бой, что перестала замечать что-либо вокруг. Весь мир сузился до этого зала, до этого манекена, до ритма ударов и контрударов. Я не слышала ни своего дыхания — хотя оно было хриплым и рваным, — ни стука собственного сердца, ни звука шагов. Только глухие удары. Только скрип механизмов голема. Только гул резонанса в ушах. А потом мне послышалось, что дверь открылась. Я резко замерла. Застыла посреди движения, будто кто-то нажал на паузу. Сердце, только что бившееся в боевом ритме, вдруг пропустило удар — а потом забилось с утроенной скоростью, отдаваясь пульсацией в висках. Я обернулась. Резко. Быстро. Глаза заметались по залу, выхватывая каждую деталь, каждую тень, каждый угол. Дверь была закрыта. Вход в зал тонул в полумраке — лампы там горели тускло. Никого. Пусто. Только я и манекен, застывший в ожидании. Я выдохнула — длинно, прерывисто, — пытаясь унять дрожь в пальцах. Тряхнула головой, отбрасывая с лица прилипшие ко лбу пряди волос. Потом сжала кулаки и снова повернулась к манекену. Он всё ещё стоял, ожидая моей следующей атаки. Хорошо. Отлично. Я не закончила. Я снова бросилась в бой. Удары посыпались на голема с новой силой. Я больше не думала о технике — просто била. Руки, ноги, тело, магия. Всё смешалось в один сплошной поток разрушения. Я заставляла манекен отступать. Заставляла его падать. Заставляла его вставать и снова получать. Я вымещала на нём всё то, что не могла высказать словами. И вдруг — — О-о-о... Как безнадёжно и жалко это выглядит. Мир замер. Время остановилось. Звуки исчезли. Даже воздух, казалось, застыл в лёгких, отказываясь двигаться. Этот голос... Этот ленивый, тягучий, пропитанный ядом и древним презрением голос. Я узнала его мгновенно. Узнала бы даже сквозь шум урагана, даже в полной тишине, даже на пороге смерти. Сукуна. Я начала оборачиваться — медленно, очень медленно, — и мои глаза метались по залу, выхватывая каждую тень, каждый силуэт, каждое движение. Я вглядывалась в тёмные углы, в пространство за манекенами, в тускло освещённый вход. Я искала его. Я боялась найти его. Я боялась не найти его — потому что тогда это означало бы, что я действительно схожу с ума. Пусто. В зале было пусто. Только я. Только застывший манекен. Только эхо ударов, которое ещё не успело затихнуть. — Неужели ты думала, что всё закончилось? — его голос прозвучал снова, на этот раз ближе. Он был повсюду и нигде одновременно. Он проникал в уши, в мозг, в самую душу. — Что я просто исчезну? Что какой-то огонь и капля упрямства заставят меня уйти навсегда? О, нет, мышка. Я не так прост. Ты должна была это понять ещё вчера. Я крутилась на месте, вглядываясь в каждый угол, каждую тень, каждый блик света на стенах. Никого. Никого. Только я. Только мой страх. — Ты меня не видишь, — продолжил голос, и теперь в нём звучала откровенная издёвка. — Но я здесь. Всегда был здесь. С того самого момента, как ты прикоснулась ко мне. Ты оставила на мне след, а я... я оставил след на тебе. — Заткнись, — прошептала я, сжимая кулаки. — Тебя нет. Ты мёртв. Юджи мёртв, и ты вместе с ним! Смех. Низкий, утробный, пробирающий до костей. Он звучал так, будто исходил отовсюду — от стен, от пола, от потолка, от самого воздуха. — Юджи мёртв, — согласился Сукуна, и в его голосе не было ни капли скорби. Только холодное, безразличное удовлетворение. — Но я — нет. Я никогда не умираю, девочка. Я просто... меняю оболочки. Я снова попыталась взять себя в руки. Глубокий вдох. Выдох. Это просто галлюцинация. Просто стресс. Просто мой разум играет со мной злую шутку. Его здесь нет. Не может быть. Но сердце продолжало колотиться где-то в горле, а ладони стали влажными от пота. Я стиснула зубы и заставила себя снова повернуться к манекену. Нужно продолжать. Нужно двигаться. Нужно не думать. Нужно не слушать. Я снова начала бить. Но теперь каждый удар был пропитан не только злостью — к ней прибавился страх. Липкий, холодный, парализующий. Он сковывал мышцы, делал движения дёргаными, неточными. Я пыталась сосредоточиться на манекене, на его атаках, на ритме боя, но голос в голове звучал снова и снова, как заевшая пластинка. А потом его снова. Не услышала. Не увидела. Почувствовала. Всем телом. Всей кожей. Холод. Он пришёл снова — не сквозняк, не ветер, не прохлада от открытого окна. Это был другой холод. Чужой. Враждебный. Такой, какой бывает только в одном месте — на границе между жизнью и смертью. Он пробрался под кожу, растёкся по венам, сковал мышцы. Аура. Тёмная, густая, удушающая. Аура, которую я узнала бы из тысячи. Аура, от которой кровь стыла в жилах, а мысли превращались в хаос. Совсем близко. Я резко обернулась — всем телом, с занесённой для удара рукой, готовая атаковать, защищаться, кричать. Резонанс вспыхнул вокруг моих пальцев, готовый вырваться наружу. Я была готова. Готова к бою. Готова к чему угодно. Но сзади никого не было. Пустота. Тишина. Только я. Только манекен, застывший в ожидании. Только холод, который всё ещё держал меня в своих ледяных объятиях, отказываясь уходить. Он окутывал плечи, как саван, прикасался к шее невидимыми пальцами, отдавался дрожью в каждой клеточке тела. — Тебе страшно, — произнёс голос Сукуны. Теперь он звучал почти интимно — как вчера, когда он шептал мне на ухо. — Я чувствую твой страх, мышка. Он пахнет сладко. Как карамель. Ты пытаешься быть сильной, но внутри ты дрожишь. Дрожишь от одной мысли, что я могу быть рядом. Что я могу наблюдать за тобой. Что я могу коснуться тебя в любой момент — а ты даже не заметишь. Я зажмурилась, пытаясь отгородиться от этого голоса. Но он звучал не снаружи. Он звучал внутри. В моей голове. В моих мыслях. В моей душе. «Убирайся. Убирайся из моей головы. Ты не существуешь. Ты просто галлюцинация. Просто мой страх, принявший форму. Тебя нет. Нет. Нет!» Я снова начала наносить удары по манекену. Один за другим, вкладывая в них всю свою ярость, весь свой страх, всё своё отчаяние. Но с каждым ударом холод только усиливался. Он прилипал к коже, как вторая тень, и никак не хотел отпускать. ******************************************** Я замерла посреди зала, тяжело дыша. Пот стекал по вискам, пропитывал футболку, капал на деревянный пол. Груша всё ещё покачивалась передо мной — жалкая, избитая, потёртая. Манекен замер без движения, ожидая следующей команды. А я стояла, прижав дрожащие пальцы к вискам, и пыталась убедить себя в том, что только что произошедшее было неправдой. — Тебя нет, — прошептала я в пустоту. Мой голос прозвучал глухо, неуверенно, но я заставила себя повторить громче: — Тебя. Нет. Ты просто голос в моей голове. Просто последствие стресса. Просто переутомление. Юджи мёртв, и ты умер вместе с ним. Это факт. Это реальность. А всё остальное — бред. Тишина. Гулкая, звенящая, абсолютная тишина. Ни смеха. Ни шёпота. Ни издёвки. Только я и пустой зал. Хватит. Хватит истерик. Хватит галлюцинаций. Я маг. Я сильная. Я не позволю какому-то голосу в моей голове сломать меня. Нужно просто продолжать. Двигаться. Бить. Тренироваться. Это единственное, что у меня получается. Единственное, что имеет смысл. Я сжала кулаки — сбитые костяшки отозвались привычной, отрезвляющей болью, — и снова повернулась к манекену. Он всё ещё стоял, ожидая. Его синие глаза тускло светились в полумраке. Я встала в стойку. Подняла руки. Приготовилась к новому раунду. И тогда я почувствовала это. Прикосновение. На левом плече. Ледяное. Не просто холодное — обжигающе ледяное, как прикосновение самой смерти. Пять пальцев. Каждый из них — холодный, тяжёлый, с длинными чёрными когтями на концах. Они легли на моё плечо и сжали его — медленно, тягуче, собственнически. Я дёрнулась всем телом и резко обернулась, занося кулак для удара. Резонанс вспыхнул вокруг пальцев, готовый разорвать любого, кто окажется позади. И я увидела его. Всего на мгновение. На долю секунды, меньшую, чем удар сердца. Но я увидела его так же ясно, как видела вчера. Он стоял прямо передо мной — высокий, массивный, с обнажённым торсом, покрытым чёрными узорами татуировок. Его розовые волосы были взъерошены, а четыре алых глаза горели в полумраке, как раскалённые угли. Его губы были растянуты в той самой ухмылке — хищной, голодной, полной древнего тёмного веселья. Он был так близко, что я чувствовала холод, исходящий от его тела. Так близко, что я видела каждую линию на его коже, каждую чёрную метку, каждый коготь. Я моргнула — и он исчез. Просто растворился в воздухе, как дым, как туман, как призрак, которого никогда не было. Позади меня снова была пустота. Только воздух. Только тени. Только тишина. «Нет. Нет. Этого не может быть. Я видела его. Я действительно видела его опять. Но он умер. Юджи мёртв, и Сукуна умер вместе с ним. Это невозможно. Это всё в моей чёртовой голове. Это просто бред. Просто галлюцинация. Просто...» — О, ты пытаешься убедить себя, что меня нет? — раздался его голос прямо над моим ухом. Близко. Слишком близко. Я чувствовала его дыхание — горячее, почти обжигающее, — на своей шее. — Это так трогательно. Ты твердишь себе: «Юджи мёртв, Сукуна умер, это просто бред, это просто усталость». Но твоё тело знает правду. Оно чувствует меня. Оно помнит меня. Оно... дрожит. — Заткнись, — прошептала я, сжимая кулаки до крови. — Тебя нет. Тебя. Нет. Ты просто иллюзия. Просто игра моего разума. — Тогда почему ты дрожишь? — его голос стал ниже, интимнее, опаснее. — Почему твоё сердце колотится так, будто готово вырваться из груди? Почему твои руки сжаты в кулаки, а ногти впиваются в ладони? Ты боишься, мышка. Боишься, потому что знаешь — я здесь. Я реален. И я никуда не уйду. Ледяные пальцы на моём плече вдруг исчезли. Я выдохнула с облегчением — но лишь на секунду. Потому что в следующее мгновение я почувствовала прикосновение на спине. Ледяная ладонь легла между моих лопаток и медленно, мучительно медленно поползла вниз вдоль позвоночника. Я замерла. Воздух застрял в лёгких. Сердце пропустило удар. Мои глаза расширились. Я чувствовала каждый палец, каждый коготь, каждый сантиметр ледяной кожи, скользящей по моей спине. Даже сквозь ткань футболки я ощущала форму ладони, длину пальцев, острые кончики когтей, которые едва касались ткани, не разрывая её. Пока не разрывая. А потом я снова его увидела. На этот раз — отражение в тёмном окне. Я стояла посреди зала, и в стекле напротив отражалась не только я. За моей спиной, почти вплотную, возвышалась фигура. Высокая. Тёмная. С четырьмя алыми точками глаз, горящими в полумраке. Его рука лежала на моём плече. Его тело почти прижималось к моему. Его губы были изогнуты в ухмылке — той самой, которую я никогда не смогу забыть. Он был там. В отражении. За моей спиной. Настолько реальный, настолько осязаемый, что я могла поклясться — если я сейчас обернусь, то столкнусь с ним лицом к лицу. Я резко развернулась, занося руку для удара. Но позади никого не было. Только пустота. Только тишина. Только я. Я снова посмотрела в окно. В отражении была только я — одна, дрожащая, с безумными глазами и занесённой для удара рукой. Никакой фигуры. Никаких алых глаз. Никакой ухмылки. «Я схожу с ума. Я действительно схожу с ума. Я видела его — дважды. Слышала его. Чувствовала его прикосновения. Но его здесь нет. Нет. Юджи мёртв. Я сама держала его руку, когда она холодела. Сукуна не мог выжить. Не мог. Это всё мой разум. Это всё стресс. Это всё...» — Это всё реально, — прошептал он мне в ухо, и его голос прозвучал так близко, так интимно, что я вздрогнула всем телом. — Ты можешь сколько угодно повторять, что я бред. Но твои глаза видели меня. Твоя кожа чувствовала меня. Твоё сердце знает правду. Я здесь, мышка. В твоей голове. В твоих мыслях. В твоей душе. И я не уйду. Никогда. Я снова обернулась — и снова никого. Но теперь мне казалось, что я вижу его повсюду. Краем глаза, на периферии зрения, в каждой тени, в каждом отблеске света на стене. Стоило мне моргнуть — и он появлялся на долю секунды: в углу зала, у двери, прямо передо мной. Его силуэт. Его ухмылка. Его алые глаза. А потом исчезал, оставляя после себя только холод и страх. — Прекрати, — прошептала я, зажимая уши ладонями. — Прекрати. Тебя нет. Тебя нет. Тебя нет! Но его смех всё ещё звучал в моей голове. Тихий. Довольный. Бесконечный. И холодные пальцы всё ещё касались моей спины — или мне это только казалось? Я уже не могла отличить реальность от иллюзии. Не могла понять, где заканчивается мой разум и начинается он. И от этого было страшнее всего.