Там, где мое пламя касается твоей тени

❗от лица автора❗ Лес замер. Инумаки Тоге стоял на поляне один — если не считать бессознательного тела Мивы, оставшегося за деревьями. Его высокий воротник был поднят до самого подбородка, скрывая рот. Руки он держал в карманах, но пальцы были напряжены — готовы в любой момент откинуть ткань и выпустить смертоносную команду. Тьма, которую он видел минуту назад, рассеялась. Та странная, чёрная, пульсирующая сущность, что висела в воздухе перед ним, просто исчезла, растворилась, будто её и не было. Инумаки не понимал, что это было. Не понимал, откуда она взялась и куда делась. Но чувство тревоги — то самое, древнее, инстинктивное, — никуда не ушло. Наоборот, оно усилилось. Потому что из-за деревьев, откуда только что исчезла тьма, начало появляться нечто другое. Сначала — язык. Огромный, раздвоенный, покрытый мерзкой, блестящей слизью, он выскользнул из-за густых крон и пробовал воздух, словно змея. Он был длинным — метра три, не меньше, — и двигался с отвратительной, влажной грацией. За ним последовал глаз. Один-единственный, огромный, налитый кровью. Он был размером с человеческую голову — нет, больше. Его вертикальный зрачок бешено вращался, выискивая добычу, и когда он остановился на Инумаки, тот почувствовал, как по спине пробежал холодок. Проклятие. Второго уровня. Может, даже выше. Инумаки не был уверен — он никогда не видел таких тварей вживую. Только на тренировках, только в симуляциях. Но сейчас это было реальным. Слишком реальным. Он инстинктивно схватился за воротник. Пальцы сжали ткань, готовые отдёрнуть её в любой момент. Рот уже приоткрылся, чтобы произнести команду — ту самую, что могла бы остановить эту тварь. «Умри». «Замри». «Исчезни». Что угодно, лишь бы нейтрализовать угрозу. Но он не успел. Потому что в следующий миг голова чудовища отделилась от туловища. Это произошло так быстро, что Инумаки даже не заметил движения. Только звук — резкий, рассекающий, словно кто-то одним ударом перерезал сотню нитей. Голова проклятия — огромная, с выпученным глазом и раззявленной пастью — кувыркаясь, полетела на землю. Она покатилась по траве, оставляя за собой чёрный, дымящийся след. Глаз на голове ещё пару раз моргнул — раз, другой, — а потом застыл, уставившись в пустоту. Огромное тело пошатнулось и рухнуло с глухим, сотрясающим землю звуком. Инумаки замер. Его рука, всё ещё сжимавшая воротник, дрогнула. Он смотрел на катящуюся голову, на дымящееся тело, и его мозг отказывался обрабатывать увиденное. Что это было? Кто это сделал? Он поднял голову — и увидел. Из-за деревьев медленно, грациозно, словно наслаждаясь произведённым эффектом, вышла Ханами. Она была огромной — выше любого человека, выше любого шикигами. Её тело, лишённое одежды, было гладким и обтекаемым, с бледной, почти белой кожей, по которой змеились тёмные, фиолетово-чёрные линии, похожие на вены или трещины в фарфоре. Эти линии пульсировали, словно по ним текла не кровь, а сама проклятая энергия. Плечи венчали массивные, тёмно-фиолетовые наросты, похожие на ветви древнего, мёртвого дерева, уходящие вниз вдоль рук. Сами руки были неестественно длинными и тонкими, напоминая ветви, с кистями, заканчивающимися острыми, как бритва, лезвиями — по два на каждой. Ноги были скрыты широкой, тёмной массой, напоминающей корни или подол платья, сотканного из теней. Но самым жутким было её лицо. Вернее, его отсутствие. У Ханами не было глаз в привычном понимании — только две чёрные точки на месте, где они должны были быть, и горизонтальная линия, пересекающая голову там, где у человека был бы рот. Эти «глаза» смотрели прямо на Инумаки — пустые, лишённые эмоций, но при этом полные какого-то древнего, нечеловеческого понимания. От неё исходила аура, которую Инумаки никогда раньше не чувствовал — не просто проклятая энергия, а что-то более глубокое. Что-то, что пахло лесом после дождя, но не живым, а мёртвым. Гниющим. Она двигалась совершенно бесшумно, и в этом безмолвии было что-то гораздо более пугающее, чем в любом рыке или крике. Инумаки замер. Его сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой. Он не знал, что это за существо. Не знал, на чьей оно стороне. Но одно он знал точно: он никогда раньше не сталкивался ни с чем подобным. Это было не просто проклятие. Это было что-то другое. Что-то гораздо более... древнее. Гораздо более опасное. Его пальцы, сжимавшие воротник, сжались ещё сильнее. Он рванул ткань вниз, открывая рот. Воздух наполнился проклятой энергией — его собственной, той самой, что делала каждое его слово оружием. Он был готов. Готов произнести команду. Готов сражаться. Но страх — тот самый, липкий, холодный страх, — сковывал его. Он не знал, сработает ли его техника против такого существа. Не знал, убьёт ли его слово эту тварь или просто разозлит. Не знал, успеет ли он вообще что-то сказать, прежде чем она атакует. И эта неуверенность — это сомнение — было самым страшным. — Лосось, — прошептал он, и его голос дрогнул. Потом ещё раз, громче: — Икра. Тунец. Это были его безопасные слова. Его щит. Его привычка. Он повторял их снова и снова, словно мантру, пытаясь унять дрожь в руках и бешеный стук сердца. Но сейчас они звучали по-другому. В них был страх. Настоящий, животный страх. И Ханами, казалось, слышала его. Она стояла неподвижно, не атакуя, просто... наблюдала. Своими пустыми, чёрными точками-глазами и горизонтальной линией рта она смотрела прямо на Инумаки. И в этом взгляде не было ни угрозы, ни любопытства. Только терпение. Бесконечное, нечеловеческое терпение существа, которое живёт сотни лет и никуда не торопится. Инумаки стоял напротив неё, сжимая воротник, и ждал. Чего — он не знал. Может быть, смерти. Может быть, чуда. Но одно он знал точно: этот турнир только что перестал быть просто турниром. ******************************************* ❗от лица Асаи❗ Я приходила в себя медленно, словно выныривая из глубокой, тёмной воды. Сначала — тепло. Оно пульсировало в животе, там, где совсем недавно зияла рана, и это тепло было чужим. Его теплом. Потом — звуки. Где-то далеко гремели удары, и каждый из них отдавался во мне эхом страха. Мои друзья всё ещё сражались. Юджи. Мегуми. Нобара. Они были там, без меня, и каждая секунда промедления могла стать последней. А потом пришло осознание. Я лежала на нём. На Сукуне. Моя щека была прижата к его горячей, покрытой татуировками груди, и я чувствовала, как его кожа поднимается и опускается при каждом вдохе — медленно, размеренно. Его руки — одна на моей спине, между лопаток, вторая на пояснице, почти на бёдрах — держали меня так, будто я была его собственностью. Тяжёлые ладони. Длинные пальцы. Острые когти, что чуть царапали ткань моей разорванной формы, но не причиняли боли. Его сердце билось под моим ухом — ровно, спокойно, сильно, — и этот ритм убаюкивал, затягивал, заставлял забыть, кто он такой. И от этого было ещё страшнее. «Как долго я здесь? Что произошло? Почему я... почему я всё ещё здесь, в его руках?» Я резко подняла голову — и встретилась с ним взглядом. Наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Слишком близко. Опасно близко. Я видела каждую чёрную линию на его коже, каждую искру в его четырёх алых глазах. Видела, как расширяются его зрачки — все четыре, — когда он смотрит на меня. Видела своё отражение в них — бледное, растрёпанное, с покрасневшими глазами и засохшей кровью на губах. Он не спал. Он ждал. И он улыбался. Той самой ухмылкой — широкой, обнажающей клыки, полной древнего, голодного превосходства. Его дыхание — тёплое, с примесью чего-то древнего и пряного — коснулось моих губ, и я замерла, перестав дышать. — О, проснулась, — произнёс он, и его голос был низким, мурлыкающим, полным самодовольства. — Я уж думал, ты решила остаться здесь навсегда. Спала на моей груди, как маленькая мышка. Это было... мило. Почти трогательно. Я даже не хотел тебя будить. Знаешь, у тебя такое лицо, когда ты спишь — беззащитное, почти детское. Редкое зрелище. Я бы даже сказал — коллекционное. — Сколько... — мой голос прозвучал хрипло, и я закашлялась. Горло пересохло, а язык едва ворочался. — Сколько я была в отключке? — Ха, — он хмыкнул и картинно задумался, глядя куда-то вверх. — Не знаю. Час. Два. Может, полдня. Хрен его знает. Я не считал. Время здесь — понятие растяжимое. Но скажу честно... — он снова перевёл взгляд на меня, и его ухмылка стала шире, — ...признаюсь, хотелось тебя скинуть. Серьёзно. Ты слишком сильно давила мне на грудь. Маленькая, а тяжёлая. Как камень. Или как мешок с картошкой. Я даже подумывал — может, столкнуть тебя в грязь и пойти по своим делам. Но потом решил — пусть полежит. Вдруг ещё пригодится. Я фыркнула — не от смеха, а от раздражения. Он всегда так делал. Превращал всё в шутку, даже когда ситуация была смертельно серьёзной. Даже когда я была на грани. Это бесило. Безумно бесило. — Мог бы и скинуть. Я была бы только благодарна. — О, я знаю, — он усмехнулся, и в его глазах заплясали искры. — Именно поэтому я не стал. Ты бы хотела, чтобы я тебя отпустил. А я... я делаю то, чего ты не хочешь. Это гораздо веселее. Видеть, как ты злишься, как твои глаза мечут молнии, как ты сжимаешь кулаки, хотя едва можешь пошевелиться — это... забавно. Очень забавно. Лучшее развлечение за последние лет сто. Я попыталась подняться. Упереться ладонями в его грудь, оттолкнуться, встать на ноги. Но его руки всё ещё лежали на моей талии — не держали, но и не отпускали. Тёплые. Тяжёлые. Собственнические. Я чувствовала каждый его палец, каждый коготь, что чуть царапал ткань. Мои ладони упёрлись в его грудь — в эти чёртовы татуировки, которые пульсировали под моими пальцами, словно живые, — и я оттолкнулась. Мышцы дрожали от напряжения, но слушались. На этот раз он не стал меня удерживать — просто позволил встать, и его руки соскользнули с моей талии медленно, почти лениво, будто он делал мне одолжение. Я поднялась на ноги. Покачнулась, но устояла. Он остался сидеть на земле — расслабленный, вальяжный, — и смотрел на меня снизу вверх. Но даже так, даже снизу, он умудрялся выглядеть так, будто это он здесь главный. Его глаза скользнули по моему телу — по разорванной форме, по зажившей ране на животе, по моим дрожащим ногам, — и он улыбнулся. — Неплохо, — прокомментировал он. — Стоишь. Уже прогресс. Ещё час назад ты была на грани смерти, а теперь — вон уже почти бегаешь.. Почти как новенькая. Моя работа. — Я не твоя работа, — процедила я, отворачиваясь. — И не твоя собственность. — О, мышка, — он тихо рассмеялся. — Ты и то, и другое. Просто ещё не поняла этого. Я сжала кулаки, пытаясь удержать себя в руках. Он играл со мной. Как всегда. И самое страшное — у него получалось. Каждое его слово, каждый взгляд, каждая ухмылка — всё это выбивало меня из колеи. — Мне нужно идти, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Мои друзья сражаются там, пока я тут... пока я тут с тобой. — Твои друзья, — протянул он, и я услышала в его голосе скуку. — Вечно ты думаешь о ком-то другом. А обо мне? О том, что я только что спас тебя? О том, что без меня ты была бы уже мертва? Ты вообще понимаешь, что я сделал? Я вытащил тебя с того света, а ты даже «спасибо» не сказала. Где твоя благодарность, мышка? Где твоя... признательность? Я резко развернулась к нему. Мои глаза горели. — Моя благодарность? — я горько усмехнулась. — Ты хочешь, чтобы я была благодарна тебе? После всего, что ты сделал? После того, как ты вселился в Юджи? После того, как ты чуть не убил меня в прошлый раз? — После того, как я дал тебе силу, — он поднялся на ноги одним плавным движением, и теперь стоял прямо передо мной, возвышаясь надо мной. Его тень накрыла меня, и я почувствовала исходящий от него жар — горячий, подавляющий. — После того, как я спас тебя от этой сучки. После того, как я исцелил твою рану. Ты забываешь об этом, мышка. О том, что я даю тебе. О том, что без меня ты — ничто. Просто жалкая, слабая девчонка, которая лежала в грязи и истекала кровью. — Да пошёл ты, — процедила я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Ничего я тебе не должна. Тебя никто не просил. — Не просила? — он шагнул ближе, и я снова почувствовала его дыхание на своей коже. — А мне показалось, что умоляла. Когда стояла на коленях. Когда истекала кровью. Когда смотрела на меня этими огромными, испуганными глазами. Ты не говорила слов, но твоё тело... твоё тело кричало «помоги мне». И я помог. Так что да, мышка — ты должна. И я приду за своим долгом. Я сжала кулаки. Он был прав. Снова. И от этого становилось только хуже. — Отойди, — произнесла я, и мой голос прозвучал ниже, опаснее. — Сейчас же. — Или что? — он улыбнулся. — Ударишь меня? Ты уже пыталась. Не получилось. Закричишь? Здесь никого нет. Только ты и я. И этот лес. И знаешь... — он наклонился ближе, и его дыхание обожгло мою щёку, — ...я никуда не тороплюсь. — Заткнись, — прошептала я. Он улыбнулся — медленно, растягивая губы. Ему нравилось. Нравилось моё бессилие, моя злость, моя дрожь. Он питался этим. Я резко шагнула в сторону, обходя его. Мои ноги всё ещё дрожали, но я заставляла себя идти. Туда, где гремели удары. Туда, где сражались мои друзья. Я бежала. Ноги всё ещё дрожали после пережитого, но я заставляла себя двигаться вперёд. Туда, где гремели удары. Туда, где мои друзья сражались. Его смех всё ещё звучал в моих ушах, но я не оборачивалась. Не могла. Потому что если бы обернулась... И тут он появился. Прямо передо мной. Просто возник из ниоткуда — размытая тень, что в одну секунду сгустилась в высокую, твёрдую, как скала, фигуру. Я не успела затормозить — даже не поняла, что произошло, — и врезалась в него на полной скорости. Мой лоб впечатался в его грудь с такой силой, что из глаз посыпались искры. Я отшатнулась, хватаясь за голову, и мир на мгновение поплыл перед глазами. — Чёрт! — выдохнула я, потирая ушибленный лоб. — Какого... — О, мышка, — раздался его голос сверху, полный ленивого, издевательского веселья. — Ты сегодня слишком часто падаешь в мои объятия. Сначала там, на коленях. Потом здесь. Уже третий раз за час. Это становится привычкой. Может, ты делаешь это специально? Может, тебе нравится? Я подняла голову и встретилась с ним взглядом. Четыре алых глаза смотрели на меня с той самой ухмылкой, от которой у меня всегда всё внутри переворачивалось. Он стоял, скрестив руки на груди, — расслабленный, вальяжный, абсолютно довольный собой. И это бесило меня до скрежета зубов. — Какого чёрта ты здесь делаешь?! — выкрикнула я, отступая на шаг. — Ты... ты же связан с Юджи! Ты не можешь быть здесь! Это невозможно! Это... это всё моя чёртова галлюцинация! Тебя здесь нет! Ты просто... просто плод моего воображения! Травма! Шок! Бред! — Галлюцинация? — переспросил он, и в его голосе прозвучала откровенная издёвка. Он шагнул ко мне — всего один шаг, но я тут же отступила. — О, мышка, ты серьёзно? Ты правда думаешь, что твой жалкий, перепуганный разум способен создать меня? — Он сделал ещё шаг, и я снова отступила. Его глаза блестели опасным огнём. — Разве галлюцинация могла бы сделать это? Его рука метнулась вперёд — быстрее, чем я могла заметить, — и его пальцы коснулись моего плеча. Тёплые. Почти горячие. От этого прикосновения по телу пробежала дрожь — не от холода, а от чего-то совершенно иного. От того самого жара, что всегда появлялся, когда он был рядом. Я дёрнулась, как от удара током, и резко сбросила его руку. — Не трогай меня! — мой голос прозвучал громче, чем я хотела, и эхом разнёсся по поляне. — Никогда. Больше. Не смей ко мне прикасаться! Ты меня бесишь! Ты просто... ты просто невыносим! — О, — он усмехнулся, и в его глазах заплясали искры веселья. — Какая реакция. Ты дрожишь. Я чувствую это каждой клеточкой. И это не от холода, верно? Это от чего-то другого. От чего-то, что ты боишься назвать. Но я знаю, что это. Я всегда знаю. — Это от отвращения! — выкрикнула я, глядя ему прямо в глаза. — Ты мне противен! Ты — чудовище! Ты — всё, что я ненавижу! И я не понимаю, как ты можешь быть здесь! Как ты можешь стоять передо мной, если Юджи там?! Это невозможно! Сукуна смотрел на меня с тем самым выражением, от которого у меня всегда кровь стыла в жилах. Ему нравилось. Нравилось моё замешательство. Нравилось, что я кричу на него. Нравилось, что я пытаюсь всё рационализировать, хотя правда была прямо передо мной. — Невозможно? — переспросил он, и его голос стал ниже, вкрадчивее. — Да, Юджи — мой сосуд. Да, мы с ним связаны. Но этот идиот с самого начала думает, что он типа управляет мной. Что он контролирует, когда мне выходить, а когда — сидеть внутри и помалкивать. — Он сделал паузу, и его ухмылка стала шире. — Он ошибается. Я — Король Проклятий. Не он решает, что мне делать. Я решаю. Я управляю его телом. Его чувствами. Его эмоциями. Я могу использовать его силы тогда, когда мне нужно. Если я хочу разделиться — я разделюсь. Если я хочу выйти — я выйду. Если я хочу завладеть его телом полностью — я сделаю это. И никто мне не помешает. Ни Юджи. Ни ты. Никто. Он наклонился ближе, и его дыхание обожгло мою щёку. — Я здесь, потому что я так захотел. Я увидел, как ты подыхаешь, и решил — почему бы не развлечься? Почему бы не посмотреть, как ты будешь ползать в грязи и истекать кровью? А потом... потом ты меня удивила. Ты выжила. Ты поднялась. И мне стало... интересно. Так что да, мышка, я здесь. Реальный. Живой. И ты ничего не можешь с этим сделать. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё рушится. Он был здесь по своей воле. Он мог выйти в любой момент. И всё это время, пока Юджи думал, что контролирует его, Сукуна просто... играл. Ждал. Наблюдал. ***************************************** ❗от лица автора❗ Она хотела ответить — резко, колко, бросить ему в лицо что-то, что сотрёт эту самодовольную ухмылку. Но слова застряли в горле, как кость. Потому что он снова был прав. Снова. И от этого внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Она стояла здесь, на этой чёртовой поляне, и спорила с Королём Проклятий, в то время как её друзья — Юджи, Мегуми, Нобара — сражались там, за деревьями. Рисковали жизнями. Умирали, возможно, прямо сейчас. А она... она попалась в его ловушку. Снова. Как глупая мышь, которая думает, что может перехитрить кота. Он отвлекал её. Запутывал. Играл с ней, как с игрушкой. И она велась. Каждый раз велась. — А ты уверена, что справишься с ними? — спросил он вдруг, и в его голосе прозвучала такая откровенная, неприкрытая издёвка, что Асаю передёрнуло. Он смотрел на неё с тем самым выражением, от которого у неё всегда кровь стыла в жилах — смесь превосходства, скуки и какого-то странного, тёмного веселья. — С теми, кто там. Ты не смогла справиться с обычной девчонкой. Май, кажется? Она тебя чуть не убила. Буквально. Вонзила нож в живот и провернула. А ты... ты даже не могла пошевелиться. Лежала в грязи и истекала кровью. А теперь ты бежишь к остальным? Думаешь, с целой школой у тебя получится лучше? Он рассмеялся — низко, гортанно, — и его смех эхом разнёсся по поляне. — Серьёзно, мышка? Эти ребята не дадут вам победу просто так. Они не за этим сюда пришли. Особенно теперь. Особенно когда их цель... — он сделал паузу, и его глаза блеснули опасным огнём, — ...далеко уже не турнир. Но ты это и сама знаешь, верно? Ты не глупая. По крайней мере, не настолько. Она замерла. Он был прав. Цель Киото — это не победа в турнире. Это Юджи. Всегда был Юджи. И сейчас, когда она стояла здесь и спорила с Сукуной, её друзья были в опасности. Каждая секунда этого бессмысленного диалога могла стоить кому-то жизни. — Действительно, — произнесла она, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо. Она заставила себя посмотреть ему прямо в глаза. — Цель далеко уже не турнир. Так скажем... сосуд. Точнее, вы. Ты — их цель. Ты и Юджи. — О-о-о, — протянул Сукуна, и его глаза блеснули. Он явно наслаждался этим моментом. — Мой сосуд. Да, тут ты права. Этот дохленький теперь интересует их всех. Точнее... мы теперь интересуем их всех. Я и этот идиот, что сожрал мой палец. Забавно, правда? Они думают, что смогут убить меня. Убить нас. Какая наивность. Какая... глупость. Они даже не представляют, с кем имеют дело. — Это твоя вина, — процедила она, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Чёрт возьми, это всё ты. Ты вселился в Юджи. Ты сделал его мишенью. Если бы не ты, он был бы обычным парнем. Жил бы своей жизнью. Не был бы... не был бы сосудом для чудовища. — Не-не-не, — перебил он, поднимая руку с таким видом, будто она сказала что-то совершенно нелепое. — Я в него не вселялся. Это он сожрал мой палец. Сам. Добровольно. Никто его не заставлял. Я вообще не понимаю, какой нормальный человек будет что-то себе в рот пихать, не зная, что это. Вот ты, мышка, стала бы есть старый, иссохший палец, который нашла на земле? Нет? Вот и я о том же. Твой друг — идиот. Конченый. И теперь я застрял в его теле. Так что не надо винить меня в том, что он сам натворил. Я, знаешь ли, тоже не в восторге от такого соседства. Она молчала. Смотрела на него и молчала. Потому что он снова был прав. Юджи действительно съел тот палец сам. По глупости. По доброте. По своему бесконечному, идиотскому желанию спасать других, не думая о себе. И теперь они все расплачивались за это. Она сжала кулаки, чувствуя, как внутри закипает ярость. Он снова поймал её. Снова заставил забыть о времени. И он знал это. Видел по её глазам. Наслаждался. — Ты несносный, — прошептала она, и её голос дрожал от гнева. — Ты просто... ты противный. Мерзкий. Отвратительный. Ты стоишь здесь и говоришь всё это с такой ухмылкой, будто тебе весело. Будто это всё — игра. А там, — она резко указала рукой в сторону звуков битвы, — там мои друзья умирают. И ты... ты просто... — О, я знаю, — перебил он, и его ухмылка стала ещё шире, обнажая клыки. — «Противный», «мерзкий», «чудовище» — я слышу это каждый раз. И каждый раз мне это нравится. Потому что за этими словами скрывается то, что ты боишься сказать вслух. То, что ты прячешь даже от себя. Но я вижу это, мышка. Вижу в твоих глазах. В том, как ты дрожишь, когда я рядом. — Я не дрожу, — процедила она сквозь зубы, и каждое слово давалось с трудом. — Конечно, нет, — он усмехнулся. — Ты просто стоишь здесь и смотришь на меня этими огромными, злыми глазами, хотя могла бы уже бежать к своим друзьям. Но ты не бежишь. Почему? Может, потому что тебе нужна моя помощь? Может, потому что ты знаешь: без меня ты не справишься? — Мне не нужна твоя помощь, — произнесла она, и её голос прозвучал ниже, опаснее. — Я справлюсь сама. Без тебя. Без твоей силы. Без всего этого. — Правда? — он склонил голову набок, и в его глазах заплясали искры веселья. — А мне кажется, что это не так. Посмотри на себя. Ты едва стоишь на ногах. Твоя рана только что затянулась, и ты всё ещё слаба. А там, — он кивнул в сторону битвы, — целая школа магов, которые только и ждут, чтобы размазать тебя по земле. И ты собираешься идти туда одна? Без ничего? Это даже не глупость, мышка. Это самоубийство. Она молчала. Он был прав. Снова. И от этого становилось только хуже. — Но у тебя есть выход, — прошептал он, и его голос прозвучал прямо над её ухом — низкий, вкрадчивый, обволакивающий, как дым. Его дыхание коснулось её кожи, и она почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом. — Просто используй мою силу. Серьёзно. Я даю тебе её — бесплатно. Просто возьми. И иди туда. Убей их всех. Всех до единого. Кокни эту школу — раз, и нет проблемы. Трупы, кровь, месиво, боль, крики — я представляю эту картину, и она прекрасна. Ты даже не понимаешь, насколько это будет красиво. Они все лягут у твоих ног, а ты будешь стоять над ними — живая, сильная, непобедимая. Разве это не то, чего ты хочешь? Разве это не лучший исход? Она не открывала глаз. Не могла. Его пальцы всё ещё лежали на её плече, и она чувствовала их жар, их тяжесть, их собственническую уверенность. Ей хотелось отдёрнуться, сбросить его руку, оттолкнуть его. Но она знала: если она сделает это — он только разозлится. Или, что хуже, развеселится. А у неё не было времени на его игры. Друзья ждали. Друзья умирали. — Я не буду убивать, — произнесла она, не открывая глаз. Её голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Никого. Никогда. Я не стану чудовищем. Не стану тобой. Сукуна замолчал. Она чувствовала его присутствие за спиной — тяжёлое, давящее. А потом он рассмеялся — низко, гортанно, — и его смех вибрировал на её коже. — О, Господи, — выдохнул он. — Добрый маг. Это настолько тупо и безнадёжно, что я вообще не понимаю, как ты до сих пор жива. «Я не буду убивать». «Я не стану чудовищем». Ты чуть не умерла сегодня из-за своих принципов. А теперь снова стоишь здесь и читаешь мне лекцию о морали. Это даже не смешно. Это жалко. — Это называется «быть человеком», — процедила она, не открывая глаз. — Тебе не понять. — О, я понимаю, — его пальцы скользнули с плеча вверх, к шее, и замерли там, у самого затылка. — Гораздо лучше, чем ты думаешь. Именно поэтому я здесь. Именно поэтому я всё ещё с тобой. Ты забавная. Очень забавная. И я хочу увидеть, чем всё закончится. Так что беги. Спасай своих друзей. Но помни: моё предложение всё ещё в силе. Он убрал руку и отступил. Холодный воздух коснулся её кожи там, где только что были его пальцы. Она открыла глаза и, не оборачиваясь, побежала. Его смех всё ещё звучал в её ушах, но она не смотрела назад. Не могла. Потому что если бы обернулась — она бы, наверное, не смогла уйти. А она должна была. Должна была быть с теми, кто нуждался в ней. Сейчас — только это имело значение. Только её друзья. Только бой, который ещё не был закончен. ***************************************** ❗от лица автора❗ Мегуми стоял в одном конце коридора, сжимая в руках свои тонфы. Его грудная клетка вздымалась и опускалась в тяжёлом, рваном ритме, на висках блестели капли пота, но взгляд оставался предельно сосредоточенным — тёмные глаза сканировали каждое движение противника. Он был собран, как сжатая пружина, готовая распрямиться в любой момент. На другом конце коридора, в нескольких десятках шагов от него, стоял Норитоши Камо. Его длинные тёмно-синие волосы, доходившие почти до поясницы, были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые, аристократические черты лица. Обычно идеально гладкие, сейчас они растрепались после боя — несколько прядей выбились и падали на лицо, но он, казалось, не замечал этого. Его глаза — холодные, тёмные, с лёгким красноватым отливом, говорившим о его технике манипуляции кровью, — смотрели на Мегуми с непоколебимой решимостью. Держался с той особой, врождённой грацией, которая выдавала в нём наследника великого клана. Лук он уже отбросил в сторону — тот лежал у стены, бесполезный в ближнем бою. Теперь Камо полагался только на свои кулаки, усиленные проклятой энергией, и на скорость, которую давала ему манипуляция кровью. — Ты должен меня понять, Фушигуро, — произнёс Камо, и его голос, низкий и ровный, эхом разнёсся по пустому коридору. — У меня нет выбора. Я должен убить Итадори. Это не прихоть. Это необходимость. Мегуми не ответил. Он знал, что слова здесь бесполезны. Камо уже всё для себя решил. Его пальцы крепче сжали рукояти тонф. А потом Камо рванул вперёд. Его движение было стремительным, как бросок змеи — длинные синие волосы взметнулись за спиной, — и Мегуми едва успел выставить тонфы перед собой. Удар пришёлся в центр скрещённых палок — Камо бил кулаком, вкладывая в этот удар всю свою силу. Костяшки, усиленные проклятой энергией, врезались в дерево с такой мощью, что Мегуми отшатнулся, чувствуя, как вибрация отдаётся в плечах. Но он устоял. И тут же контратаковал — резкий выпад правой тонфой, целясь в плечо противника. Камо ушёл в сторону, пропуская удар, его волосы качнулись, как тёмная волна. В тот же миг его нога взметнулась вверх, целясь в голову. Мегуми пригнулся, чувствуя, как воздух рассекается над макушкой. Разворот — и он снова атаковал, обрушивая тонфу на корпус Камо. Но тот снова ушёл — легко, почти танцевально, его тело, усиленное манипуляцией крови, двигалось с неестественной, пугающей скоростью. Они кружили по коридору, обмениваясь ударами. Мегуми атаковал — быстро, резко, используя все свои навыки. Но Камо был быстрее. Он уклонялся, блокировал, контратаковал, и каждый его удар был точным и безжалостным. Мегуми чувствовал, как силы тают, как мышцы горят от напряжения, но не останавливался. Не мог. А потом Камо ударил по-настоящему. С разворота, вкладывая в этот удар всю свою силу — мышцы на руках вздулись, глаза вспыхнули алым. Его кулак, усиленный до предела, обрушился на тонфу Мегуми — и в тот же миг раздался оглушительный треск. Дерево раскололось. Не просто треснуло — разлетелось на куски. Обломки брызнули в стороны, и Мегуми отлетел назад, врезаясь спиной в холодную стену. Воздух вырвался из лёгких. Он замер, глядя на обломки своего оружия. В руке остался лишь бесполезный кусок дерева. — Ты должен меня понять, — повторил Камо, тяжело дыша. Его глаза горели тем самым алым огнём — отблеском его техники. — Я не хочу этого делать. Но у меня нет выбора. Сукуна — угроза. Итадори — угроза. Если я не убью его сейчас, он уничтожит всё. Всех. Мегуми медленно выпрямился, отбрасывая сломанную тонфу в сторону. Та зазвенела по каменному полу и замерла где-то в углу. — Ты делаешь это по приказу директора, да? — произнёс он, и его голос прозвучал ровно, почти безразлично. — Гакуганджи. Конечно. Кто бы сомневался. Камо покачал головой. Его длинные волосы качнулись, закрывая на мгновение лицо. — Нет, — ответил он тихо. — Это не приказ. Это лично моё решение. То, которое я должен выполнить. Потому что я знаю: если мы не остановим Сукуну сейчас, будет поздно. Ты должен понять меня, Фушигуро. Мы с тобой похожи. Мы оба — наследники великих кланов. Мы оба знаем, что такое долг. Что такое бремя имени, которое мы носим. Мегуми поднял на него глаза. Его лицо было непроницаемым — та самая маска, за которой он прятал всё, что чувствовал. Но в голосе прозвучала сталь. — Нет, — произнёс он. — Мы с тобой не похожи. Можешь рассказывать эту фигню Маки, но не мне. Я никак больше не связан с кланом Зенин. И я не собираюсь убивать своего друга только потому, что кто-то считает это правильным. Мегуми поднял на него глаза. Его лицо было непроницаемым — та самая маска, за которой он прятал всё, что чувствовал. Но в голосе прозвучала сталь. — Нет, — произнёс он. — Мы с тобой не похожи. Можешь рассказывать эту фигню Маки, но не мне. Я никак больше не связан с кланом Зенин. И я не собираюсь убивать своего друга только потому, что кто-то считает это правильным. Он сделал паузу, и его тёмные глаза встретились с алыми глазами Камо — прямой, непоколебимый взгляд. — Я делаю то, что подсказывают мне мои принципы. Моя совесть. Моя душа. Поэтому я спасаю людей — не потому, что мне приказали, а потому, что я сам так решил. И если ты с этим не согласен, — его голос стал ниже, твёрже, — то нам точно с тобой не по пути. Камо смотрел на него несколько секунд, и в его глазах было что-то, похожее на... уважение? Сожаление? Он медленно покачал головой, и его длинные синие волосы качнулись, закрывая на мгновение лицо. В его груди что-то сжалось — он понимал Мегуми. Понимал его принципы, его решимость, его готовность идти до конца ради того, во что он верит. Но это ничего не меняло. Камо тоже верил в то, что делал. И отступать не собирался. — Что ж, — произнёс он, и его голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Тогда нам не по пути. Мегуми не ответил. Вместо этого он начал концентрировать проклятую энергию. Воздух вокруг него задрожал, исказился, и из его тени начало проступать голубовато-чёрное свечение — то самое, что всегда сопровождало его технику Десяти Теней. Камо напрягся, ожидая атаки. Он видел, как тени вокруг Фушигуро оживают, как они сгущаются, принимая форму. Его собственное сердце забилось быстрее — адреналин, смешанный с предвкушением боя. В тот же миг позади него, прямо из тени на полу, выпрыгнула огромная лягушка. Её тело возникло из ниоткуда — влажное, блестящее, с раздувающимся горлом, — и Камо резко обернулся, вскидывая руки для защиты. Инстинкты сработали быстрее разума: он приготовился блокировать атаку, ожидая, что лягушка выстрелит языком или обрушит на него своё тело. «Шикигами, — пронеслось у него в голове. — Значит, у него ещё остались силы для призыва. Я думал, он на пределе. Недооценил». Но лягушка, едва долетев до него, начала испаряться. Её тело растворялось в воздухе, как туман на рассвете, не нанося никакого урона. Камо моргнул, не понимая. А потом осознание ударило его, как молния. «Трюк. Это был отвлекающий манёвр». Он резко развернулся обратно к Мегуми — и увидел, что тот стоит всё в той же позе, выставив руку вперёд, и вокруг его ладони концентрируется плотный сгусток проклятой энергии. Голубовато-чёрное сияние пульсировало, набирая силу, и в его центре уже формировался образ нового шикигами. — Я освоил кое-что новое всё-таки, да? — произнёс Мегуми, и в его голосе прозвучала мрачная решимость. — Даже с моей техникой. И он активировал призыв. Из тени за его спиной вырвался огромный слон. Нет — не просто слон. Это был Максора, один из сильнейших шикигами Десяти Теней. Его массивное тело, покрытое толстой, морщинистой кожей, возвышалось почти до потолка коридора. Огромные бивни блестели в тусклом свете, а маленькие глаза горели холодным разумом. Из хобота, задранного вверх, уже вырывался поток воды — мощный, сокрушительный, неудержимый. Струя была такой силы, что воздух вокруг неё завибрировал, а стены задрожали. Камо едва успел выставить руки перед собой. Он попытался использовать свою технику — сгустить кровь, создать барьер, — но было слишком поздно. Вода ударила его с такой силой, что его оторвало от пола и понесло назад, словно щепку в бушующем потоке. Он врезался спиной в стену — удар выбил воздух из лёгких, — потом в окно. Стекло разлетелось вдребезги, тысячей осколков брызнув во все стороны, и Камо вылетел наружу, прямо в пустоту. Холодный воздух ударил в лицо, и мир превратился в размытое пятно из серого неба и зелёных крон. Мегуми подошёл к краю пролома. Ветер трепал его волосы, а внизу, в нескольких этажах, Камо всё ещё падал, пытаясь зацепиться хоть за что-то. Его длинные синие волосы развевались, как флаг, а руки беспомощно хватались за воздух. Мегуми не собирался давать ему передышки. Он скрестил руки перед собой — жестом, который использовал сотни раз, — и произнёс: — Нуэ. Из его тени, расправив огромные крылья, вырвалась гигантская птица. Её оперение искрилось электрическими разрядами — голубыми, слепящими, потрескивающими в воздухе, — а глаза горели холодным, безжалостным светом. Нуэ издала пронзительный клёкот, разрезавший тишину, и спикировала вниз, прямо на падающего Камо. Тот увидел её приближение. Его глаза расширились. Он попытался развернуться в воздухе, выставить блок, но было поздно. Нуэ врезалась в него, и электрический разряд пронзил тело Камо от макушки до пят. Вспышка — ослепительная, голубая, — разрезала воздух, и на мгновение весь мир превратился в одну сплошную молнию. Камо закричал — коротко, сдавленно, — его тело выгнулось дугой, мышцы свело судорогой, а по коже заплясали синие искры. Запах озона и палёной ткани заполнил всё вокруг. Обычный маг после такого удара был бы уже без сознания. Но Камо не был обычным магом. Даже сквозь боль, даже сквозь электрические разряды, всё ещё сотрясавшие его тело, он не потерял самообладания. Его рука метнулась к карману формы — туда, где всегда лежал запасной пакет с кровью. Пальцы сомкнулись на холодном пластике, и он резким движением вырвал его наружу, разрывая упаковку. Густая, тёмная жидкость — его собственная кровь, заготовленная заранее — взметнулась в воздух. — Цепи! — выкрикнул он, и его голос, хриплый после крика, прозвучал с неожиданной силой. Кровь подчинилась. Она сгустилась, обрела форму, превратилась в толстые, пульсирующие цепи, что змеями метнулись к Нуэ. Птица попыталась увернуться — её крылья дёрнулись, но было поздно. Цепи обвились вокруг её тела, сжимаясь всё туже. Они опутали крылья, сдавили грудь, сковали лапы. Нуэ издала пронзительный, полный боли клёкот и рухнула вниз, к земле. Её тело, всё ещё искрящееся остатками электричества, врезалось в кусты, поднимая облако пыли и сухих листьев. Камо приземлился на ноги. Тяжело. Нетвёрдо. Его тело всё ещё дрожало после удара током, мышцы отказывались слушаться, а дыхание было рваным и хриплым. Но он стоял. Он выпрямился, отряхнул форму от пыли и осколков стекла, и на его губах появилась та самая лёгкая, почти незаметная усмешка. Не злорадство. Скорее — удовлетворение. Признание. «Достойный соперник, — подумал он, глядя на поверженную Нуэ. — Фушигуро действительно силён. Даже на пределе, даже без оружия — он заставил меня выложиться полностью». Он перевёл взгляд на пролом в стене школы — туда, где всё ещё стоял Мегуми. И в тот же миг Фушигуро прыгнул. Его тело описало короткую дугу, и он приземлился прямо напротив Камо — на расстоянии нескольких шагов. Ветер трепал его волосы, на лице не было ни страха, ни гнева. Только холодная, непоколебимая решимость. Они стояли друг напротив друга — двое наследников великих кланов, двое магов, каждый из которых верил в свою правду. И бой ещё не был закончен. ******************************************* Они стояли друг напротив друга — Камо и Мегуми, — готовые снова броситься в бой. Воздух между ними был наэлектризован до предела, мышцы напряжены, сердца колотились в унисон — два бойца, каждый из которых верил в свою правду. Ещё мгновение — и они бы схлестнулись снова. Ещё секунда — и чья-то кровь пролилась бы на холодный асфальт. Но этому мгновению не суждено было наступить. Земля под ногами вздрогнула. Сначала — едва заметно, лёгкой дрожью, как при далёком землетрясении. Потом — сильнее. Асфальт пошёл трещинами, и из этих трещин начало пробиваться что-то тёмное, извивающееся. Огромные коричневые корни — нет, не просто корни, а щупальца, покрытые грубой, потрескавшейся корой, — вырвались из-за деревьев, из-под земли, отовсюду. Они были толщиной со стволы вековых дубов, и двигались с неестественной, пугающей скоростью, пробивая землю, разрывая асфальт, сметая всё на своём пути. Воздух наполнился грохотом, треском ломающегося бетона и глухим, утробным гулом, от которого вибрировали внутренности. Мегуми и Камо отреагировали одновременно — инстинктивно, не сговариваясь. Годы тренировок, сотни боёв — всё это впечаталось в тело на уровне рефлексов. Оба рванулись в стороны, чувствуя, как воздух рассекается в сантиметрах от их тел. Огромный корень врезался в землю ровно в том месте, где они только что стояли, и асфальт взорвался, разлетаясь осколками. Камо перекатился через плечо и вскочил на ноги, его глаза расширились от шока. Мегуми прижался спиной к стене, тяжело дыша, и его взгляд заметался, пытаясь оценить масштаб угрозы. — Что за... — начал Камо, но осёкся. Сверху, с моста, что соединял два крыла школьного здания, донёсся голос. Крик. Отчаянный, хриплый, полный боли и напряжения. Крик, в котором было всё: страх, ярость, предупреждение. — БЕГИТЕ!!! Они подняли головы. Там, на мосту, стоял Инумаки. Его лицо, обычно скрытое за высоким воротником, сейчас было полностью открыто. Воротник был сорван — или он сам отдёрнул его в отчаянной попытке использовать всю свою силу. На его шее виднелись вздувшиеся вены, а рот был открыт, и из него вырывалась проклятая энергия — не слова, а чистая, концентрированная сила, что заставила воздух вокруг него дрожать и искажаться. Но даже эта сила, казалось, не могла остановить то, что надвигалось. Его глаза — обычно спокойные, почти безмятежные, — сейчас были полны ужаса. Он смотрел куда-то за их спины, туда, откуда вырывались корни, и кричал, срывая голос. Мегуми и Камо переглянулись. Всего на долю секунды — но этого хватило. В этот короткий миг между ними не было ни вражды, ни противостояния. Только понимание. Понимание того, что сейчас не время для их войны. Сейчас время выживать. И, возможно, спасти друг друга. Они рванули с места одновременно. Инумаки спрыгнул с моста — его тело на мгновение зависло в воздухе, а потом он приземлился рядом с ними, тяжело, но на ноги. И все трое побежали — прочь от школы, прочь от леса, прочь от этих чудовищных корней, что преследовали их, как голодные змеи. Их ноги стучали по асфальту, дыхание сбивалось, сердца колотились где-то в горле. — Что это, чёрт возьми, такое?! — выкрикнул Камо на бегу, не оборачиваясь. Его голос дрожал — не от страха, а от напряжения. — Это проклятие? Какого уровня?! — Особого! — бросил Фушигуио, и его голос сорвался на хрип. — Как минимум! А может, и выше! Я никогда такого не видел! Они свернули за угол, надеясь оторваться, но корни пробили стену здания прямо перед ними. Кирпичи и бетон разлетелись в стороны, как картонные, и из образовавшейся дыры вырвался новый поток — ещё больше корней, ещё толще, ещё быстрее. Они неслись прямо на них, и бежать было некуда. Воздух наполнился пылью и каменной крошкой, а грохот стоял такой, что закладывало уши. — ЗАМРИТЕ!!! — голос Инумаки разорвал воздух, и проклятая энергия выплеснулась из него, как взрывная волна. Слово ударило по реальности, искажая её, заставляя подчиниться. Корни замерли. Буквально. Они остановились в воздухе — застыли, как вкопанные, — и на мгновение всё вокруг погрузилось в звенящую тишину. Трое магов стояли, тяжело дыша, и смотрели на эту застывшую массу. Капли пота стекали по их лицам, сердца колотились где-то в горле, а в ушах всё ещё звенело от грохота. Трое магов стояли, тяжело дыша, и смотрели на застывшую массу. А потом из пробитой стены, из темноты, медленно и грациозно вышла она. Ханами. Её тело было высоким и мускулистым, с широкими плечами и мощной, выпуклой грудью, покрытой рельефными мышцами. Кожа имела пепельно-серый, мертвенно-бледный оттенок, с текстурой, похожей на тонкую кору или старую кость. Всё тело — от шеи до кончиков пальцев — покрывали чёрные, извилистые линии, которые визуально напоминали подкожные корни, сухие вены или ветви деревьев. Они пульсировали, словно по ним текла не кровь, а сама проклятая энергия. Левая рука и часть груди были обмотаны плотной, грубой белой тканью — наподобие бинтов или края кимоно, — в то время как правая сторона торса и рука оставались полностью обнажёнными. На талии был завязан толстый белый пояс, концы которого свисали вниз, а ниже — мешковатые, тёмно-серые штаны-хакама, придававшие фигуре массивный и устойчивый силуэт. Но самым жутким было её лицо. Вернее, его отсутствие. У Ханами был абсолютно безликий череп, напоминающий маску. Отсутствовали кожа, губы, нос и веки — только голая кость. Глазницы были пустыми, чёрными, и в них едва мерцал слабый желтоватый свет — холодный, потусторонний. Рот был широко растянут в зловещей, неестественно широкой улыбке, обнажавшей плотные, ровные зубы — они выглядели неестественно и скорее напоминали зубы крупного травоядного животного. Из верхней части черепа росли два толстых костяных рога — шероховатых, бугристых, похожих на окаменевшие ветви, — изогнутых назад и в стороны. От неё исходила аура, которую никто из них никогда раньше не чувствовал — не просто проклятая энергия, а что-то более глубокое. Что-то, что пахло лесом после дождя, но не живым, а мёртвым. Гниющим. Она двигалась совершенно бесшумно, и в этом безмолвии было что-то гораздо более пугающее, чем в любом рыке или крике. Ханами медленно, почти лениво переступала через обломки, выходя из пробитой стены на открытое пространство. Её босые ноги ступали по битому кирпичу и искажённому асфальту совершенно бесшумно, а пустые глазницы с тлеющим в них желтоватым светом были устремлены на троих магов. Она не торопилась — в её движениях не было ни агрессии, ни спешки. Только холодное, безразличное любопытство. Так хищник разглядывает добычу, прежде чем сделать первый шаг. Мегуми, Камо и Инумаки стояли плечом к плечу, не в силах пошевелиться. Их сердца колотились где-то в горле, а дыхание было рваным и поверхностным. Корни вокруг них всё ещё были застывшими — результат отчаянной команды Инумаки, — но они знали: это ненадолго. Слишком ненадолго. — Это проклятие, — произнёс Мегуми, и его голос прозвучал глухо, но твёрдо. Его глаза были прикованы к Ханами, к этим пустым глазницам, к этой неестественной улыбке. — Особого уровня. Возможно, даже выше. Я никогда не видел такой концентрации проклятой энергии. — Особого уровня, — повторил Камо, и его голос дрогнул. Он смотрел на Ханами и чувствовал, как внутри всё холодеет. Его разум отказывался принимать увиденное. «Этого не может быть. Это не входило в план. Никто не говорил, что здесь будет такое. Мы готовились к турниру, а не к... не к этому. Что нам делать? Против такого врага у нас нет шансов. Нужно отступать. Нужно звать подмогу. Нужно...» — Подождите, — вдруг произнёс Мегуми, и в его голосе появилась странная, напряжённая нотка узнавания. Его брови сошлись на переносице, а взгляд стал острее. — Кажется, Годжо говорил про это. Он имел дело с одним из них. Да, точно. Я помню. Он описывал их — проклятых духов особого уровня, которые обладают разумом и действуют не инстинктивно, а осознанно. Они... они опаснее всего, с чем мы сталкивались. Камо резко повернул голову к нему. Его глаза расширились. «Что за бред он несёт? Годжо? Имел дело с такими? Это невозможно. Такие существа не могли просто так...» Но он осёкся, потому что выражение лица Мегуми не оставляло сомнений: тот говорил правду. Или, по крайней мере, верил в то, что говорил. А Мегуми уже действовал. Его рука метнулась к карману, пальцы сомкнулись на телефоне. Он выхватил его одним быстрым, отточенным движением. Экран загорелся. Палец уже скользнул по списку контактов — Годжо был в избранном, на первом месте. Гудок. Ещё один. — Давай, возьми трубку, — прошептал Мегуми, прижимая телефон к уху. — Давай же... Но ответить не успели. Ханами исчезла с того места, где только что стояла. Просто растворилась в воздухе — и в ту же секунду оказалась прямо перед Мегуми. Он даже не заметил движения. Только размытую тень. Только порыв ветра. Её рука — тонкая, изящная, с острыми лезвиями на кончиках пальцев — взметнулась вверх и ударила по телефону. Не по нему самому — по телефону. С такой силой, что пластик треснул, экран разлетелся вдребезги, и устройство вылетело из рук Мегуми, отлетело на несколько метров и рухнуло на асфальт, разбиваясь окончательно. Мегуми замер. Его рука всё ещё была поднята, пальцы всё ещё сжимали воздух там, где только что был телефон. Он смотрел на Ханами — на эту безликую голову, на эти пустые глазницы, на эту жуткую, неестественную улыбку, — и не мог пошевелиться. Она стояла прямо перед ним. На расстоянии вытянутой руки. И смотрела на него — без злобы, без ненависти. Просто... смотрела. Своими пустыми, чёрными глазницами, в которых тлел слабый желтоватый свет. А потом она медленно, почти лениво перевела взгляд на остальных. — ЗАМРИ!!! — голос Инумаки разорвал воздух снова, на этот раз громче, отчаяннее. Его горло горело, связки напряглись до предела, а проклятая энергия выплеснулась из его рта мощной, почти видимой волной. Ханами замерла. Застыла на месте, как статуя, опутанная невидимыми цепями его команды. Но Инумаки чувствовал — с каждым разом удерживать её становилось всё труднее. Она была слишком сильна. И в этот момент Камо рванул вперёд. Его сердце колотилось где-то в горле, адреналин пульсировал в висках, но разум оставался холодным и ясным. Рука метнулась к карману, выхватывая запасной пакет с кровью — он всегда носил их с собой, всегда был готов к бою. Пальцы сомкнулись на пластике, разрывая его одним резким движением, и тёмная, густая жидкость взметнулась в воздух. — Управление кровью! Пила Изгнания! — выкрикнул он, и кровь подчинилась его воле. Она сгустилась, обрела форму — огромная, вращающаяся пила с зазубренными краями, каждое остриё которой было пропитано проклятой энергией. Воздух вокруг неё завибрировал, загудел, и пила с рёвом рассекла пространство, устремившись прямо на Ханами. Удар пришёлся в грудь — и пила отскочила, разлетаясь на капли, оставив лишь тонкую, едва заметную царапину на пепельно-серой коже. Ханами даже не пошатнулась. Её пустые глазницы даже не моргнули. Только слабый желтоватый свет в них, казалось, стал чуть ярче — будто она улыбалась. Будто это её забавляло. — Что за... — начал Камо, и его голос дрогнул. Впервые за долгое время он почувствовал настоящий, животный страх. В ту же секунду Мегуми рванул вперёд. В его руке блеснул клинок — короткий, изогнутый, тот самый, что он прятал за поясом всё это время. Он двигался быстро, как тень, как ветер, — годы тренировок, сотни боёв, всё это слилось в одно отточенное движение. Он метнулся к Ханами низко, почти прижимаясь к земле, и нанёс удар по ногам — по тому месту, где, как ему казалось, броня должна была быть тоньше. Лезвие вонзилось в плоть — и отскочило, будто ударилось о камень. Искры брызнули в стороны. Мегуми отпрыгнул назад, тяжело дыша, и встретился взглядом с Камо. — У тебя всё это время был меч? — произнёс Камо, и в его голосе прозвучало что-то среднее между удивлением и недоверием. — Интересно, где ты его прятал. И почему не использовал раньше. — Неважно, — ответил Мегуми, не отводя взгляда от Ханами. Его голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. — Это не сработало. Ничто из этого не сработало. Инумаки стоял чуть поодаль, тяжело дыша. Его рука всё ещё прижималась к горлу — связки горели огнём после двух команд подряд. Но он не сводил глаз с Ханами, готовый в любой момент снова отдёрнуть воротник и выкрикнуть ещё одну команду — даже если это будет стоить ему голоса. Даже если это будет стоить ему жизни. Они стояли втроём — Мегуми, Камо и Инумаки, — по разные стороны от Ханами. Окружали её. Трое магов против одного проклятия. Но никто не двигался. Потому что они поняли. Все трое поняли одновременно, с пугающей, ледяной ясностью, от которой волосы вставали дыбом. Их атаки не дали никакого толка. Они даже не задели её по-настоящему. Пила Камо оставила лишь царапину, которая затянулась на глазах. Меч Мегуми не пробил кожу, а лишь высек искры, будто ударился о сталь. Команда Инумаки, хоть и останавливала её, с каждым разом действовала всё слабее, и он чувствовал, как его сила уходит, вытекает, как вода сквозь пальцы. Ханами стояла в центре, окружённая ими, и улыбалась. Той самой жуткой, неестественной улыбкой, которая не сулила ничего хорошего. Её пустые глазницы медленно обвели всех троих — по очереди, оценивая, изучая. А потом она чуть склонила голову набок, и от этого простого, почти невинного жеста у них у всех пробежал холодок по спине. Она словно спрашивала: «Это всё? Это всё, на что вы способны?» И в этот момент они поняли: это существо было на совершенно другом уровне. Оно не просто было сильнее — оно было за гранью их понимания. И их шансы только что стали стремиться к нулю. ******************************************** Они стояли втроём — Мегуми, Камо и Инумаки, — по разные стороны от Ханами. Воздух вокруг был тяжёлым, пропитанным чужой, враждебной энергией, и каждый вдох давался с трудом. Никто не двигался. Все ждали, что она сделает дальше. Ждали атаки, удара, чего угодно. Но Ханами не атаковала. Она просто стояла и смотрела на них своими пустыми глазницами, в которых тлел слабый желтоватый свет. А потом они услышали голос. Он раздался не снаружи — не из её рта, что был растянут в этой жуткой, неестественной улыбке. Он раздался внутри. В их собственных головах. Прямо в сознании, обходя уши, проникая в самую суть. Он был низким, глухим, вибрирующим — как далёкий гул земли, как скрежет камней, как шёпот ветра в мёртвых ветвях. Он говорил на языке, которого никто из них не знал — древнем, забытом, состоящем из звуков, не предназначенных для человеческого горла. Но они поняли. Каждый из них, в одно и то же мгновение, осознал смысл сказанного. Слова сами собой перевелись в их сознании, будто кто-то вложил их туда. «Вы ничего не понимаете, глупые детишки. Вы даже не представляете, во что вы ввязались». Мегуми замер. Его глаза расширились, а пальцы крепче сжали рукоять сломанного меча. «Что за бред? — пронеслось у него в голове. — Как такое возможно? Я понял её. Я понял смысл её слов, хотя она даже не говорила на человеческом языке. Это... это невозможно. И от этого понимания... от него ещё мерзко стало. Словно что-то чужое проникло в голову и оставило там свой след». Камо резко встряхнул головой, пытаясь избавиться от этого ощущения. — Не слушайте её! — крикнул он, и его голос прозвучал громче, чем он хотел. В нём была злость — и страх. — Я не знаю, чего она хочет добиться. Может, пытается запудрить нам мозги. Может, хочет, чтобы мы сдались. Но мы не сдадимся. Мы не... Он осёкся. Потому что Ханами повернула голову к нему. Её пустые глазницы встретились с его глазами, и Камо почувствовал, как внутри всё холодеет. Она смотрела на него — и, казалось, улыбалась ещё шире. Будто его слова только развлекали её. Инумаки стоял, сжимая воротник. Его горло всё ещё горело, связки ныли, но он был готов. Готов снова отдёрнуть ткань и выкрикнуть команду. Но что-то удерживало его. Что-то в этом голосе, в этих словах, в этом странном, неестественном понимании. «Глупые детишки». Она назвала их глупыми детишками. Будто они были не противниками, а просто... помехой. Мелкой, незначительной помехой. — Что тебе нужно? — произнёс Мегуми, и его голос прозвучал ровно, холодно. Он смотрел прямо в пустые глазницы Ханами. — Зачем ты здесь? Чего ты хочешь? Ханами не ответила. Она просто стояла и смотрела. А потом её голос снова зазвучал в их головах — тихий, глухой, пробирающий до костей. Они стояли, не в силах пошевелиться, и голос Ханами звучал в их головах — тихий, глухой, пробирающий до самых костей. Каждое слово отдавалось в сознании странной, неестественной вибрацией, и от этого становилось только хуже. Словно сам воздух вокруг них стал плотнее, тяжелее, пропитанным чужой, древней силой. «Вы не понимаете, — звучало в их мыслях. — Ведь всё это, всё моё начало... оно было из-за вас. Планета страдает. Море, горы, океаны, земля — она плачет, она умирает. И всё равно... всё равно они слишком сильно привязаны к вам, к людишкам. Которые ничего не соображают и лишь губят нас всё больше и больше». Мегуми замер. Его дыхание перехватило, а пальцы, сжимавшие рукоять сломанного меча, побелели. Он смотрел на Ханами и не мог отвести взгляд. Слова, что она вкладывала прямо в его сознание, были не просто угрозой — они были пропитаны болью. Настоящей, древней, глубокой болью. И от этого становилось ещё страшнее. «Пора отпустить, — продолжал голос. — Пора отпустить нашу привязанность к людскому миру. Пора нам начать жить. И скоро... скоро эта планета снова станет голубой, синей и живой. Но для этого вы должны все перестать бороться и просто умереть, жалкие людишки». Камо сжал кулаки. Его глаза горели, а челюсть была сжата так, что желваки проступили на скулах. «Жалкие людишки? — пронеслось у него в голове. — Она говорит так, будто мы — просто сорняки, которые нужно выполоть. Будто наши жизни ничего не значат. Будто...» Инумаки стоял неподвижно, сжимая воротник. Его горло всё ещё горело, но сейчас он не думал об этом. Он думал о том, что только что услышал. «Планета плачет. Земля умирает. Из-за нас. Из-за людей». Он не знал, верить ли этому. Не знал, правда ли это или просто очередная уловка. Но что-то в этом голосе — в этой древней, нечеловеческой печали — заставляло его сердце сжиматься. Ханами стояла перед ними, и её пустые глазницы, казалось, смотрели сквозь них — сквозь их тела, сквозь их души, в самую суть. Её улыбка оставалась всё той же — жуткой, неестественной, застывшей на безликом черепе. А потом... Грохот. Земля под ногами содрогнулась с такой силой, что все трое пошатнулись. Из пролома в стене позади Ханами — из той самой дыры, что она пробила своими корнями, — снова вырвались они. Огромные, длинные, коричневые ветки, сплетённые в тугие жгуты, покрытые грубой, потрескавшейся корой. Они выползали, как змеи, извиваясь и переплетаясь друг с другом. Их были десятки — нет, сотни. Они заполняли пространство позади Ханами, поднимаясь всё выше и выше, закрывая свет, закрывая небо. — Это всё она, — прошептал Камо, не в силах отвести взгляд. — Это всё её сила. Она... она управляет этим. Всем этим. — Нужно уходить, — произнёс Мегуми, и его голос прозвучал твёрдо, хотя внутри него всё дрожало. — Сейчас же. Инумаки кивнул, всё ещё сжимая воротник. Он был готов. Готов снова использовать свою силу, даже если это будет стоить ему голоса. Даже если это будет стоить ему жизни. Корни за спиной Ханами продолжали расти, извиваться, сплетаться. А она стояла и смотрела на них. И в этом взгляде — в этих пустых глазницах — не было ни гнева, ни ненависти. Только холодная, бесконечная уверенность. Будто всё уже было предрешено. Будто их судьба была решена задолго до того, как они здесь оказались.