Там, где мое пламя касается твоей тени

❗от лица автора❗(2 недели назад) Две недели назад. Тренировочный зал Токийской школы магии. Шесть утра. Солнце ещё даже не показалось из-за горизонта, и в огромном помещении с высокими потолками царил холодный, серый полумрак. Единственным источником света были тусклые лампы под потолком, которые, казалось, сами ещё не проснулись. Асая стояла, прислонившись спиной к деревянной колонне, и мечтала только об одном — о подушке. Её глаза слипались, волосы были кое-как собраны в хвост, а форма надета, кажется, задом наперёд. Она даже не была уверена. Рядом с ней, на скамейке, сидел Мегуми Фушигуро. Он выглядел не лучше: тёмные круги под глазами, взъерошенные волосы, и выражение лица, которое можно было описать как «я здесь только потому, что дверь была открыта». Он молчал. Он всегда молчал по утрам. Но сегодня его молчание было каким-то особенно тяжёлым. Особенно направленным. Особенно... в её сторону. Они встречались уже месяц. Целый месяц. И это было самым странным месяцем в её жизни. Мегуми был холоден — но не так, как со всеми. С другими он был просто безразличен. С ней... с ней он был холоден как-то по-особенному. Будто специально держал дистанцию. Будто она была проблемой, которую он не знал, как решить. Она пыталась понять его. Пыталась пробиться через эту стену. Но он не подпускал. Ни на шаг. И это... бесило. И ранило. И заставляло её чувствовать себя ненужной. — Ты серьёзно? — произнесла она, глядя на того, кто их сюда притащил. — Шесть утра. Шесть! Это что такое вообще? Наказание? Годжё Сатору стоял перед ними, и на его лице сияла та самая широкая, невыносимо бодрая улыбка, которая могла появиться только у человека, не знающего, что такое недосып. Он был свеж, как утренний огурец, и, кажется, искренне наслаждался их страданиями. — Больше позитива, Хомура! — он хлопнул в ладоши, и звук эхом разнёсся по пустому залу. — Я просто решил, что вы слишком много отдыхаете. Что вам нужно, знаете... вникнуть в свою учёбу. Углубиться. Прочувствовать. В конце концов, быть магом — это не только бить проклятия, но и работать над собой. Особенно в такие прекрасные, ранние часы. — В шесть утра я убью тебя, — пробормотала Асая, даже не пытаясь скрыть зевок. — О, я в тебя верю! — он подмигнул ей и повернулся к Мегуми. — А ты что скажешь, Фушигуро? Готов к новому дню? — Нет, — коротко ответил Мегуми, не поднимая головы. — Вот и отлично! Тогда начнём. Годжё сделал паузу, обводя их взглядом, и его улыбка стала чуть менее беззаботной. — Я собрал вас здесь не просто так, — произнёс он, и в его голосе появилась та самая интонация, которая всегда предшествовала чему-то важному. — Ну, да, мне было скучно. Но не только поэтому. Я смотрю на вас двоих уже месяц, и знаете, что я вижу? Слишком много разногласий. Слишком много... напряжения. Вы как два магнита, которые не могут решить, притягиваться им или отталкиваться. И это нужно исправлять. — У нас нет никаких разногласий, — произнёс Мегуми ровным, ничего не выражающим тоном. — Всё в порядке. Мы можем идти спать. — Фушигуро, блин, не будь таким занудным! — Годжё всплеснул руками. — Ты звучишь так, будто тебе всё равно, но я же вижу! Ты отводишь взгляд, когда она поворачивается. Ты напрягаешься, когда она рядом. Это не «всё в порядке». Это «я не умею выражать эмоции, поэтому буду делать вид, что их нет». И это, знаешь ли, проблема. Мегуми ничего не ответил. Только сжал челюсти и опустил голову ещё ниже. Асая усмехнулась — горько, невесело. — Я хочу, чтобы вы потренировались вместе, — продолжил Годжё. — Сегодня. Весь день. С утра и до вечера. Командная работа. Совместные упражнения. Всё, что поможет вам перестать смотреть друг на друга как на чужих. — В шесть утра, — повторила Асая, и в её голосе прозвучала смесь возмущения и обречённости. — В шесть. Утра. — Абсолютно, — он широко улыбнулся. — Сегодня вы пройдёте весь день вместе. Будете тренироваться, бегать, отрабатывать приёмы, и всё это — как команда. Как единое целое. — Господи, ты меня наказываешь, Годжё, — простонала Асая, закрывая лицо рукой. — Нет, вовсе нет. — Он подошёл ближе и положил руку ей на плечо. — Я делаю из вас людей. Настоящую команду. Потому что ещё немного — и вы перегрызётесь. А я не хочу терять двух многообещающих магов из-за того, что они не умеют разговаривать друг с другом. Так что... разминка, растяжка, и через десять минут жду вас на полигоне. И да, Хомура, твоя форма надета задом наперёд. Я решил, что ты должна знать. Он развернулся и, насвистывая какую-то весёлую мелодию, направился к выходу. Асая осталась стоять, чувствуя, как внутри закипает смесь злости, смущения и... чего-то ещё. Чего-то, что она испытывала каждый раз, когда оставалась с Мегуми наедине. Она бросила на него быстрый взгляд. Он сидел на скамейке, всё такой же мрачный и отстранённый. Их глаза встретились на секунду — и он тут же отвёл взгляд. «Почему ты так себя ведёшь? — хотелось крикнуть ей. — Почему ты такой? Что я тебе сделала?» Но вместо этого она просто вздохнула и направилась к выходу, чтобы переодеть форму. Впереди был долгий день. И она понятия не имела, чем он закончится. ******************************************* Пятнадцатый круг. Пятнадцатый! Я чувствовала, как лёгкие горят, а ноги превратились в две ватные палки, которые отказывались слушаться. Солнце уже поднялось над горизонтом, заливая тренировочное поле золотистым светом, но мне было не до красоты. Я бежала — точнее, пыталась бежать — рядом с Мегуми, и каждый шаг отдавался в висках тупой, пульсирующей болью. — Господи, — выдохнула я, хватая ртом воздух, — за что мне это? Двадцать кругов! Двадцать! Кому вообще нужно бегать двадцать кругов в семь утра?! Это бесчеловечно! Это противоречит всем законам природы! Это... это... Я не закончила, потому что сил на возмущение уже не осталось. Мегуми бежал рядом — молча, собранно, будто для него это была лёгкая разминка. Его дыхание было ровным, лицо — непроницаемым. И это бесило меня ещё больше. Почему он всегда такой? Почему он никогда ничего не говорит? Я смотрю на него — на этого парня, с которым мы вроде как встречаемся уже целый месяц, — и не понимаю. Не понимаю, что между нами. Он холодный. Отстранённый. Иногда мне кажется, что я для него — просто ещё один человек в комнате. А иногда... иногда он смотрит на меня так, будто я что-то значу. Но потом снова закрывается. И я не могу до него достучаться. И это... это ранит. Сильнее, чем я готова признать. — Ты хоть что-нибудь скажи! — выпалила я, поворачиваясь к нему. — Я тут распинаюсь, а ты молчишь, как... как статуя! Как каменная статуя! Ты вообще живой? Он не ответил. Даже не посмотрел на меня. Просто продолжал бежать, глядя куда-то вперёд. И от этого молчания мне хотелось то ли закричать, то ли заплакать. Почему ты так со мной? Что я тебе сделала? Почему ты не можешь просто... просто поговорить со мной? Как нормальный человек? — Я не понимаю, что ему от нас нужно, — продолжала я, уже не столько обращаясь к нему, сколько жалуясь в пустоту. — Что такого случилось? Почему мы должны бегать, как проклятые, только потому, что Годжё решил, что у нас «разногласия»? У нас нет разногласий! Это всё из-за тебя! — Из-за меня? — он наконец подал голос, и в нём прозвучала та самая холодная, отстранённая нотка, которая всегда появлялась, когда он был не в настроении. А он, кажется, никогда не был в настроении. — А я-то здесь при чём? По-моему, это тебя вечно всё не устраивает. Я аж поперхнулась воздухом. Вот, значит, как. Значит, это я вечно всем недовольна? Это я создаю проблемы? Я открыла рот, чтобы ответить что-то резкое, но в этот момент мой организм решил, что с него хватит. Ноги подкосились, и я рухнула на траву. Просто взяла и упала. Лицом вверх. Раскинув руки и ноги в стороны, как морская звезда. Трава была прохладной и влажной от утренней росы, и это было лучшее, что я чувствовала за последние полчаса. Где-то над головой проплывали облака — белые, пушистые, совершенно безразличные к моим страданиям. — Всё, — произнесла я, глядя в небо. — Я умерла. Можешь бежать дальше. Оставь меня здесь. Пусть меня склюют птицы. Я услышала, как его шаги замедлились. Он остановился где-то рядом, и через секунду его тень накрыла моё лицо. Я не открывала глаз. Мне было слишком хорошо лежать на прохладной траве, чтобы смотреть на его вечно недовольное лицо. — Вставай, Хомура, — произнёс он своим обычным ровным тоном. — Хватит быть лентяйкой. — Я не лентяйка, — отозвалась я, не открывая глаз. — Я констатирую факт. Это слишком нудно и скучно. Я буду лежать, а ты бегай. А потом мы скажем Годжё, что всё сделали. Он всё равно не узнает. Мы просто... опустим некоторые детали. Немного скорректируем реальность. В конце концов, что такое правда? Философский конструкт. — Это называется ложь. — Это называется «тактическое отступление». Я приоткрыла один глаз и посмотрела на него снизу вверх. Он стоял надо мной — высокий, хмурый, с этим своим вечно напряжённым лицом. Солнце светило ему в спину, и его волосы казались почти чёрными, а на скулах играли тени от утренних лучей. Ветер чуть шевелил его взъерошенные пряди, и на мгновение он показался мне не просто парнем, с которым мы встречались уже месяц, а кем-то... большим. Кем-то, кого я до сих пор не могла понять до конца. — Знаешь что, — произнесла я, снова закрывая глаз, — если ты такой принципиальный, можешь дотащить меня за ногу. Буквально. Схвати меня за лодыжку и тащи. Это будет весело. Для тебя. А я пока отдохну. Медитация. Единение с природой. — Я не буду тебя тащить, — ответил он ровно. — Но могу помочь тебе остыть. Я не придала значения этим словам. Какая разница, что он там говорит? Он всё равно уйдёт. Пробежит свои дурацкие круги, а потом вернётся и скажет что-то вроде «я же говорил». Я уже слышала, как его шаги удаляются, и внутри что-то неприятно сжалось. Ну вот. Ушёл. Я разочарованно вздохнула, не открывая глаз. Чего я ожидала? Что он сядет рядом, возьмёт меня за руку и скажет: «Асая, ты права, давай просто полежим»? Нет. Это не Мегуми. Мегуми никогда... ХОЛОД. Ледяная вода обрушилась на моё лицо с такой неожиданностью, что я взвизгнула и подскочила на месте, как ошпаренная кошка. Холодные струйки ударили в лоб, потекли по щекам, по шее, забирались за воротник формы, и я чувствовала, как капли — одна за другой — скатываются по спине, заставляя всё тело содрогаться в неприятном, шокирующем спазме. Вода попала в нос, и я зафыркала, отплёвываясь и судорожно вытирая лицо ладонями. Ресницы слиплись, волосы прилипли ко лбу и вискам, а по подбородку всё ещё стекали ледяные ручейки. — А-А-А! ЧТО ЗА!.. Я резко села, хватая ртом воздух и пытаясь проморгаться. Перед глазами всё плыло, но я уже видела его. Мегуми стоял в двух шагах от меня с пустой пластиковой бутылкой в руке. Той самой, что ещё минуту назад лежала в его рюкзаке. Его лицо было всё таким же непроницаемым — ни тени улыбки, ни намёка на веселье. Но в глазах — я могла поклясться — мелькнуло что-то. Что-то похожее на тихое, глубоко запрятанное удовлетворение. Он это сделал. Он реально это сделал. — Ты... — выдохнула я, всё ещё не веря. — Ты... ты!.. — Ты сказала, что умираешь, — произнёс он всё тем же ровным тоном, каким обычно обсуждал тактику боя. — Я помог тебе освежиться. Вода была в рюкзаке. Тёплая. Но я подумал, что холодная будет... эффективнее. — Эффективнее?! — мой голос сорвался на возмущённый крик. — Да я чуть не захлебнулась! Ты вылил на меня целую бутылку! Ледяную! Без предупреждения! — Ты сама сказала, что хочешь остыть. — Я не говорила, что хочешь остыть! Я сказала, что устала! Это разные вещи! Совершенно разные! Как ты вообще мог... — А по-моему, ты сказала именно это. Он стоял и смотрел на меня — такой спокойный, такой невозмутимый, с этой пустой бутылкой в руке, — и я чувствовала, как внутри закипает смесь ярости, возмущения и... чего-то ещё. Чего-то, что было похоже на восхищение. Он действительно это сделал. Он, который никогда не проявлял эмоций, который всегда был холоден и отстранён, — он облил меня водой. Как какой-то... какой-то... — Ты... ты невозможный! Ты вообще не умеешь... Я не договорила. Потому что в этот момент мой взгляд упал на бутылку. Она валялась на траве — пустая, прозрачная, с несколькими каплями воды внутри. А рядом с ней... рядом с ней лежала ещё одна. Полная. Нетронутая. Та самая, которую он не использовал. Которая ждала своего часа. План созрел в моей голове мгновенно — дикий, необдуманный, совершенно идиотский план. Я рванулась вперёд, забыв об усталости, забыв о горящих мышцах, забыв обо всём на свете. Моя рука метнулась к его ноге, пальцы сомкнулись на лодыжке, и я дёрнула изо всех сил. Мегуми явно не ожидал этого. Его глаза расширились — всего на мгновение, но я заметила. Он пошатнулся, взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, но было поздно. Он рухнул на траву с глухим, мягким звуком, и я услышала, как воздух вырвался из его лёгких. — Что за!.. — только и успел выдохнуть он. Я не дала ему опомниться. Я кинулась к бутылке — той самой, полной, — что лежала в нескольких сантиметрах от нас. Мои пальцы уже почти коснулись прохладного пластика, я уже представляла, как вылью эту воду на его голову и скажу что-то вроде «это тебе за эффективность», но он оказался быстрее. Его рука перехватила мою — резко, сильно, — и дёрнула обратно. Я потеряла равновесие и рухнула прямо на него. Мы оба покатились по траве, сцепившись в один спутанный клубок из мокрой формы, холодной воды и сбивчивого дыхания. Трава была влажной от утренней росы — я чувствовала, как холодная влага пропитывает мою форму на спине и плечах, — и мы скользили по ней, оставляя за собой широкие примятые следы. Его руки сжимали мои запястья, не давая дотянуться до бутылки, а я пыталась вывернуться, изогнуться, сделать хоть что-то. Наши лица были так близко, что я чувствовала его дыхание на своей щеке — тёплое, частое, сбивчивое. Его волосы, обычно аккуратно спадающие на лоб, теперь были растрёпаны и прилипли к вискам. На его скуле блестела капля воды — то ли от бутылки, то ли от росы, — и я поймала себя на том, что смотрю на неё, а не на бутылку. — Отдай! — выкрикнула я, пытаясь вырвать руку из его хватки. — Нет! — его голос был твёрдым, но я слышала в нём что-то новое. Напряжение. Азарт. Жизнь. — Я просто хочу справедливости! Ты меня облил — теперь моя очередь! Это закон природы! Око за око! — Это была тактическая необходимость. — Тактическая необходимость?! — я снова дёрнулась, и на этот раз мне удалось почти дотянуться до бутылки. Мои пальцы скользнули по мокрому пластику, но он резко потянул меня обратно, и бутылка, качнувшись, откатилась на несколько сантиметров. — Ты облил меня водой просто так! Без предупреждения! Без причины! — Причина была. Ты храпела. — Я НЕ ХРАПЕЛА! Я МЕДИТИРОВАЛА! — Ты лежала с открытым ртом и издавала звуки. — Это было глубокое дыхание! Это часть медитации! Ты просто ничего не понимаешь в духовных практиках! — Ты спала. — Я НЕ СПАЛА! Я снова рванулась, и на этот раз мне удалось высвободить одну руку. Мои пальцы сомкнулись на горлышке бутылки, и я уже торжествовала победу — вот она, справедливость, сейчас я вылью на него эту воду и посмотрю, как он будет отплёвываться, — но он резко дёрнул меня за другую руку. Бутылка, брызгая водой, описала дугу в воздухе. Часть воды попала на него — холодные капли рассыпались по его волосам, по лбу, по щекам, — часть на меня, и мы оба замерли, мокрые и запыхавшиеся, глядя друг на друга. Вода стекала по его лицу. Капля скатилась с кончика носа и упала на траву. Его волосы, обычно аккуратно спадающие на лоб, теперь были влажными и растрёпанными, несколько прядей прилипли к вискам и щекам. И я видела — видела в его глазах то, что он так старательно прятал. Ему было смешно. Ему было весело. Его губы не улыбались, его лицо оставалось всё тем же — серьёзным, почти суровым, — но в уголках глаз, в этих крошечных морщинках, которые появляются только тогда, когда человек действительно счастлив, я видела это. Он наслаждался моментом. Наслаждался этой глупой, нелепой битвой за бутылку. Наслаждался тем, что мы просто... были вместе. И я тоже наслаждалась. Я сидела на мокрой траве, всё ещё сжимая в руке бесполезную теперь бутылку — вода из неё давно вылилась, — и смеялась. Не могла остановиться. Мой смех разносился по всему тренировочному полю, и мне было всё равно, что кто-то может услышать. Потому что сейчас, в этот самый момент, я была счастлива. По-настоящему. Он был рядом — мокрый, растрёпанный, с этим своим вечно серьёзным лицом, — и он был здесь. Со мной. И этого было достаточно. Я всё ещё держала его за руку. Мои пальцы сжимали его запястье — уже без всякой цели, без попытки удержать или обездвижить. Просто держала. Потому что это было приятно. Потому что его кожа была тёплой, а пульс — ровным и сильным. Потому что он не отдёргивал руку. Он сидел напротив меня, тяжело дыша после нашей борьбы, и позволял мне держать его. И в этот момент я подумала: а ведь он не такой уж плохой. Не такой уж холодный. Может быть, он просто... не умеет по-другому. Может быть, за этой стеной молчания и отстранённости скрывается кто-то, кто хочет быть рядом. Кто хочет смеяться. Кто хочет... быть счастливым. Я смотрела на него, и что-то внутри меня дрогнуло. Его волосы — мокрые, спутанные — прилипли ко лбу, и я, не думая, потянулась к нему. Мои пальцы коснулись его лба — легко, почти невесомо, — и я убрала влажную прядь в сторону. — Волосы помыл, — произнесла я с лёгкой усмешкой. — Какая красота. Тебе идёт. Честное слово. Ты выглядишь... забавно. Он замер. Я почувствовала это мгновенно — как напряглись его мышцы, как его дыхание остановилось на долю секунды. А потом его рука метнулась вверх и схватила моё запястье. Не грубо — но твёрдо. Он отвёл мою руку в сторону и отпустил. Его лицо изменилось. Та самая тень улыбки, которую я видела в его глазах, исчезла, сменившись чем-то холодным и закрытым. — Не надо, — произнёс он, и его голос прозвучал глухо. — Хватит. Я замерла. Моя рука всё ещё висела в воздухе, а он уже отстранился, отодвинулся. Его плечи напряглись, пальцы сжались в кулаки на коленях. Он смотрел куда-то в сторону — не на меня, — и его челюсть была плотно сжата. Как будто я сделала что-то неправильное. Что-то, что разрушило этот хрупкий, прекрасный момент. — Что?.. — только и смогла выдохнуть я. — Я просто... я просто хотела... — Я сказал — хватит, — повторил он, и на этот раз в его голосе прозвучала сталь. Не грубость. Не злость. Просто... стена. Та самая стена, которую он снова возвёл между нами за одно мгновение. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё рушится. Всего секунду назад мы смеялись. Всего секунду назад он был рядом — настоящий, живой, тёплый. А теперь... теперь он снова стал тем Фушигуро, которого я знала. Холодным. Отстранённым. Чужим. — Я тебя чем-то обидела? — мой голос прозвучал тихо, почти робко. Я всё ещё сидела на траве, глядя на него снизу вверх. — Правда, что случилось? Я просто хотела... я не хотела сделать ничего плохого. Если я что-то сделала не так... — Нет, — ответил он коротко. Его голос был ровным, но в нём появилась та самая резкость, которая всегда возникала, когда он хотел закончить разговор. — Ничего не случилось. Просто хватит. Нужно продолжать. У нас есть занятия, а не... валяться тут, как какие-то идиоты. Его слова ударили меня. «Как какие-то идиоты». Значит, вот как он это видел. Всё наше веселье, весь этот смех, эта борьба за бутылку — для него это было просто «валяться, как идиоты». Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не просто обида — что-то глубже. Что-то, от чего к горлу подступил ком. — Я не хотела... — начала я, но он уже не слушал. Он встал, отряхнул форму от налипших травинок резкими, раздражёнными движениями. Его лицо снова стало непроницаемым — ни следа того скрытого веселья, которое я видела всего минуту назад. Ни намёка на тепло. Только холод. Только стена. Он развернулся и пошёл дальше по полю, не оглядываясь. Его спина была прямой, шаги — уверенными. А я осталась сидеть на мокрой траве, глядя ему вслед. Моя рука всё ещё лежала на колене — та самая, которой я коснулась его волос. Я смотрела на его удаляющуюся фигуру и не понимала. Не понимала, что произошло. Что я сделала не так? Что такого было в этом простом прикосновении? Почему он так резко отреагировал? Минуту назад мы смеялись. Минуту назад он был здесь — настоящий, живой, тёплый. Я видела это в его глазах — то самое скрытое веселье, которое он так старательно прятал от всех. Я коснулась его — и он снова стал прежним. Закрытым. Холодным. Чужим. «Не трогай меня», — сказал он. Всего два слова. Но они прозвучали так, будто моё прикосновение было чем-то отвратительным. Чем-то, что он не мог вынести. Я медленно поднялась, отряхнулась и побежала следом. Он был уже далеко впереди. Я смотрела на его спину и чувствовала, как внутри разрастается пустота. Я не понимала его. ******************************************** Мы стояли друг напротив друга на тренировочном поле. Солнце уже поднялось высоко, заливая всё вокруг ярким светом, но мне было не до красоты. Я смотрела на него — на этого парня, который минуту назад смеялся вместе со мной, а теперь стоял с каменным лицом и говорил о тренировке так, будто мы не обливались водой на этом самом месте. — Правила простые, — произнёс он своим обычным ровным тоном. — Кто победит — получит дополнительный выходной. Проигравший будет ходить на теоретические занятия и тренироваться вдвое больше. — Серьёзно, Фушигуро? — я скрестила руки на груди, глядя на него с вызовом. — По-моему, разве не легче уступить даме? Мне кажется, это было бы благородно. По-джентльменски. Ты бы мог просто сказать: «Асая, ты так старалась, возьми выходной, ты заслужила». — Ты уже достаточно отдохнула, — ответил он, и в его голосе не было ни капли сочувствия. — На траве. Так что хватит трепать языком. Защищайся. — Трепать языком? — я возмущённо уставилась на него. — Я не треплю языком! Я пытаюсь договориться! — Договориться можно было до того, как ты облила меня водой. — Ты первый начал! — Я помог тебе освежиться. — Это была месть! — Это была вынужденная мера, заставить тебя заняться делом. — Да что ты!.. Он не дал мне закончить. Даже не пошевелился — просто стоял и смотрел на меня с этим своим вечно невозмутимым выражением лица. И это бесило меня больше всего. Он был абсолютно спокоен. Абсолютно уверен. Как будто он уже знал, чем закончится этот бой. Как будто он уже победил. Ну уж нет. Я рванулась вперёд, сокращая дистанцию за долю секунды. Мой кулак полетел прямо в его лицо — я вложила в этот удар всю свою ярость, всё своё непонимание, всю ту боль, что копилась во мне с того момента, как он оттолкнул мою руку. Я хотела стереть это самодовольное спокойствие. Хотела заставить его хоть раз — хоть на секунду — показать, что он тоже человек. Что он тоже чувствует. Но он ушёл. Легко. Грациозно. Его тело качнулось в сторону, и мой кулак рассёк пустоту. Я не остановилась — развернулась на пятке и попыталась ударить его ногой, целясь в голову. Он пригнулся, и моя нога прошла в сантиметре от его волос. Чёрт. Он был быстрее, чем я думала. Нет — он всегда был быстрее. Просто я надеялась, что сегодня он будет... не таким. Что после нашего смеха, после этой дурацкой битвы за бутылку, он хоть немного расслабится. Но нет. Он был всё тем же Фушигуро. Собранным. Холодным. Идеальным. — Ты слишком предсказуема, — произнёс он, уклоняясь от очередного удара. — Твой правый хук всегда начинается с движения плеча. Ты даёшь мне секунду на реакцию. — Заткнись! — выкрикнула я и снова атаковала. Я попыталась обмануть его — сделала ложный выпад левой, а сама ударила правой, целясь в корпус. Но он разгадал мой манёвр. Его рука перехватила моё запястье — резко, сильно, — и он отбросил меня назад. Я пошатнулась, но устояла. Он стоял напротив, всё такой же спокойный, и смотрел на меня. — Твоя техника слишком грубая, — сказал он. — Ты полагаешься на силу, а не на точность. Ты слишком много двигаешься, тратишь энергию впустую. И ты несосредоточенная. Думаешь о чём-то другом, а не о бое. Его слова ударили меня сильнее любого кулака. «Несосредоточенная». «Думаешь о чём-то другом». Конечно, я думала о другом! Я думала о нём! О том, почему он так себя ведёт. О том, что случилось всего минуту назад — когда он оттолкнул мою руку и сказал «не трогай меня». Я думала об этом постоянно, и я не могла сосредоточиться на бое, потому что он — он, чёрт возьми, — был единственным, о ком я могла думать! — Может, хватит меня критиковать?! — выкрикнула я, сжимая кулаки. — Может, начнёшь драться по-настоящему? — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на вызов. Я рванулась вперёд с новой силой. Мои удары стали быстрее, жёстче. Я больше не думала — просто действовала. Удар. Ещё удар. Он уклонялся, блокировал, отступал. Но на этот раз я не давала ему передышки. Моя нога врезалась в его бедро — он не успел уйти, — и я услышала, как он тихо выдохнул. Попала. Наконец-то. Но он не дал мне насладиться победой. В ту же секунду его нога врезалась в моё бедро — в то же самое место, — и я отшатнулась назад, хватаясь за ушибленное место. Боль была острой, но терпимой. Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Он стоял напротив — всё такой же собранный, всё такой же холодный. — Слишком слабая, — произнёс он. — Ты могла ударить сильнее. Но ты сдерживаешься. Почему? — Я не сдерживаюсь! — выкрикнула я, хотя знала, что это ложь. Я действительно сдерживалась. Потому что не хотела делать ему больно. Потому что, несмотря ни на что, он был мне... дорог. — Лжёшь, — сказал он просто. — Ты сдерживаешься. Но это бой, Хомура. Здесь нет места сантиментам. Если ты будешь продолжать в том же духе, ты проиграешь. И я не буду тебя жалеть. Его слова были холодными, как лёд. И я ненавидела его за это. Ненавидела за то, что он был прав. Ненавидела за то, что он видел меня насквозь. Ненавидела за то, что даже сейчас, когда я злилась на него, когда я хотела ударить его по-настоящему, я всё равно... всё равно не могла перестать думать о нём. И тогда я решила: хватит. Хватит сдерживаться. Если он хочет боя — он его получит. Я сорвалась с места — быстрее, чем он ожидал. Мой кулак врезался в его плечо с глухим, мощным звуком. Он не успел заблокировать — его глаза расширились на долю секунды, и он отшатнулся на шаг, теряя равновесие. Я не дала ему опомниться. Второй удар — в корпус, прямо под рёбра. Он согнулся, хватая ртом воздух, и в этот момент я сделала то, чего он точно не ожидал. Я оттолкнулась от земли обеими ногами и прыгнула вперёд, врезаясь в него всем телом. Мои ноги ударили его в грудь, и он отлетел назад на несколько шагов. Я приземлилась на траву, тяжело дыша, и увидела, как он выпрямляется. Его глаза — тёмные, глубокие — встретились с моими. И в них было что-то новое. Не холод. Не отстранённость. Уважение. И что-то ещё — что-то, похожее на... удивление. — Неплохо, — произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то, чего я никогда раньше не слышала. — Гораздо лучше. Продолжай. Но даже сейчас, даже в этом вихре адреналина и движения, я не могла избавиться от странного чувства. Оно витало между нами, как невысказанный вопрос. Как недосказанность, которую мы оба носили в себе. Я видела это в его глазах — когда он смотрел на меня, когда он блокировал мои удары, когда он говорил «продолжай». Там, за этой стеной холода и отстранённости, было что-то ещё. Что-то, что он прятал. И я хотела узнать, что это. Даже если для этого придётся сражаться с ним снова и снова. Даже если каждый бой будет оставлять на мне новые синяки. его. ******************************************* ❗от лица Мегуми Фушигуро❗ Я шёл по коридору и пытался не думать. Но мысли всё равно возвращались — не к ней, нет. К тому разговору. К Годжо. К тому, что он сказал мне час назад, когда я столкнулся с ним у тренировочного зала. — Фушигуро, — его голос прозвучал неожиданно серьёзно, без обычной игривости. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и смотрел на меня так, будто видел насквозь. — Ты слишком грубый. Немного... слишком жестокий. Безэмоциональный. Я знаю, ты таким был всегда, но сейчас это становится проблемой. Тебе нужно это менять. Иначе ни к чему хорошему это не приведёт. Я остановился, но не обернулся. Мне не нужен был этот разговор. Мне вообще не нужны были разговоры. Особенно такие. — В этом нет необходимости, — ответил я ровно. — Мне так прекрасно живётся. Всё в порядке. Я могу идти? — Серьёзно, Мегуми. — Он не сдвинулся с места, и его голос стал тише, но твёрже. — Я не знаю, что там у тебя происходит. Что происходит между вами. Но либо вам следует это прекратить, либо тебе быть более... снисходительным. Мне кажется, ты немного суров. Ты слишком злишься на неё. Я почувствовал, как что-то внутри сжалось. Он говорил о ней. Об Асае. Конечно. О ком же ещё. — Мне совершенно нет дела до ваших... — я запнулся, подбирая слово, — ...до ваших Хамур. Так что я, наверное, лучше пойду. Я развернулся и ушёл прежде, чем он успел сказать что-то ещё. Но его слова уже засели у меня в голове. «Ты слишком злишься на неё». «Безэмоциональный». «Тебе нужно это менять». Они крутились там, как заезженная пластинка, и не давали покоя. Он был прав. Как всегда. И от этого становилось только хуже. Поэтому я шёл в душ. В половине первого ночи. Потому что горячая вода — это единственное, что ещё помогало. Смывало напряжение. Очищало мысли. Давало хотя бы иллюзию контроля. В такое время здесь никого не бывает. Никогда. Именно поэтому я выбрал этот час. Я толкнул дверь в душевую — и замер. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносился тихий, мелодичный голос. Кто-то напевал. В такое время? Здесь? Я замер на пороге, уже зная, что совершаю ошибку. Но моё тело двигалось быстрее разума. Я заглянул внутрь. И всё. Весь мой контроль, всё моё самообладание — всё рухнуло в один момент. Асая. Она стояла перед зеркалом в одном полотенце. Влажные после душа волосы — распущенные, блестящие в тусклом свете ламп — спадали на плечи и спину тяжёлыми, мокрыми прядями. Они были длиннее, чем я думал. Намного длиннее. Обычно она собирала их в хвост или небрежный пучок, и я никогда не видел её такой — с распущенными волосами, которые обрамляли её лицо и падали на плечи, оставляя влажные следы на коже. Капли воды всё ещё скатывались по её телу. Я проследил за одной из них — она сорвалась с мокрых волос, скользнула по шее, по изгибу ключицы, и исчезла где-то под краем полотенца. Мои глаза сами собой последовали за ней — вниз, к груди, скрытой белой тканью, к талии, к бёдрам. Полотенце было слишком коротким. Слишком узким. Оно едва прикрывало то, что должно было прикрывать, и держалось, кажется, на одном честном слове. Край ткани заканчивался на середине бедра, и я видел её ноги — полностью. Длинные, стройные, с блестящими каплями воды на коже. Она переминалась с ноги на ногу, пританцовывая, и каждый раз, когда она двигалась, полотенце чуть задиралось выше. Ещё немного — и оно бы просто... перестало выполнять свою функцию. Она, кажется, не замечала этого. Она вообще ничего не замечала. Она была где-то в своём мире. В мире музыки и танца. В мире, где она была певицей на сцене, а не студенткой в душевой. В одной руке она держала расчёску, как микрофон, и её глаза сияли тем самым огнём, который я так хорошо знал. Она напевала какую-то песню — тихо, но достаточно громко, чтобы я мог разобрать слова. Что-то дерзкое, романтичное. Про то, что «я не игрушка тебе, мальчик», и про то, что «я огонь, что горит слишком ярко, тебе не удержаться». Её голос был мягким и мелодичным, и он заполнял всё пространство душевой, проникал в каждую клеточку моего тела, заставляя сердце биться быстрее. В другой руке она держала телефон. Она умудрялась одновременно петь, танцевать, расчёсывать мокрые волосы и кому-то писать. Её пальцы быстро бегали по экрану, она то и дело улыбалась своим мыслям, что-то печатала, а потом снова подносила расчёску к губам и продолжала петь. Она была... она была просто идиоткой. Полной, абсолютной идиоткой. Дверь не закрыта. Ночь. Пустая душевая. Любой мог войти. И она стояла здесь в одном полотенце, пела и танцевала, как будто была на сцене перед тысячами зрителей. Это было безумие. Это было безрассудство. Это было так похоже на неё. И за это я её... я её... «Чёрт, — пронеслось у меня в голове. — Чёрт, чёрт, чёрт». Я должен был уйти. Немедленно. Развернуться и уйти. Но я стоял и смотрел. Потому что она была красивая. Не просто красивая — она была... Она была маленькая. Миниатюрная. Я никогда не замечал этого раньше — под формой, под всей этой бронёй из дерзости и сарказма. Но сейчас, в этом коротком полотенце, она казалась такой хрупкой. Такой уязвимой. Полотенце обтягивало её фигуру, подчёркивая каждый изгиб — бёдра, талию, грудь. Ткань намокла и прилипла к телу, и я мог видеть очертания её форм так ясно, что у меня перехватывало дыхание. У неё были длинные, стройные ноги — с изящными лодыжками и округлыми бёдрами. Я никогда не позволял себе смотреть на неё так. Никогда не позволял себе замечать эти детали. Но сейчас они были прямо передо мной, и я ничего не мог с собой поделать. Мои глаза скользили по её телу — по изгибу талии, по линии плеч, по шее, по ключицам, — и каждое мгновение этого созерцания отдавалось во мне жаром. Я чувствовал, как внутри всё сжимается. Как кровь приливает к лицу, к шее, к груди. Как становится трудно дышать. Где-то глубоко, внизу живота, стало тяжело и горячо. Моё тело реагировало на неё — на эту полуголую, мокрую, танцующую идиотку, — и я ничего не мог с этим поделать. Это было сильнее меня. Сильнее моего разума. Сильнее всей моей выдержки, которую я строил годами. Я смотрел на неё — на эти мокрые волосы, на эти капли воды на коже, на эти губы, которые шептали слова песни, — и чувствовал, как внутри нарастает что-то тёмное и горячее. Что-то, что требовало выхода. Что-то, что хотело её. Я сглотнул. В горле пересохло. Я чувствовал, как возбуждение — острое, неконтролируемое, животное — разливается по венам, как кровь стучит в висках, как ладони становятся влажными. Моё тело предавало меня. Оно хотело войти туда. Хотело подойти к ней. Хотело схватить её за плечи, развернуть к себе, прижать к стене и... И я ненавидел себя за это. Ненавидел свою слабость. Ненавидел то, что она со мной делала. Ненавидел то, что не мог отвести взгляд. «Она просто глупая идиотка, — сказал я себе, сжимая кулаки до боли. — Просто безрассудная девчонка, которая не умеет закрывать двери. Которая поёт в душе в час ночи, потому что думает, что никто не увидит. Которая даже не понимает, как она выглядит сейчас. Которая даже не подозревает, что я здесь стою и... и смотрю на неё, как какой-то... как какой-то извращенец». Но даже эта мысль не помогла. Потому что она была красивой. Не мог заставить себя уйти. «Ты же ненавидишь её, — прошептал я сам себе. — Она тебя бесит. Она всегда тебя бесила». Но это была ложь. Она меня не бесила. Она меня... Она заставляла меня чувствовать то, чего я никогда раньше не чувствовал. То, что пугало меня до чёртиков. То, от чего моё сердце билось быстрее, а мысли путались. То, что заставляло меня стоять здесь, в тёмном коридоре, и смотреть на неё, вместо того чтобы просто уйти. И я ненавидел себя за это. За то, что не мог отвести взгляд. «Нет. Хватит. Прекрати. Не смей». Я резко отвёл взгляд, прижался спиной к холодной стене коридора и закрыл глаза. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Дыхание сбилось. Сердце колотилось где-то в горле. Я чувствовал жар, разливающийся по телу, и холод стены, к которой прижимался спиной, и этот контраст только усиливал ощущение того, что я теряю контроль. «Она меня безумно раздражает, — повторил я, как мантру, пытаясь убедить себя. — Она идиотка. Она безрассудная. Она невыносимая. Она...» ******************************************* ❗от лица фушигуро❗ Я уже собирался уходить. Серьёзно. Развернулся, сделал шаг в сторону выхода — и тут дверь душевой распахнулась полностью. Не щель, не приоткрытая створка — полностью. И на пороге, в этом чёртовом полотенце, стояла она. — О, Фушигуро! — её голос прозвучал удивлённо, но не испуганно. Скорее... заинтересованно. — И ты здесь. Не ожидала тебя увидеть в такое время. Думала, все давно спят. А ты, оказывается, тоже полуночник. Или решил проверить, не поёт ли кто в душе? Я, кстати, пела. Ты слышал? У меня, между прочим, неплохой голос. Я замер. Буквально застыл на месте, чувствуя, как к щекам приливает жар, как сердце начинает колотиться где-то в горле, как ладони становятся влажными. Она стояла передо мной — мокрая, в одном полотенце, — и смотрела так, будто это было совершенно нормально. Будто мы не были в пустой душевой посреди ночи. Будто она не была практически голой. В руках она держала скомканный узел — свою грязную одежду, пропитанную потом после сегодняшней тренировки. Я узнал эту футболку — ту самую, в которой она была сегодня утром, когда мы бегали круги, когда она упала на траву, когда я облил её водой... — Какого чёрта? — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. Я отвёл взгляд, уставившись куда-то в стену, на старую плитку, на ржавый кран, на что угодно, только не на неё. — Тебя не учили закрывать дверь? А если бы кто-то зашёл? Ты вообще думаешь о безопасности или нет? — Ну, наверное, не успела, — она пожала плечами, и это движение заставило полотенце чуть сползти с одного плеча, открывая больше кожи. Я сглотнул. Сглотнул громко, и она, кажется, это услышала, потому что её улыбка стала шире. — Я так хотела смыть с себя всё. Весь этот сегодняшний день. Все эти тренировки, бег, этот дурацкий бой с тобой... Ты меня вымотал, если честно. Так что я просто влетела сюда, скинула одежду и встала под воду. А когда вышла — поняла, что чистой одежды нет. Пришлось действовать по обстоятельствам. Импровизировать. Знаешь, это такой подход к жизни, когда ты... — Почему ты в таком виде? — перебил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он предательски дрогнул на последнем слове. — Ты вообще понимаешь, как это выглядит? Ты стоишь... ты в одном полотенце. Посреди ночи. В пустой душевой. Это... это неправильно. Она опустила взгляд на себя, будто только сейчас вспомнила, во что одета. Вернее, не одета. Провела ладонью по краю полотенца, поправляя его — но этот жест только привлёк моё внимание к тому, как мало ткани на ней было. Потом перевела взгляд на узел грязной одежды в своих руках и вдруг усмехнулась. — Я, блин, серьёзно, я забыла чистую одежду, — она рассмеялась — легко, непринуждённо, и её смех эхом разнёсся по душевой. — Господи, я такая глупая. Стою тут, в полотенце, и думаю: «Ну и что теперь делать?» А потом ты заходишь. Идеальный момент. Прямо как в плохом романе. Или в хорошем — смотря с какой стороны посмотреть. — Могла бы надеть то, что есть, — процедил я, всё ещё глядя куда-то в сторону. Мои глаза упорно отказывались смотреть на неё, но периферийное зрение предательски фиксировало каждое её движение, каждый изгиб, каждую каплю воды на коже. — Я не хотела идти в этой вонючей, пропахшей потом и сегодняшним днём одежде, — она фыркнула, потрясая узлом. — Серьёзно, Фушигуро, не будь занудой. Что такого? Ты же не в первый раз меня видишь. Ну, подумаешь, полотенце. Это просто ткань. Не видишь же ты ничего... такого. Или видишь? — она прищурилась, и в её глазах заплясали искры. — Оу, Фушигуро, ты что, смущаешься? — Я не смущаюсь, — ответил я слишком быстро. — Ну конечно, — она сделала шаг ко мне. Босая нога бесшумно ступила на холодный кафель, оставляя влажный след. Я сделал шаг назад. Она заметила это — и улыбнулась той самой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. — Конечно, ты не смущаешься. Ты же у нас железный. Бесчувственный. Машина. У тебя вообще нет эмоций. Или... — она сделала ещё шаг, и я снова отступил, чувствуя, как спина вжимается в ледяную стену, — ...или всё-таки есть? Где-то глубоко внутри. Что-то, что заставляет тебя нервничать, когда я стою перед тобой в одном полотенце? Что-то, от чего твои глаза бегают по стенам, лишь бы не смотреть на меня? Она была слишком близко. На расстоянии вытянутой руки. Нет — ближе. Я чувствовал её запах — шампунь, мыло и что-то ещё, что-то, что было просто ею, — и он ударил мне в голову сильнее любого алкоголя. Её мокрые волосы блестели в тусклом свете ламп, тёмными прядями обрамляя лицо и спадая на плечи. Они были длиннее, чем я думал — почти до лопаток, — и с них всё ещё капала вода. Капли скатывались по её шее, по ключицам, по плечам, и я не мог не следить за ними взглядом, хотя и пытался изо всех сил. Полотенце... это чёртово полотенце. Оно было белым, казённым, слишком коротким и слишком узким. Оно обтягивало её фигуру, подчёркивая каждый изгиб — грудь, талию, бёдра. Ткань намокла и прилипла к телу, и я мог видеть очертания её форм так ясно, что у меня перехватывало дыхание. Край полотенца заканчивался на середине бедра — может, чуть выше, — и когда она двигалась, оно задиралось ещё сильнее, открывая больше кожи. У неё были длинные, стройные ноги — я никогда не позволял себе замечать этого раньше, но сейчас, когда она стояла передо мной босиком, я не мог отвести взгляд. Её кожа блестела от влаги, и свет ламп делал её почти светящейся. Она была... она была красивой. До боли. До невозможности. «Прекрати, — приказал я себе. — Прекрати смотреть на неё. Прекрати думать о ней. Она просто играет с тобой. Она просто... просто мстит. За сегодня. За тренировку. За всё». Но это не помогало. Я стоял, прижавшись к стене, и чувствовал, как внутри всё сжимается. Моё тело предавало меня. Я хотел её — и не мог ничего с этим поделать. «Чёрт, — пронеслось у меня в голове. — Чёрт, чёрт, чёрт. Она меня бесит. Она просто... бесит. Зачем она это делает? Почему она не может просто оставить меня в покое? Почему она стоит здесь, в этом дурацком полотенце, и смотрит на меня так, будто это я — проблема?» — Знаешь, что я думаю, Фушигуро? — произнесла она, и её голос был мягким, но в нём звенел вызов. — Ты слишком грубый. Слишком холодный. Ты ведёшь себя так, будто вокруг тебя никого нет. Будто тебе всё равно. Будто ты каменный. Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Как это... ранит? — Я не... — начал я, но слова застряли в горле. Я смотрел на неё и не мог сосредоточиться на том, что она говорит. Её плечи блестели от влаги. Полотенце едва держалось. «Не смотри. Не думай об этом. Она просто злится на тебя за сегодняшнюю тренировку. Это ничего не значит. Ты ничего не чувствуешь. Ты просто устал. Это просто реакция тела. Ничего больше. Ничего». — Нет, серьёзно, — она шагнула ближе, и я почувствовал тепло её тела. Оно исходило от неё волнами, и это тепло смешивалось с запахом шампуня, создавая какую-то дурманящую смесь. — Ты вообще хоть что-то чувствуешь? Или ты правда как стена? Я стою перед тобой, я... — она запнулась, но не отвела взгляда, — ...я здесь, с тобой. А ты смотришь на меня так, будто я пустое место. Как сегодня на тренировке. Как всегда. Я для тебя — просто ещё один человек, да? Ещё одна проблема, которую нужно решить? — Ты не проблема, — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать. — Да? — она приподняла бровь. — Тогда почему ты так себя ведёшь? Почему ты никогда не показываешь то, что чувствуешь? Почему ты просто не можешь... не можешь быть человеком? Со мной? А потом она сделала то, чего я совсем не ожидал. Она шагнула вперёд — и оказалась прямо напротив меня. Так близко, что я чувствовал тепло её тела. Так близко, что мог разглядеть каждую ресницу, каждую каплю воды на её коже, каждую искру в её глазах. И в этот момент она медленно, почти лениво подняла руку, собрала свои мокрые волосы и перекинула их все на одну сторону — на левое плечо. Её шея, её правое плечо, её ключица — всё открылось. Она сделала это специально. Я знал, что она сделала это специально. Она смотрела на меня с той самой хитринкой, и её глаза блестели. Я чувствовал, как моё сердце колотится где-то в горле. Чувствовал, как ладони становятся влажными. Чувствовал, как кровь приливает к лицу, к шее, к груди. Я старался не смотреть на неё, но это было невозможно. Она была прямо передо мной — полуголая, мокрая, настоящая. И она, кажется, совершенно не понимала, что со мной делает. Или понимала. И именно поэтому продолжала. «Она меня бесит. Она просто... бесит. Я не хочу её. Я не должен её хотеть. Это всё ерунда. Это просто... реакция. Ничего больше. Ничего». Но моё тело говорило другое. Я чувствовал возбуждение — острое, неконтролируемое, животное. Оно разливалось по венам, и я ничего не мог с этим поделать. Я смотрел на неё — на эти мокрые волосы, на эти блестящие плечи, на это дурацкое полотенце, которое постоянно соскальзывало, — и хотел её. Хотел так, что это причиняло боль. «Прекрати. Прекрати думать об этом. Она просто играет с тобой. Она мстит тебе за сегодня. Это ничего не значит. Ты ничего не чувствуешь». — Ты дрожишь, — произнесла она, и в её голосе прозвучало что-то среднее между удивлением и торжеством. — Неужели тебе холодно? Или дело во мне? Она протянула свободную руку и коснулась воротника моей футболки. Легко. Почти невесомо. Её пальцы прошлись по ткани, задели край, и я почувствовал, как по телу пробегает дрожь — не от холода, нет. Она заметила это. Её глаза блеснули. «Она видит. Она всё видит. Она знает, что со мной происходит. И ей это нравится. Она играет со мной, как кошка с мышью. И я... я не могу ничего сделать». — О, кажется, я попала в точку, — прошептала она, и её улыбка стала ещё шире. — Тебе не всё равно, да, Фушигуро? Ты можешь сколько угодно строить из себя каменного, но твоё тело тебя выдаёт. Вот здесь, — она чуть надавила пальцем на мою грудь, прямо над сердцем, — колотится так, что я слышу. И вот здесь, — её пальцы скользнули выше, к шее, к подбородку, — ты сглатываешь каждый раз, когда я делаю... вот так. Она медленно, почти лениво поправила край полотенца — тот самый край, что и так едва держался. Этот жест был невинным и одновременно самым откровенным из всего, что она делала. Я сглотнул. Снова. И она рассмеялась — легко, искренне, как будто это была самая весёлая игра в её жизни. «Она смеётся. Она смеётся надо мной. Я для неё — просто развлечение. Она даже не понимает... не понимает, что со мной делает. Или понимает? И поэтому продолжает?» — Ты невозможна, — выдавил я. — Я знаю, — она улыбнулась. — знаю.Но ты тоже хорош. Стоишь тут, прижавшись к стене, как будто я на тебя нападаю. Я что, такая страшная? — Ты прекрасно знаешь, что нет. — О, — она притворно удивилась, — так ты считаешь меня красивой? Это почти комплимент. Почти. Но знаешь, что? Я не куплюсь на это, пока ты не скажешь мне это прямо. Глядя в глаза. Без вот этого всего, — она обвела рукой мою позу, моё напряжённое лицо, мои сжатые кулаки. — Расслабься, Фушигуро. Я всего лишь девушка в полотенце. Ничего особенного. — Ничего особенного, — повторил я, и мой голос прозвучал глухо. «Ничего особенного. Она говорит, что она — ничего особенного. Она вообще себя видела? Это просто... смешно. И я не знаю, что с этим делать». — Ты... — начал я, но слова застряли в горле. — Я? — она улыбнулась и чуть склонила голову набок. — ты... ты какой-то напряжённый. Может, тебе всё-таки стоит принять душ? Говорят, холодная вода помогает... успокоиться. — Ты играешь со мной, — произнёс я, и мой голос прозвучал ниже, чем обычно. — Может быть, — она пожала плечами, и полотенце снова чуть сползло. — А может, и нет. Может, я просто пользуюсь моментом. Ты редко бываешь таким... уязвимым. И мне это нравится. Ты сейчас не такой, как обычно. И это... забавно. — Забавно, — повторил я, чувствуя, как внутри закипает смесь злости и чего-то ещё. — Очень, — она улыбнулась. — Но, наверное, мне пора. А то ты, кажется, сейчас лопнешь от напряжения. Спокойной ночи, Фушигуро. Приятных снов. Она развернулась и пошла прочь — босиком по холодному кафелю, оставляя влажные следы. Её мокрые волосы покачивались в такт шагам, капли воды всё ещё скатывались по плечам, и край полотенца чуть подрагивал при каждом движении. Я смотрел ей вслед, и внутри меня всё кипело. «Она ушла. Просто ушла. Оставила меня здесь, прижатым к стене, с этим... с этим всем». Я резко развернулся и ударил кулаком по стене. Не сильно — ровно настолько, чтобы костяшки обожгло болью. Но эта боль была ничем по сравнению с той, что пульсировала где-то глубоко внутри. Я прижался лбом к холодному кафелю и закрыл глаза. «Что она со мной делает? Почему она так на меня действует? Она просто играла. Просто мстила мне . Но это была ложь. Я знал, что это не просто игра. Знал, что то, что я чувствую — это не просто раздражение. Это было что-то гораздо более сложное. Что-то, чему я не мог дать названия. Что-то, что пугало меня до дрожи. Она заставляла меня чувствовать себя живым. И одновременно — совершенно беспомощным. И я не знал, что с этим делать. Знал только, что этой ночью я точно не усну. Потому что каждый раз, закрывая глаза, я буду видеть её. Мокрую. С этой чёртовой улыбкой. И я буду хотеть её. Снова и снова. ******************************************* ❗от лица фушигуро❗ (уже позже, через пару часов) Я сидел на краю кровати, уперев локти в колени и опустив голову. В комнате было темно — только лунный свет пробивался сквозь шторы, рисуя на полу бледные полосы. Спать не хотелось. Мысли крутились в голове, как заезженная пластинка, и не давали покоя. Слишком много всего. Слишком много проблем. Турнир. Годжо с его вечными нравоучениями.Я закрыл глаза и потёр переносицу, пытаясь отогнать этот образ, но он возвращался снова и снова. «Хватит. Просто хватит. Это ничего не значит. Она просто играла. Ты устал. Тебе нужно отдохнуть. Завтра будет новый день, и всё это покажется ерундой». Я уже собирался лечь, когда тёплые, нежные руки легли на мои плечи. Маленькие ладони. Мягкие пальцы. Они коснулись меня легко, почти невесомо, и я замер. Буквально застыл, перестав дышать. Сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой. — Ты слишком устал, — раздался тихий, знакомый до дрожи голос прямо над моим ухом. — Мне кажется, тебе нужно расслабиться. Я могу помочь. Она. Это была она. Асая. Здесь. В моей комнате. Посреди ночи. Её пальцы начали двигаться — медленно, осторожно, разминая напряжённые мышцы. Она массировала мои плечи, и я чувствовал, как тепло её рук проникает сквозь ткань футболки, как её прикосновения заставляют моё тело дрожать. Каждое движение было продуманным, игривым — она то надавливала сильнее, находя самые напряжённые узлы, то легко скользила кончиками пальцев по моей шее, посылая волны мурашек по позвоночнику. Это было приятно. Слишком приятно. И это пугало меня. — Что ты... — начал я, но осёкся. Её пальцы скользнули выше, к основанию черепа, и я невольно выдохнул, чувствуя, как напряжение уходит. Она наклонилась ближе, и я ощутил её дыхание на своём ухе — тёплое, щекочущее. — Тебе нравится? — прошептала она, и в её голосе была та самая хитринка, от которой у меня всё внутри переворачивалось. — Ты так напряжён. Я чувствую, как твои мышцы каменеют под моими пальцами. Расслабься. Доверься мне. — Не надо, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Холодно. Как всегда. — Тебе лучше пойти в свою комнату. Уже поздно. Иди спать. Я поднял руку и убрал её ладони со своих плеч. Решительно. Твёрдо. Как будто это ничего для меня не значило. Как будто моё сердце не колотилось где-то в горле. Как будто я не хотел, чтобы она осталась. Руки исчезли. Я вздохнул — сам не зная, от облегчения или от разочарования, — и уже позволил себе на секунду расслабиться. Но в следующее мгновение она появилась прямо передо мной. Я не заметил, как она переместилась. Не услышал шагов. Просто моргнул — и она уже стояла напротив, возвышаясь надо мной, пока я сидел на кровати. Мои глаза расширились. Сердце рухнуло куда-то вниз. Она была всё в том же полотенце. Том самом, из душевой. Коротком. Белом. Едва держащемся. Её волосы были влажными — как тогда, ночью. Капли воды блестели на плечах, на ключицах, скатывались по нежной коже, и я не мог не следить за ними взглядом. Полотенце обтягивало её фигуру так плотно, что я мог видеть каждый изгиб — грудь, талию, бёдра. Оно было слишком коротким, заканчиваясь на середине бедра, и когда она сделала шаг ко мне, край ткани чуть задрался, открывая ещё больше кожи. Она смотрела на меня — спокойно, почти безмятежно, — и в её глазах не было ни страха, ни смущения. Будто это было совершенно нормально. Будто она не стояла передо мной практически голой. Будто она точно знала, что со мной делает. — Что ты тут делаешь? — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Серьёзно, хватит играть, Хомура. Иди в свою комнату. Тебе нельзя здесь находиться. Она не пошевелилась. Даже не моргнула. Просто стояла и смотрела на меня — спокойно, без тени смущения. Её плечи были расправлены, руки свободно опущены вдоль тела. Полотенце держалось на ней каким-то чудом, но её это, кажется, совершенно не волновало. — Почему? — спросила она, и её голос был ровным, почти ласковым. — Тебе что, неприятно? Ты хочешь, чтобы я ушла? — Да, — ответил я слишком быстро. Слишком резко. — Хочу. Уходи. Сейчас же. Она склонила голову набок, и на её губах появилась та самая улыбка. Та, от которой у меня всё внутри переворачивалось. Затем она медленно, очень медленно протянула руку и коснулась воротника моей футболки. Её пальцы легко прошлись по ткани, задели край, и я вздрогнул, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. — Ты врёшь, — произнесла она, и её пальцы скользнули ниже, к моей груди, прямо туда, где бешено колотилось сердце. — Ты не хочешь, чтобы я уходила. Ты хочешь, чтобы я осталась. Просто боишься признаться. — Я не боюсь, — процедил я сквозь зубы, пытаясь не замечать, как её ладонь лежит на моей груди, как тепло проникает сквозь ткань. — Уходи. Сейчас же. — А если не уйду? — она шагнула ещё ближе, и теперь её бёдра почти касались моих коленей. Её пальцы начали выводить круги на моей груди — медленно, дразняще. — Что ты сделаешь? Выгонишь меня? Силой? Ну же, Фушигуро. Покажи мне свою холодность. Покажи, что тебе всё равно. — Она наклонилась ниже, и её дыхание коснулось моего уха. — Но мы оба знаем, что это не так. Я сжал зубы. Сжал кулаки. Попытался собрать остатки самообладания. «Она играет с тобой. Она просто играет. Не поддавайся. Не показывай ей, что тебе это... что тебе это нравится». Но моё тело предавало меня. Я чувствовал, как кровь приливает к лицу, как сердце колотится всё быстрее, как дыхание становится прерывистым. Я хотел оттолкнуть её. Хотел встать и выгнать её из комнаты. Но не мог. Или не хотел. Я уже не знал. Она словно почувствовала мою слабость. Её руки скользнули вверх, легли на мои плечи, и она начала массировать их снова — на этот раз более интимно, более собственнически. Её пальцы мяли мышцы, скользили по шее, зарывались в волосы на затылке. Я вздрогнул от неожиданного удовольствия и тут же возненавидел себя за это. — Прекрати, — выдавил я, но голос прозвучал слабо. — Не хочу, — прошептала она мне в ухо. — Ты такой напряжённый. Такой... каменный. Но я знаю, что внутри ты другой. Я видела это. Там, в душевой. Ты смотрел на меня. Ты хотел меня. И сейчас ты хочешь. Просто боишься. — Я не... — начал я, но осёкся, потому что она вдруг оказалась ещё ближе. Её тело прижалось к моему — я чувствовал тепло её кожи, влажность полотенца, каждый изгиб. Она стояла между моих коленей, и её лицо было в нескольких сантиметрах от моего. — Посмотри на меня, — приказала она, и её голос стал твёрже. — Посмотри мне в глаза и скажи, что ты хочешь, чтобы я ушла. Я заставил себя поднять взгляд. Её глаза смотрели прямо на меня — тёмные, глубокие, полные какого-то странного, непонятного мне спокойствия. И в то же время в них горел огонь — дерзкий, вызывающий, пошлый. Она наслаждалась этим. Наслаждалась моей беспомощностью. И я ничего не мог с этим сделать. — Я... — слова застряли в горле. Я не мог. Не мог сказать это. Не мог заставить себя солгать. — Вот видишь, — она улыбнулась, и её улыбка была полна триумфа. — Ты не можешь. Потому что это неправда. Ты хочешь меня. И я... — она наклонилась ближе, и её губы коснулись моего уха, — ...я хочу посмотреть, как далеко ты позволишь мне зайти. Её рука скользнула вниз, к моему животу, задевая край футболки. Я вздрогнул и рефлекторно схватил её за запястье, останавливая. Моя хватка была грубой, сильной — я хотел оттолкнуть её, вырваться, сбежать. Но она лишь усмехнулась, глядя на мои пальцы, сжимающие её руку. — О, — произнесла она с наигранным удивлением, — какие мы грубые. Но знаешь... — она высвободила руку и вместо этого сама схватила меня за запястья, — ...мне это нравится. Одним быстрым, неуловимым движением она толкнула меня назад. Я не ожидал этого — потерял равновесие и рухнул спиной на матрас. Воздух вырвался из лёгких, и прежде чем я успел что-то сделать, она уже была сверху. Полностью. Её колени прижали мои бёдра к кровати, её руки схватили мои запястья и прижали их к подушке над головой. Она нависала надо мной — мокрая, в одном полотенце, с этой чёртовой улыбкой на губах. Полотенце едва держалось, сползая с одного плеча, и я видел слишком много. Слишком. Я перестал думать. Вообще. Мои мысли превратились в сплошной гул. Она была везде — её запах, её тепло, её тело, прижатое ко мне. И я задыхался от этой близости. Не мог вдохнуть. Не мог пошевелиться. Только смотрел на неё — на эти глаза, на эти губы, на это полотенце, которое держалось из последних сил. — Что ты творишь? — прошептал я снова, но голос прозвучал слабо. Беспомощно. Я сам не узнал его. — Я же сказала, — она наклонилась ниже, и её губы почти касались моих. — Я хочу посмотреть, как далеко ты позволишь мне зайти. Ты боишься, Фушигуро. Боишься того, что можешь почувствовать. Боишься того, что тебе это... понравится. — Это не... — начал я, но осёкся. Потому что она была права. Мне это нравилось. Безумно нравилось. И я ненавидел себя за это. Ненавидел то, что она со мной делала. Ненавидел то, что не мог её остановить. Ненавидел то, что не хотел её останавливать. ******************************************** Но я должен был. Должен был прекратить это, пока всё не зашло слишком далеко. — Слезь с меня, — мой голос прозвучал глухо, но твёрже, чем раньше. — Хватит. Ты перешла все границы. Это уже не игра. Она лишь усмехнулась. Её глаза блестели в лунном свете, и она чуть наклонилась ближе, так что её дыхание касалось моих губ. Тёплое. Частое. Сводящее с ума. — Границы? — переспросила она, и в её голосе прозвучала насмешка. — Какие границы, Фушигуро? Ты сам их установил? Или ты просто боишься? Боишься того, что можешь почувствовать? Боишься того, что тебе это... понравится? — Я сказал — слезь, — я собрал все силы, пытаясь звучать твёрдо, пытаясь вернуть себе контроль, который стремительно ускользал. Я должен был выгнать её. Должен был прекратить это безумие. Она зашла слишком далеко. Перешла все мыслимые и немыслимые границы. Мои руки уже поднялись, чтобы схватить её за талию и сбросить с себя. Я был зол. Зол на неё за эту игру, за эту дерзость, за то, что она делала со мной. Я уже почти сделал это — почти оттолкнул её. Но она сделала то, чего я совершенно не ожидал. Она двинула бёдрами. Вперёд. Прямо по мне. Прямо по тому самому месту, которое горело и требовало её с той самой минуты, как она вошла в комнату. Движение было медленным, плавным, но невероятно точным — она будто знала, куда надавить, как заставить моё тело предать меня окончательно. Я замер. Буквально перестал существовать на одно бесконечное мгновение. Моё дыхание остановилось. Мои мысли исчезли — осталось только это ощущение, острое до боли, пронзившее всё тело от макушки до пят. Мои руки, уже готовые оттолкнуть её, застыли в воздухе и безвольно упали на матрас. Я не мог пошевелиться. Не мог сказать ни слова. Просто лежал и смотрел на неё расширенными от шока глазами. Будто умер. Будто произошло что-то смертельное. А она смотрела на меня — и в её глазах было что-то невинное, почти детское. Будто она не понимала, что только что сделала. Будто это была случайность. Будто она просто нечаянно наступила мне на ногу в коридоре и теперь переживала, не больно ли мне. — Что случилось, Фушигуро? — спросила она, и её голос был полон наигранного беспокойства. — Тебе больно? Я что-то сделала не так? Но я слышал в её голосе усмешку. Видел в её глазах торжество. Она знала. Знала, что делает. Знала, что только что произошло. И ей это нравилось. — Ты... ты... — я не мог выговорить ни слова. Моё горло пересохло, язык отказывался слушаться. Она не могла этого не заметить — она сидела прямо на мне, почти голая, и моё тело реагировало на неё слишком очевидно. Мои штаны были тонкими, лёгкими — я собирался ложиться спать, — и когда она сидела на мне вот так, я чувствовал всё. Слишком резко. Слишком сильно. — Я? — она склонила голову набок, и её губы изогнулись в лёгкой улыбке. — Я просто сижу здесь. А ты какой-то... напряжённый. Может, тебе всё-таки стоит расслабиться? И она снова двинула бёдрами. На этот раз — медленнее. Более плавно. Более... осознанно. Она качнулась на мне, и я почувствовал это каждой клеточкой своего тела. Мои пальцы вцепились в простыню так, что костяшки побелели. Я зажмурился, пытаясь сдержать стон, пытаясь не показать, что со мной происходит. Но это было невозможно. Она была везде — её тепло, её влажность, её запах, её тело, прижатое ко мне. — Прекрати, — прошептал я, и мой голос дрожал. — Асая, прекрати... — Прекратить? — она наклонилась к моему уху, и её дыхание обожгло мою кожу. — Но я ещё даже не начинала. Ты такой забавный, когда пытаешься быть холодным. Когда делаешь вид, что тебе всё равно. Но твоё тело... твоё тело не врёт. Она отстранилась и посмотрела на меня — на мои сжатые челюсти, на мои зажмуренные глаза, на мои пальцы, вцепившиеся в простыню. Она видела всё. И она наслаждалась. Наслаждалась своей победой. Наслаждалась тем, что я не смог её выгнать. Что я молчал. Что я лежал под ней — беспомощный, дрожащий, полностью в её власти. — Что такое, Фушигуро? — произнесла она, и её голос был полон притворного сочувствия. — ты, кажется, стал ещё более... напряжённым. Может, я делаю что-то не так? Может, мне стоит попробовать иначе? Она чуть сместилась на моих бёдрах, и я почувствовал, как кровь приливает к лицу. Она смотрела на меня — спокойно, безмятежно, — будто ничего не происходило. Будто она не сидела на мне в одном полотенце. Будто её бёдра не были прижаты к самому чувствительному месту моего тела. Будто она не сводила меня с ума каждым своим движением. — Ты... ты специально это делаешь, — выдавил я наконец, чувствуя, как голос срывается. — Что именно? — она захлопала ресницами, изображая невинность, но её бёдра продолжали своё мучительное движение. — Я просто сижу. Разве я делаю что-то плохое? Разве тебе не нравится? — Ты прекрасно знаешь, что делаешь, — прошептал я, но голос прозвучал жалко, сломленно. — не понимаю о чем ты — она улыбнулась и наклонилась ниже, так что её губы почти касались моего уха. Её дыхание обжигало, а голос стал низким, хриплым, полным откровенной, вульгарной похоти. — Я хочу, чтобы ты почувствовал. Хочу, чтобы ты захотел. Хочу, чтобы ты признал это — хотя бы здесь, хотя бы сейчас, хотя бы перед самим собой. Ты хочешь меня, Фушигуро. Твоё тело кричит об этом. Я чувствую это каждой клеточкой — то, как ты твердеешь подо мной, то, как дрожишь, то, как твои пальцы вцепились в простыню, чтобы не схватить меня за бёдра и не прижать к себе ещё сильнее. Её слова были как удары — каждое из них проникало в самую душу. Я зажмурился, пытаясь отключиться, пытаясь не чувствовать, пытаясь не слышать. Но это было невозможно. Она была везде. А потом она начала двигаться по-настоящему. Её бёдра заскользили по мне — медленно, тягуче, с каким-то животным, первобытным ритмом. Она тёрлась об меня через тонкую ткань моих штанов, и я чувствовал всё. Слишком остро. Слишком ярко. Каждое её движение отдавалось во мне волной жара, что поднималась от низа живота к груди, к горлу, к кончикам пальцев. Она тёрлась об меня снова и снова, и её дыхание становилось всё более рваным. Её грудь вздымалась под полотенцем, которое уже почти ничего не скрывало. Край ткани задрался высоко — так высоко, что я видел её бёдра полностью. Видел, как они прижимаются ко мне, как двигаются, как скользят. Видел тонкую полоску влаги, что проступала на моих штанах там, где она тёрлась. И от этого зрелища у меня перехватывало дыхание. Её ноги — длинные, стройные, влажные после душа — были разведены по обе стороны от моих бёдер, и я чувствовал их каждой клеточкой. Она сидела на мне почти голая, и полотенце держалось лишь на честном слове. Ещё одно движение — и оно соскользнёт совсем. Я старался не смотреть, но не мог. Мои глаза были прикованы к ней — к этим бёдрам, к этому полотенцу, к тому месту, где её тело прижималось к моему. Моё возбуждение было невыносимым. Я чувствовал, как твердею под ней, как каждый её толчок, каждое её скользящее движение отдаётся во мне пульсацией боли и наслаждения одновременно. Моё тело предавало меня — оно реагировало на неё так яростно, так отчаянно, что я не мог это контролировать. И она знала это. Видела, как я сжимаю челюсти, как зажмуриваюсь, как мои пальцы впиваются в простыню, чтобы не схватить её за бёдра. — Чувствуешь? — прошептала она, наклоняясь к моему уху. — Чувствуешь, как я хочу тебя? Как моё тело готово для тебя? Ты твердеешь подо мной, и я чувствую каждый сантиметр. Чувствую, как ты пульсируешь. Чувствую, как ты хочешь меня, даже если твои губы говорят «нет». Твоё тело не врёт, Фушигуро. Оно хочет меня так же сильно, как я хочу тебя. И я могу дать тебе это. Могу дать тебе всё, о чём ты мечтаешь. Просто позволь себе. Просто перестань сопротивляться. Она снова качнула бёдрами — на этот раз резче, сильнее, — и я почувствовал, как по телу пробегает дрожь. Мои глаза распахнулись, и я встретился с ней взглядом. Её лицо было прямо передо мной — раскрасневшееся, с блестящими глазами, с приоткрытыми губами. Она была красивой. До безумия. До потери себя. — Вот так, — прошептала она, и её губы изогнулись в торжествующей улыбке. — Вот так, Фушигуро. Не сдерживайся. Я хочу слышать тебя. Хочу чувствовать тебя. Хочу, чтобы ты знал: это не просто игра. ****************************************** Я резко сел на кровати, хватая ртом воздух. Рука машинально провела по лицу — по влажному лбу, по щекам, по шее. Сердце колотилось так, будто я только что пробежал несколько кругов по полигону. Нет — сильнее. Гораздо сильнее. Я огляделся по сторонам, пытаясь прийти в себя. Комната. Моя комната. Пустая. Тёмная. Только лунный свет пробивается сквозь шторы, рисуя на полу бледные полосы. Никакой Асаи. Никакого полотенца. Никаких прикосновений. Это был сон. Всего лишь сон. Я закрыл глаза и снова рухнул спиной на матрас, прижимая ладонь ко лбу. Дыхание было рваным, прерывистым. Внутри всё горело. Моё тело всё ещё помнило её — её бёдра, прижатые ко мне, её тепло, её влажность. Я чувствовал остаточное возбуждение — острое, болезненное, невыносимое. Оно пульсировало где-то глубоко, и я ничего не мог с этим поделать. «Господи... — пронеслось в голове. — Господи, это был просто сон. Просто сон. Она мне приснилась. Всё это — сон». Я лежал в темноте, глядя в потолок, и не мог пошевелиться. Сердце колотилось так, будто я только что пробежал не несколько кругов по полигону, а целый марафон. Грудь вздымалась и опускалась, дыхание было рваным, и каждый вдох давался с трудом. Я провёл ладонью по лицу — по лбу, по щекам, по шее, — и почувствовал, что кожа горит. Пальцы дрожали. Всё тело дрожало. Вокруг была тишина. Только моё дыхание. Только стук сердца в ушах. Только темнота и лунный свет на полу. Это был сон. Всего лишь сон. Она мне приснилась. Асая. В этом чёртовом полотенце. На моих коленях. На моей кровати. На мне. Я зажмурился и сжал зубы, пытаясь отогнать этот образ. Но он не уходил. Он впечатался в сознание, как клеймо. Её глаза — тёмные, блестящие. Её губы — приоткрытые, изогнутые в усмешке. Её тело — тёплое, влажное, прижатое ко мне так плотно, что я чувствовал каждую клеточку. Её голос — низкий, хриплый, полный похоти. Слова, которые она шептала мне на ухо. Движения, которые она делала. Я застонал — тихо, сквозь зубы, — и перевернулся на бок, поджимая колени к груди. Это было неправильно. Всё это было неправильно. Я не должен был видеть такой сон. Не должен был позволять себе это. Не должен был хотеть её так — даже во сне, даже в собственном подсознании. Но я хотел. И тело всё ещё помнило. Каждое прикосновение. Каждое движение. Каждую секунду этого проклятого, невозможного сна. «Это всё ненастоящее, — прошептал я сам себе, но голос прозвучал хрипло и неубедительно. — Это просто игра разума. Просто сон. Ничего больше». Но я знал, что это ложь. Потому что этот сон был рождён не просто так. Он был рождён из того, что я чувствовал наяву. Из того, что я пытался подавить, запереть, спрятать. Из того, что рвалось наружу каждую .Из того, что я увидел сегодня в душевой. Из того, что я почувствовал, когда она стояла передо мной.Сон просто взял всё это и превратил в... в это. Я сел на кровати и опустил голову, запуская пальцы в волосы. Они были влажными — то ли от пота, то ли от душа, который я так и не принял. Сейчас это не имело значения. Имело значение только одно: я не знал, что мне делать. Не знал, как смотреть ей в глаза завтра утром. Не знал, как быть рядом с ней, зная, что моё подсознание рисует такие картины. Я чувствовал себя грязным. Виновным. Будто я предал её доверие, хотя она даже не знала о том, что произошло. Будто я совершил что-то непростительное. «Это просто сон, — повторил я, как заклинание. — Просто сон. Она не знает. Никто не знает. Ты ни в чём не виноват». Но легче не становилось. Потому что я знал: завтра я увижу её. И все эти образы — все эти прикосновения, все эти слова — снова всплывут в моей голове. И я ничего не смогу с этим поделать.