Там, где мое пламя касается твоей тени

❗от лица автора❗ Грохот стоял такой, что, казалось, само здание вот-вот рухнет. Корни вырывались отовсюду — из стен, из пола, из потолка. Огромные, толщиной со стволы вековых деревьев, покрытые грубой, потрескавшейся корой, из которой сочилась тёмная, маслянистая жидкость. Они двигались с неестественной скоростью, извиваясь, как голодные змеи, и каждый их удар пробивал бетон, крошил кирпичи, разрывал трубы. Из пробитых труб хлестала вода, заливая пол и делая его скользким. Где-то искрила оборванная проводка, и запах гари смешивался с запахом сырой земли и древесной коры — запахом самой Ханами. — Наверх! Быстрее! — голос Камо разрезал грохот. Трое магов рванулись к лестнице. Мегуми бежал первым, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Его дыхание было рваным, мышцы горели от напряжения, но разум оставался холодным и расчётливым — он просчитывал каждый шаг, каждый поворот, каждую возможность. Тени под его ногами дрожали, готовые в любой момент выпустить шикигами. За ним, не отставая, следовал Камо, сжимая лук. Кровь сочилась из кончиков его пальцев — он уже формировал новую стрелу, готовый выстрелить в любой момент. Его длинные тёмно-синие волосы развевались за спиной, а глаза были прикованы к тому, что творилось позади. Инумаки замыкал строй, и его лицо было бледным как мел, а дыхание — тяжёлым и хриплым. Горло всё ещё горело после предыдущей команды, но он держался. Знал, что если остановится — погибнут все. Они вылетели на площадку второго этажа. Коридор здесь был уже, потолок ниже, и корни, преследующие их, казались ещё более огромными и неумолимыми. Они пробивали стены слева и справа, и каждый новый проход, который, казалось, вёл к спасению, через секунду оказывался перекрыт новым извивающимся стволом. Один из корней вырвался из пола прямо перед Мегуми, перекрывая путь. Он среагировал мгновенно — подпрыгнул, оттолкнулся ногой от стены и перелетел через корень, приземляясь на другой стороне в облаке пыли и бетонной крошки. Камо последовал за ним, легко перемахнув через препятствие. Инумаки пригнулся, пропуская ветку над головой, чувствуя, как воздух рассекается в сантиметре от его волос. Он споткнулся, но удержался на ногах и побежал дальше. — Сюда! — Мегуми свернул в боковой коридор. Но корни были везде. Они пробивали пол за спиной, и каждый удар отдавался дрожью во всём здании. Один из них метнулся к Камо, целясь в ногу. Он развернулся на бегу и выстрелил — алая стрела, сгущённая из его собственной крови, вонзилась в древесину и взорвалась, разбрасывая щепки во все стороны. Корень дёрнулся, но не остановился. Вместо него из стены вырвались ещё три — толще, быстрее, злее. — Их слишком много! — прорычал Камо. — Они не заканчиваются! — Инумаки! — крикнул Мегуми, оборачиваясь через плечо. Инумаки рванул воротник вниз. Горло горело так, будто его раздирали изнутри раскалёнными когтями, но выбора не было. Он набрал полную грудь воздуха, чувствуя, как проклятая энергия концентрируется в горле, готовая вырваться наружу. — ЗАМРИТЕ!!! Слово ударило по реальности, как взрывная волна. Воздух завибрировал, исказился, и всё вокруг застыло. Корни — все до единого — замерли в воздухе, как извивающиеся змеи, пойманные в янтарь. Они остановились в самых неестественных позах: одни были изогнуты, готовые ударить, другие уже тянулись к своей цели, но так и не достигли её. Даже капли воды из пробитых труб застыли в воздухе, сверкая в лунном свете. И Ханами — Ханами тоже замерла. Она стояла в конце коридора, окружённая своим лесом, и не двигалась. Её пустые глазницы смотрели прямо на них, но тело не слушалось. На мгновение всё погрузилось в звенящую, неестественную тишину. А потом в их головах зазвучал голос. Низкий, глухой, вибрирующий, как далёкий гул земли. Он не проходил через уши — он возникал прямо в сознании, и от этого становилось ещё страшнее: «Вы не понимаете. Всё это — моё начало. Оно было из-за вас. Планета страдает. Море плачет. Горы стонут. Земля умирает, а вы продолжаете её убивать. Вы, людишки, которые ничего не соображаете и лишь губите нас всё больше и больше». Мегуми замер. Его дыхание перехватило. Он смотрел на Ханами и чувствовал, как холод пробегает по спине. Это был не просто голос. Это была боль. Древняя, всепоглощающая боль существа, которое видело, как мир умирает столетие за столетием. «Пора отпустить, — продолжал голос. — Пора отпустить нашу привязанность к людскому миру. Пора нам начать жить. И скоро... скоро эта планета снова станет голубой, синей и живой. Но для этого вы должны все перестать бороться и просто умереть. Жалкие людишки». — Заткнись, — процедил Камо, натягивая тетиву. — Ты ничего не знаешь о нас. О людях. О том, за что мы боремся. Но Ханами не ответила. Её тело, всё ещё скованное командой Инумаки, медленно начинало шевелиться. Сначала пальцы. Потом руки. Корни вокруг неё задрожали, готовые снова прийти в движение. — Бежим! — рявкнул Мегуми. Они рванулись вперёд, пользуясь последними секундами передышки. Лестница на третий этаж была прямо перед ними, но расстояние до неё казалось бесконечным. Они взлетели по ступеням, перепрыгивая через обломки бетона и битого кирпича. С каждым шагом корни позади начинали шевелиться, оживая, и их треск становился всё громче. Третий этаж. Коридор был длинным и тёмным, с рядом дверей по обе стороны. Они понеслись по нему, сворачивая то влево, то вправо, пытаясь запутать преследователя. Но корни не отставали — они пробивали стены, ломали перекрытия, и каждый новый поворот, казалось, только приближал их. — Нуэ! — крикнул Мегуми, складывая жест. Из его тени с пронзительным клёкотом вырвалась огромная птица. Её оперение искрилось электрическими разрядами, а глаза горели холодным, безжалостным светом. Нуэ взмыла под потолок, сложила крылья и спикировала на ближайший корень. Её когти вонзились в древесину, и мощный электрический разряд пронзил корень насквозь — синие молнии побежали по коре, расходясь во все стороны. Корень задрожал, почернел, и от него повалил дым. Но он не остановился. Наоборот — из того же места, куда ударила Нуэ, вырвались новые побеги. Они были тоньше, но быстрее, и один из них хлестнул птицу по крылу. Нуэ отдёрнулась, теряя высоту, и снова взмыла вверх. — Не работает! — выдохнул Мегуми. — Они регенерируют быстрее, чем мы их уничтожаем! — Тогда нужно ударить сильнее! — Камо развернулся на бегу и сложил новый жест. Кровь из его ладони выплеснулась в воздух и начала сгущаться. Она пульсировала, переливалась в лунном свете, обретая форму огромной, зазубренной пилы — Пилы Изгнания. Воздух вокруг неё завибрировал, загудел, и пила с рёвом понеслась вперёд. Она врезалась в стену корней, разрывая их в щепки. Один корень, второй, третий — они падали, разрубленные пополам, и чёрная, вязкая жидкость заливала пол. Но на их месте тут же вырастали новые — ещё толще, ещё быстрее. — Бесполезно! — прорычал Камо, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Она восстанавливает их быстрее, чем я трачу кровь! Они побежали дальше. Свернули за угол, потом ещё за один. Лестница на четвёртый этаж была уже близко, но корни снова преградили путь. На этот раз их было слишком много — целая стена из извивающейся, переплетённой древесины, которая заполнила коридор от пола до потолка. За ней, в глубине, виднелась Ханами. Она шла медленно, не торопясь, и её пустые глазницы смотрели прямо на них. — Инумаки! — снова крикнул Мегуми. — Давай! Инумаки сжал зубы. Каждая команда давалась ему всё тяжелее. Связки горели так, будто их раздирали изнутри раскалёнными иглами. Он знал: ещё одна — и он может потерять голос навсегда. Но выбора не было. Если он не закричит сейчас, они погибнут. Все трое. Он рванул воротник — ткань затрещала, — и закричал: — ЗАМРИТЕ!!! На этот раз эффект был слабее. Корни застыли, но Ханами даже не замедлилась. Её тело, только что скованное командой, продолжило движение — медленно, но неумолимо. И вокруг неё уже поднимались новые побеги. — Она адаптируется! — крикнул Камо. — С каждой командой твой голос действует на неё всё слабее! — Знаю! — прохрипел Инумаки. Его голос сорвался, перешёл в кашель, и он схватился за горло, чувствуя, как по пальцам течёт кровь — он повредил связки. Мегуми стиснул зубы. «Она адаптируется. С каждым разом его команды работают хуже. Нужно прорываться, пока он ещё может говорить. Пока мы все ещё можем двигаться». — Вперёд! — рявкнул он. Они рванулись к лестнице. Камо на бегу выпустил несколько стрел, целясь в корни, которые пытались их схватить. Одна из стрел вонзилась в ближайший корень и взорвалась, на мгновение расчистив путь. Мегуми снова призвал Нуэ, и птица спикировала на Ханами, целясь когтями в её безликий череп. Но Ханами просто подняла руку, и перед ней выросла стена из корней. Электрический разряд Нуэ рассыпался по древесине, не причинив вреда. — Не достать! — выдохнул Мегуми. Они взлетели на четвёртый этаж. Их дыхание было рваным и хриплым, мышцы горели от перенапряжения, а пот заливал глаза. Но останавливаться было нельзя. Позади, в темноте коридора, уже слышался треск растущих корней и тихие, бесшумные шаги Ханами. Она не бежала. Она никогда не бежала. Она просто шла — медленно, неумолимо, — и этого было достаточно. — Она нас загоняет, — произнёс Камо, переводя дыхание. — Как дичь. Мы бежим, выкладываемся до предела, а она просто идёт за нами. И ждёт, когда мы выдохнемся. — Значит, нужно дать ей бой там, где у нас будет преимущество, — ответил Мегуми. — И где же? — спросил Камо, оглядываясь через плечо. Корни уже показались в конце коридора. Мегуми посмотрел вперёд. В конце коридора виднелась дверь, ведущая на крышу. Холодный лунный свет пробивался сквозь щели в раме, рисуя на полу бледные полосы. Ветер завывал снаружи, и этот звук казался почти мирным после грохота, что преследовал их последние минуты. — Там, — сказал он. — На крыше. Открытое пространство. Больше возможностей для манёвра. — Или ловушка, — заметил Камо, сжимая лук. — Там мы будем как на ладони. — Или ловушка, — согласился Мегуми, и его глаза встретились с глазами Камо. — Но другого выхода нет. Мы не можем бегать вечно. Камо посмотрел на Инумаки. Тот стоял, привалившись плечом к стене, и тяжело дышал. Его лицо было бледным, а на губах виднелась кровь. Он молча кивнул — он был готов. — Тогда вперёд, — сказал Камо. Они побежали к двери. Корни следовали за ними, пробивая пол и стены, и грохот становился всё громче. Один из них метнулся к Инумаки, целясь в спину. Тот, уже не в силах кричать, просто увернулся, чувствуя, как ветка хлещет по плечу, оставляя глубокую кровавую полосу. Он пошатнулся, но Мегуми подхватил его под руку и потащил вперёд. Мегуми толкнул дверь плечом. Она распахнулась, и они вылетели на крышу. Холодный ночной воздух ударил в лицо, трепля волосы и одежду. Небо над головой было затянуто тяжёлыми, тёмными тучами, сквозь которые едва пробивался лунный свет. Ветер завывал здесь, как дикий зверь, и каждый его порыв пробирал до костей. Крыша была огромной и пустой — только битый бетон под ногами, ржавые вентиляционные шахты да антенны, торчащие, как скелеты. Впереди был край здания, за которым открывалась пропасть в пять этажей. Позади — дверь, из которой уже выползали корни. — Тупик, — выдохнул Камо, переводя дыхание и сжимая лук до побелевших костяшек. — Не совсем, — ответил Мегуми, и тени под ним загустели, готовые выпустить нового шикигами. Корни выползали на крышу со всех сторон — из дверного проёма, из вентиляционных шахт, даже из трещин в бетоне. Их были десятки. Сотни. Они извивались, переплетались, создавая вокруг троих магов живое, шевелящееся кольцо. И среди них, медленно ступая босыми ногами по битому бетону, на крышу вышла Ханами. Высокая, мускулистая, с безликим черепом вместо лица и пустыми глазницами, в которых тлел слабый желтоватый свет. Её тело было покрыто чёрными извилистыми линиями, а плечи венчали массивные костяные наросты, похожие на ветви мёртвого дерева. Она возвышалась над всем, как древнее божество леса, и её аура — плотная, удушающая, пахнущая гниющим лесом — заполнила всё пространство, мешая дышать. Она остановилась. Её пустые глазницы медленно обвели троих магов — одного за другим, — и в их глубине что-то дрогнуло. Не гнев. Не ненависть. Что-то, похожее на... сожаление? «Пора умирать, — прозвучал её голос в их головах. — Не сопротивляйтесь. Это будет быстро. Я не хочу причинять вам боль. Я просто хочу, чтобы планета снова стала живой». — Заткнись, — процедил Камо. — Ты ничего не знаешь о нас. Ты не знаешь, за что мы боремся. За что мы готовы умереть. Он вскинул лук. Кровь из его ладони сгустилась в алую, пульсирующую стрелу, которая горела в лунном свете, как факел. Он натянул тетиву до предела, чувствуя, как дрожат пальцы. — Мы не умрём здесь, — сказал Камо, натягивая тетиву. Его голос прозвучал твёрдо, и в нём не было ни тени сомнения. Он стоял в полный рост, сжимая лук, и кровь, сочащаяся из его ладони, сгущалась в новую алую стрелу — яркую, пульсирующую, готовую сорваться в любой момент. Его длинные тёмно-синие волосы развевались на ветру, а глаза были прикованы к Ханами. В них горел холодный, непоколебимый огонь — огонь наследника великого клана, который не привык отступать. Он не был ранен. Он был полон решимости. Мегуми уже сложил руки в жесте. Его пальцы двигались чётко, выверенно — он делал это тысячи раз, и сейчас, когда адреналин пульсировал в висках, а сердце колотилось где-то в горле, его тело действовало на чистых инстинктах. «Инумаки на пределе. Но мы ещё можем выстоять. Мы должны. Другого выхода нет». Тени под ним загустели, пошли рябью, и из них с пронзительным, режущим уши клёкотом вырвалась Нуэ. Огромная птица расправила крылья — широкие, чёрные, искрящиеся электрическими разрядами, которые потрескивали в воздухе, оставляя за собой синие всполохи. Каждое перо на её теле было заряжено проклятой энергией, и она вся светилась в темноте, как живая молния. Ветер от взмаха её крыльев ударил по крыше, поднимая в воздух пыль и мелкие обломки, заставляя одежду магов хлопать, как паруса. Её глаза — холодные, безжалостные, — горели ярче, чем когда-либо. Она была готова к бою. — Нуэ! — крикнул Мегуми, и его голос был полон ярости и надежды, смешанных в один отчаянный клич. — Лети! Инумаки задержит её! Птица взмыла в воздух с такой скоростью, что воздух завизжал, разрываемый её движением. Мощные крылья рассекли ночной ветер, и Нуэ понеслась прямо на Ханами — стремительно, как выпущенная стрела, как молния, нацеленная в самое сердце врага. Расстояние между ними сокращалось с каждой секундой. Мегуми смотрел на неё, и его сердце замирало от напряжения. Каждая клеточка его тела кричала: «Давай... давай, успей... ударь её...» Инумаки, стоявший чуть поодаль, рванул воротник вниз. Ткань затрещала, открывая его горло — бледное, с вздувшимися венами, по которым уже стекали тонкие струйки крови от предыдущих команд. Он набрал полную грудь воздуха, чувствуя, как проклятая энергия концентрируется в горле, готовая вырваться наружу. Его лёгкие расширились до предела, грудная клетка вздымалась. Он уже знал, что будет дальше. Он закричит «ЗАМРИТЕ!!!» — и Ханами застынет. Хотя бы на секунду. Этого хватит. Должно хватить. Всегда хватало. Он открыл рот — и не смог. Голос сорвался. Связки, которые горели и дрожали после всех предыдущих команд — пяти? шести? он уже сбился со счёта, — наконец отказали. Вместо мощного, пропитанного проклятой энергией крика из горла вырвался лишь жалкий, сдавленный хрип — тихий, беспомощный, полный боли. Звук был настолько слабым, что ветер унёс его, не дав достигнуть цели. Инумаки схватился за горло обеими руками, чувствуя, как по пальцам течёт тёплая, липкая кровь. Она капала на бетон, смешиваясь с пылью, и в лунном свете казалась почти чёрной. Каждая капля отдавалась в нём новой вспышкой боли — не только физической, но и душевной. Он попытался снова — напряг мышцы, собрал остатки проклятой энергии, — и не смог. Голос исчез. Его сила, его единственное оружие, его проклятая техника — всё исчезло в один момент. «Нет... — пронеслось у него в голове, и эта мысль была острее любой боли. — Нет, нет, нет, только не сейчас! Но горло не слушалось. Только кровь. Только хрип. Только осознание того, что он подвёл их всех. Ханами не замерла. Она двинулась вперёд — быстрее, чем кто-либо ожидал. Её тело, только что казавшееся медлительным и неповоротливым, среагировало с пугающей, неестественной скоростью, на которую не была способна ни одна машина, ни одно живое существо. Мышцы на её руках напряглись, и она выбросила руку вверх — длинную, с острыми лезвиями на кончиках пальцев, каждое из которых блестело в лунном свете, как бритва. Пальцы сомкнулись вокруг горла Нуэ прямо в полёте — сжали с такой силой, что птица захрипела. Нуэ забилась, заклекотала, пытаясь вырваться. Её крылья хлопали, поднимая ветер, когти царапали воздух в сантиметрах от лица Ханами, но не могли достать. Электрические разряды сыпались с её перьев градом, рассекая темноту синими молниями, ударяли в руку Ханами, в её плечо, в её грудь, но та даже не дрогнула. Её хватка была стальной, неумолимой. Пальцы сжимались всё сильнее, и птица задыхалась, её клёкот становился всё тише, всё отчаяннее. Мегуми видел это — видел, как его шикигами бьётся в чужой хватке, как её крылья слабеют, как гаснут электрические разряды, — и внутри у него всё оборвалось. Он чувствовал связь с Нуэ — тонкую, невидимую нить, которая соединяла его с каждым из его шикигами. И сейчас эта нить дрожала, натягивалась до предела, готовая порваться. «Нуэ... — пронеслось у него в голове. — Нуэ, нет... Нуэ! Держись! Пожалуйста, держись!» А потом вторая рука Ханами — с длинными, острыми, как бритва, лезвиями, каждое из которых было длиннее человеческого предплечья, — рванулась вперёд. Движение было настолько быстрым, что глаз не успел его уловить. Только размытая тень. Только свист рассекаемого воздуха. Только влажный, тошнотворный звук, когда лезвия пробили грудь Нуэ насквозь. Птица издала последний, полный боли крик — пронзительный, режущий уши, от которого у всех троих кровь застыла в жилах. Этот крик разнёсся над крышей, отразился от стен и затих где-то вдалеке, оставив после себя звенящую, неестественную тишину. Нуэ начала рассыпаться. Чёрные перья, искрящиеся электричеством, разлетелись по крыше, подхваченные ветром. Они кружились в воздухе, как пепел, как останки чего-то, что только что было живым и сильным. Тени, из которых она была создана, таяли в воздухе, как утренний туман, рассеиваясь, исчезая, оставляя после себя лишь холодную пустоту. Через мгновение от Нуэ не осталось ничего. Мегуми стоял, не в силах пошевелиться. Его руки всё ещё были сложены в жесте, но пальцы дрожали. «Она исчезла. Нуэ... моя Нуэ...» Он не знал, уничтожена ли она навсегда. Не знал, сможет ли призвать её снова. Техника Десяти Теней была сложной — когда шикигами уничтожались, их сила переходила к другим, но сама Нуэ... она была особенной. Она была с ним с самого начала. С тех самых пор, как он впервые сложил этот жест. Она была не просто инструментом — она была частью его души. И сейчас, глядя на то, как её перья разлетаются по ветру, он чувствовал, как внутри что-то рвётся. «Только бы ты выжила. Только бы вернулась. Пожалуйста...» Инумаки рухнул на колени. Его пальцы всё ещё сжимали горло, а изо рта текла кровь — он кашлял, задыхался, но не мог произнести ни слова. Ни одной команды. Ни одного «замрите». Каждый вдох давался с трудом — воздух со свистом проходил сквозь сжатое горло, и этот звук был страшнее любого крика. Кровь капала на бетон, смешиваясь с пылью, и в лунном свете казалась почти чёрной. Он поднял глаза на Ханами и увидел, как она смотрит на него — без злобы, без торжества. Просто смотрит. Как на что-то незначительное. Как на муравья. Камо замер, наблюдая за этим. Его глаза расширились, а пальцы, сжимавшие лук, побелели до костяшек. Он видел, как Нуэ исчезла — её перья всё ещё кружились в воздухе, медленно опускаясь на бетон. Видел, как Инумаки упал, захлёбываясь кровью, и как его губы беззвучно шевелятся. Видел, как Ханами повернулась к ним — неторопливо, с холодным, безразличным спокойствием существа, которое знает, что победило. «Инумаки... — пронеслось у него в голове. — Он больше не может. Его голос пропал. Мы остались без защиты. Нуэ уничтожена или непонятно что. Из всех нас только я и Фушигуро ещё способны сражаться». Он перевёл взгляд на Мегуми и увидел на его лице то, что редко видел — боль. Не физическую. Душевную. Мегуми переживал за свой шикигами. За ту, что была с ним с самого начала. «Мы не можем сдаться, — подумал Камо. И он рванулся вперёд. Его лицо исказилось яростью — холодной, концентрированной, — которая редко проявлялась на этом обычно сдержанном, аристократическом лице. Его ноги оттолкнулись от бетона, и он бросился прямо на Ханами, сокращая дистанцию в одно мгновение. Кровь из его ладони сгустилась в новую стрелу — алую, пульсирующую, готовую сорваться. Он натянул тетиву до предела, чувствуя, как дрожат мышцы, как пот заливает глаза, как воздух со свистом вырывается из лёгких. Он целился прямо в безликую голову Ханами. В эти пустые глазницы, в которых тлел слабый желтоватый свет. «Попади. Попади. Попади». Но он не успел выстрелить. Ханами оказалась быстрее — гораздо быстрее. Её рука метнулась вперёд, как бросок змеи, и схватила Камо за запястье — то самое, которым он держал лук. Её пальцы сомкнулись с такой силой, что кости затрещали, заскрипели, как сухие ветки. Камо вскрикнул — коротко, сдавленно, — и его лук выпал из ослабевших пальцев, зазвенев по бетону, откатываясь куда-то в темноту. Боль пронзила руку от запястья до плеча — острая, обжигающая, парализующая. Он почувствовал, как связки натягиваются до предела, готовые порваться, как кости сдвигаются под неестественным углом, и из его горла вырвался крик — на этот раз громкий, полный боли. Этот крик разнёсся над крышей, и ветер подхватил его, унося в ночь. А в следующую секунду Ханами толкнула его со всей силы. Не просто толкнула — отшвырнула, как тряпичную куклу. Камо отлетел назад, как пушечное ядро. Его тело проехалось по бетонной крыше, переворачиваясь, оставляя за собой кровавый след. Острые камешки впивались в спину, в плечи, в бока, разрывая одежду и кожу. Перед глазами всё плыло — серое небо, тёмные тучи, луна, — а в ушах стоял звон, высокий и пронзительный. Он попытался затормозить, но не мог. Инерция была слишком сильной. Его тело врезалось прямо в Мегуми. Мегуми успел выставить руки, пытаясь удержать равновесие, пытаясь смягчить удар. Его ноги вбились в бетон, мышцы напряглись до предела, но сила столкновения была слишком велика — Камо врезался в него на полной скорости, и оба мага пошатнулись. Камо рухнул на бок, прижимая к груди вывихнутую руку, и из его горла вырвался хриплый стон. Его лицо было бледным, на лбу выступили капли пота, смешанные с кровью из ссадин, а дыхание было рваным и хриплым. — Чёрт... — прохрипел он, пытаясь подняться на здоровой руке. ... Мегуми отступил на шаг, но устоял. Его ноги были расставлены, центр тяжести опущен — он был готов к бою даже сейчас. Его глаза остались прикованы к Ханами. Она стояла в центре крыши, окружённая своими корнями — огромными, извивающимися, покрытыми грубой корой, из которой сочилась тёмная жидкость. Он перевёл взгляд на Инумаки. Тот пытался что-то сказать — его губы беззвучно шевелились, — но не мог издать ни звука. Только хрип. Только кашель. Только кровь, которая всё ещё текла из его горла. Ханами сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Её босые ноги бесшумно ступали по битому бетону, а корни вокруг неё приходили в движение — медленно, угрожающе, как змеи перед броском. Её пустые глазницы смотрели прямо на Мегуми, и в их глубине тлел слабый желтоватый свет. От неё исходила аура — древняя, холодная, пахнущая мёртвым лесом, — и эта аура давила на плечи, мешала дышать. «Пора умирать, — прозвучал её голос в голове у Мегуми. Он был низким и глухим, как далёкий гул земли. — Ты храбрый, маг теней. Твои шикигами сильны. Но этого недостаточно. Ты не сможешь остановить меня». Мегуми сложил руки в новом жесте, чувствуя, как последние резервы проклятой энергии стягиваются к ладоням. Мышцы дрожали от перенапряжения, дыхание было рваным, а перед глазами всё ещё стояла картина того, как перья Нуэ разлетаются по ветру. Но он не мог остановиться. — Может, и недостаточно, — произнёс он, глядя прямо в пустые глазницы. Его голос прозвучал тихо, но твёрдо. Тени под ним загустели, готовые выпустить нового шикигами. Он уже начал складывать новый жест — пальцы дрожали от перенапряжения, мышцы горели, — но прежде чем он успел закончить, на его плечо легла рука. Тёплая. Дрожащая. Он вздрогнул и обернулся. Позади него, пошатываясь, стоял Инумаки. Его лицо было бледным, как мел, а изо рта всё ещё текла кровь — тонкая струйка сбегала по подбородку и капала на разорванный воротник. Он едва держался на ногах — колени дрожали, дыхание было хриплым и прерывистым, — но в его глазах горел огонь. Тот самый огонь, который Мегуми видел столько раз перед боем. Огонь решимости. Огонь человека, который знает, что идёт до конца, даже если этот конец — его собственный. — Инумаки... — начал Мегуми, но осёкся. Он видел, в каком состоянии его товарищ. Видел кровь на его губах. Видел, как дрожат его пальцы. — Стой. Не ходи. Ты не можешь... Инумаки не слушал. Он обошёл Мегуми, сделав шаг вперёд, и теперь стоял между ним и Ханами. Его спина была прямой, плечи расправлены, а руки — те самые руки, которые только что сжимали окровавленное горло, — опустились к воротнику. Он взялся за край ткани и медленно, очень медленно потянул его вниз. Ткань затрещала, открывая горло — бледное, покрытое синяками, с вздувшимися венами, из которых всё ещё сочилась кровь. — Стой! — крикнул Мегуми, делая шаг к нему. — Не надо! Ты на пределе! Ещё одна команда — и ты... Инумаки не обернулся. Он просто поднял руку, останавливая Мегуми, и этот жест был красноречивее любых слов. «Не мешай. Я знаю, что делаю». Время замедлилось. Мегуми видел, как Инумаки набирает воздух — его грудь вздымается, рёбра расходятся, — и чувствовал, как внутри всё сжимается от страха. Не за себя. За него. «Если он закричит сейчас... если использует технику ещё раз... его связки могут не выдержать. Он может потерять голос навсегда. Он может...» Он не додумал эту мысль. Инумаки открыл рот. Кровь запузырилась на его губах. А потом он произнёс — не закричал, нет, на крик уже не было сил, — но произнёс чётко, отрывисто, вкладывая в это слово всё, что у него осталось: — ВЗОРВИСЬ. Проклятая энергия выплеснулась из его рта, как ударная волна. Воздух перед ним сгустился, исказился, и невидимая сила обрушилась на Ханами. Её тело оторвалось от земли и отлетело назад с такой скоростью, что глаз не успел уловить движение. Только размытая тень. Только свист рассекаемого воздуха. Только грохот, когда она врезалась прямо в стену здания позади — и пробила её насквозь. Бетон треснул, осыпался крошкой, и Ханами исчезла в облаке пыли и обломков. Инумаки пошатнулся. Его тело, только что бывшее натянутой струной, обмякло. Кровь хлынула из его горла — уже не тонкой струйкой, а потоком, заливая разорванный воротник, грудь, руки. Он закашлялся, и капли крови разлетелись по бетону. А потом его колени подогнулись, и он рухнул — сначала на колени, потом на бок, — и замер, не двигаясь. — Инумаки!!! — голос Мегуми сорвался на крик. Он бросился к нему, упал на колени рядом, схватил за плечи. Глаза Инумаки были закрыты, лицо бледное, как у мертвеца, а изо рта всё ещё текла кровь. Но он дышал — слабо, едва заметно, но дышал. «Жив. Он жив. Но... он истратил всё. Абсолютно всё». Мегуми поднял голову и посмотрел туда, куда только что отлетела Ханами. Из пролома в стене всё ещё поднималась пыль. Обломки бетона лежали грудой, и среди них медленно, очень медленно начинало что-то шевелиться. Ханами. Она выбиралась из-под завала. Сначала показалась её рука — длинная, с острыми лезвиями, — потом плечо, потом безликая голова с пустыми глазницами. Она поднималась неторопливо, стряхивая с себя пыль и бетонную крошку, и её движения были спокойными, почти ленивыми. Как будто ничего не произошло. Как будто она не только что пробила стену. Как будто команда Инумаки, которая должна была уничтожить её, лишь слегка потревожила. «Этого не может быть, — пронеслось в голове у Мегуми. — Он вложил в это всё. Всё, что у него было. А она... она даже не ранена». Ханами выпрямилась во весь рост. Её пустые глазницы уставились на Мегуми, и в них тлел всё тот же слабый желтоватый свет. Она ступила вперёд, и корни вокруг неё начали оживать. И тогда раздался свист. Резкий, рассекающий воздух. Ханами дёрнулась, пытаясь обернуться, но было поздно. Удар — мощный, сокрушительный, — обрушился на неё сзади. Это была Маки. Она возникла из ниоткуда, как тень, как призрак, как возмездие. Её длинные зелёные волосы развевались на ветру, а в руках она сжимала своё оружие — длинный посох с лезвием катаны на конце. Она вложила в этот удар всю свою силу, всю свою ярость, всё, что копилось в ней за этот бесконечный день. Но Ханами увернулась. В последний момент, каким-то чудом, она качнулась в сторону, и лезвие прошло в сантиметре от её шеи, лишь задев одну из костяных ветвей на её плече. Маки приземлилась на бетон, и её глаза — холодные, сосредоточенные — встретились с глазами Мегуми. — Фушигуро! — крикнула она. — Сейчас! Мегуми не нужно было повторять дважды. Он схватил свой меч — тот самый, что лежал рядом, — и рванулся вперёд. Его тело двигалось на чистых инстинктах, на адреналине, на последних каплях силы. Он сократил дистанцию в одно мгновение и ударил. Лезвие описало короткую дугу, целясь в ту самую ветку, которую задела Маки — ту, что росла прямо из глазницы Ханами, самую чувствительную, самую уязвимую. И он попал. Лезвие вонзилось в основание ветви, и та треснула. Ханами издала звук — низкий, утробный, — и отдёрнулась назад. Из раны засочилась тёмная, вязкая жидкость. Это была не кровь. Мегуми отступил и встал рядом с Маки. Они стояли плечом к плечу на краю крыши, прямо напротив Ханами. Ветер трепал их волосы и одежду. Внизу, в пяти этажах под ними, лежали обломки, а вокруг смыкались корни. Ханами медленно подняла руку и коснулась повреждённой ветви. Её пустые глазницы смотрели на них, и в их глубине что-то изменилось. Что-то, похожее на... уважение? «Неплохо, — прозвучал её голос в их головах. — Вы смогли задеть меня. Но, видимо, этого недостаточно, чтобы остановить меня». ******************************************* Маки атаковала первой. Её оружие — три короткие палки, соединённые между собой цепями в единую конструкцию, похожую на нунчаки, но более сложную и смертоносную, — рассекло воздух с низким, свистящим гулом. Каждая палка была укреплена проклятой энергией, и когда Маки взмахнула ими, они закрутились в воздухе, описывая сложную, непредсказуемую дугу. Цепи звенели, натягивались, и оружие превращалось в размытую тень, способную настигнуть врага с любой стороны. Она двигалась стремительно, как тень, и её зелёные волосы развевались за спиной, а очки блестели в лунном свете. Она вложила в этот удар всё — всю свою силу, всю свою ярость, всю свою решимость. Три палки обрушились на Ханами одновременно — в плечо, в грудь, в голову, — и сила удара была такова, что воздух вокруг них взорвался ударной волной. Ханами не успела блокировать. Не успела увернуться. Удар пришёлся точно в центр её груди, и её тело оторвалось от земли. Она пролетела над крышей, над школьным двором, над деревьями — и исчезла где-то в лесу, окружавшем школу. Грохот падающих деревьев разнёсся по округе — Ханами пробила несколько стволов, прежде чем остановиться. Расстояние было огромным. Почти километр. Маки опустила оружие, тяжело дыша. Её плечи вздымались, а с губ срывалось облачко пара. — Это не убьёт её, — произнесла она. — Но выиграет нам время. Лес встретил их тишиной. Густой, влажной, звенящей тишиной, которая казалась почти оглушительной после грохота битвы на крыше. Лунный свет едва пробивался сквозь плотные кроны деревьев, рисуя на земле причудливые, дрожащие узоры. Воздух пах сырой землёй, мхом и чем-то сладковатым — тем самым запахом, который всегда сопровождал присутствие Ханами. Где-то вдалеке потрескивали сломанные деревья — след от её падения тянулся через весь лес, как шрам. Мегуми и Маки стояли плечом к плечу на краю небольшой поляны, окружённой вековыми деревьями. Их дыхание было тяжёлым, одежда промокла от пота и воды, а мышцы горели от перенапряжения. Но они были готовы. Готовы к тому, что должно было произойти. — Она там, — произнёс Мегуми, глядя в темноту. Его голос прозвучал низко и сосредоточенно. — Ещё не оправилась от удара. Нужно атаковать сейчас, пока она не восстановилась. — Согласна, — Маки сжала своё оружие. Три палки, соединённые цепями, тихо звякнули. — Твой план? Мегуми на мгновение закрыл глаза. Перед его внутренним взором вспыхнули образы — недавние, болезненные. Его Божественный Пёс, вмурованный в стену тюрьмы. Нуэ, рассыпающаяся на перья в небе над крышей. Каждый потерянный шикигами оставлял шрам на его душе. Но техника Десяти Теней работала иначе, чем думали многие. Смерть шикигами не была концом — она была трансформацией. Сила павшего переходила к другому, делая его сильнее, больше, опаснее. «Гончей больше нет, — подумал он. — Но её сила здесь. Со мной. И сейчас...» Он сложил руки в жесте. Тени под ним загустели, пошли рябью, и из них начал подниматься зверь. Огромный, чёрный, с горящими белыми глазами, которые сияли в темноте, как два маяка. Его шерсть была густой и тёмной, как сама ночь, а мускулы перекатывались под кожей при каждом движении. Клыки — длинные, острые, — блестели в лунном свете, и с них капала слюна, смешанная с проклятой энергией. Это был Тоталити — новая форма, эволюция, поглотившая силу павшего товарища. Зверь зарычал — низко, утробно, — и этот рык вибрировал в воздухе, заставляя листья на деревьях дрожать, а мелких животных в панике разбегаться по норам. — Он пойдёт первым, — сказал Мегуми. — Отвлечёт её. А мы ударим с флангов. Заходим с двух сторон. Ты слева, я справа. Маки кивнула. Её глаза за очками были холодными и сосредоточенными. Она знала, на что они идут. Знала, что Ханами — противник, с которым нельзя расслабляться ни на секунду. Но в её взгляде не было страха. Только решимость. Та самая, которая всегда вела её в бой. — Идём, — коротко бросила она. И они растворились в тенях леса. Ханами поднималась медленно. Её тело, пробившее несколько вековых деревьев, было покрыто глубокими вмятинами и царапинами — следы от удара Маки всё ещё не зажили до конца. Регенерация работала.Слишком много повреждений. Слишком много атак за короткое время. Она стояла посреди широкой просеки, которую сама же и создала, пролетев сквозь лес. Сломанные стволы лежали вокруг, как спички, вырванные с корнем. Земля была вспахана, мох разорван. И посреди этого хаоса стояла она — высокая, мускулистая, с безликим черепом вместо лица. Её пустые глазницы медленно оглядывали лес. Она чувствовала жизнь вокруг — каждое дерево, каждую травинку, каждое насекомое. Но где-то там, среди этой жизни, прятались они. Те, кто осмелился дать ей отпор. «Где они? — пронеслось в её сознании. — Они не могли уйти далеко. Они не отступят. Они...» Из темноты вырвался Тоталити. Огромный чёрный зверь метнулся к ней, как молния, как сама смерть, обретшая форму. Его лапы оттолкнулись от земли с такой силой, что под ними остались глубокие борозды. Расстояние в несколько десятков метров он преодолел за одно мгновение. Ханами вскинула руку, пытаясь заблокировать атаку, но было поздно. Клыки Тоталити вонзились в её предплечье — глубоко, до кости, — и сомкнулись с влажным, тошнотворным хрустом. Зверь рванул головой, разрывая плоть, и тёмная, вязкая жидкость хлынула на землю, смешиваясь с мхом и грязью. Ханами дёрнулась, попыталась сбросить его. Её свободная рука метнулась к голове зверя, но Тоталити был быстрее. Он отпустил её руку и отпрыгнул в сторону, избегая удара. Его белые глаза горели в темноте, а из пасти всё ещё капала тёмная кровь Ханами. И в этот момент из темноты появилась Маки. Она возникла слева, как призрак, как тень, — бесшумно и стремительно. Её трёхсоставной посох закрутился в воздухе, цепи зазвенели, и оружие обрушилось на Ханами сбоку. Удар пришёлся точно в рёбра — туда, где костяные наросты были тоньше. Ханами пошатнулась, и в тот же миг с другой стороны ударил Мегуми. Он вылетел из темноты справа, сжимая в руках меч. Лезвие описало короткую, точную дугу и вонзилось в плечо Ханами — в то самое место, где росла одна из костяных ветвей, самая чувствительная, самая уязвимая. Клинок вошёл глубоко, и Мегуми провернул его, расширяя рану. Тёмная жидкость брызнула ему на лицо, но он даже не моргнул. «Они окружили меня, — осознала Ханами, и в её сознании что-то дрогнуло. — Они заманили меня сюда. Это была ловушка. Они спрыгнули с крыши специально. Они... они планировали это». Она рванулась назад, разрывая дистанцию. Её ноги скользнули по мокрой траве, и она отступила на несколько шагов, увеличивая расстояние между собой и нападавшими. Корни вокруг неё пришли в движение — они поднимались из земли, извиваясь, переплетаясь, создавая живой щит. Но Мегуми и Маки не отставали. Они наступали, как единый организм — два мага и один шикигами, — и их атаки были настолько синхронными, настолько выверенными, что Ханами не успевала защищаться. Мегуми наносил точные, выверенные удары мечом, целясь в уязвимые места — в костяные наросты, в суставы, в шею. Его движения были экономными и смертоносными, каждое — результат тысяч часов тренировок. Маки крушила корни своим оружием, расчищая путь, не давая Ханами создать защиту. Её трёхсоставной посох мелькал в воздухе, ломая древесину, разрывая переплетённые ветви. А Тоталити вгрызался в плоть Ханами, не давая ей сосредоточиться, — он атаковал то с одной стороны, то с другой, заставляя её постоянно отвлекаться. ****************************************** Мегуми и Маки стояли напротив Ханами, сжимая оружие в руках. Их дыхание было тяжёлым и рваным — бой выматывал, высасывал последние силы, но они не могли остановиться. Не сейчас. Не когда враг всё ещё стоял перед ними. Лунный свет пробивался сквозь кроны деревьев, рисуя на их лицах причудливые узоры. Ветер шелестел листвой, и этот звук казался почти мирным — почти, если бы не аура Ханами, которая всё ещё давила на плечи, мешала дышать, напоминала о том, что битва не окончена. Мегуми перехватил меч поудобнее. Его пальцы, сжимавшие рукоять, побелели от напряжения. Он уже собирался рвануться вперёд — мышцы напряглись, ноги оттолкнулись от земли, — но в следующую секунду его тело пронзила острая, невыносимая боль. Он замер на полпути. Глаза расширились. Из его груди, прямо из солнечного сплетения, пробивая ткань формы, разрывая кожу и мышцы, вырвался отросток. Небольшой — не толще пальца, — но он рос прямо из него. Из его собственного тела. Ветви, покрытые грубой, потрескавшейся корой, расходились в стороны, а на конце отростка распустился бутон — розовый, отвратительно живой, пульсирующий в такт его сердцебиению. И из этого бутона торчали зубы. Мелкие, острые, как иглы, они клацали, вгрызаясь в его плоть, разрывая её изнутри. Мегуми рухнул на колени. Меч выпал из его ослабевших пальцев и со звоном ударился о землю. Он схватился за грудь, чувствуя, как отросток шевелится внутри него — живой, чужой, враждебный. Каждое движение отдавалось новой вспышкой боли. Кровь текла по его пальцам, пропитывая разорванную форму, капая на мокрую траву. Перед глазами всё поплыло. — Фушигуро!!! — крик Маки разорвал тишину леса. Но Ханами не стала ждать. Её пустые глазницы блеснули в лунном свете, и она вскинула руку. Из её ладони вырвались корни — огромные, длинные, покрытые грубой корой. Они метнулись прямо к Маки, рассекая воздух с влажным, свистящим звуком. Каждый из них был толщиной с человеческую руку и заканчивался острым, как копьё, концом. Они летели прямо в сердце. Маки среагировала мгновенно. Её тело изогнулось, уходя в сторону, и первый корень прошёл в сантиметре от её груди, разорвав ткань формы. Второй она отбила своим трёхсоставным посохом — палки закрутились в воздухе, цепи зазвенели, и удар отбросил корень в сторону. Третий она перепрыгнула, чувствуя, как воздух рассекается под её ногами. Она приземлилась на мокрую траву и тут же отскочила ещё дальше, увеличивая дистанцию. «Она метила прямо в сердце, — пронеслось в голове у Маки. — Если бы я замешкалась хоть на секунду...» Ханами опустила руку. Её пустые глазницы смотрели на двух магов — на одного, стоящего на коленях и истекающего кровью, и на другого, застывшего в боевой стойке. И в её сознании промелькнула мысль — холодная, отстранённая, почти философская: «Им не чуждо сострадание. Когда дело касается напарников, они теряют бдительность. Они бросаются на помощь, забывая о себе. Это... удобно. Это можно использовать». В этот момент из темноты вырвался Тоталити. Огромный чёрный зверь метнулся к Ханами сзади — его прыжок был стремительным и бесшумным, как у настоящего хищника. Клыки блеснули в лунном свете, нацеленные прямо в шею Ханами. Он почти достиг её — ещё мгновение, и челюсти сомкнутся на её позвонках. Но в самый последний миг, когда расстояние между клыками и шеей сократилось до нескольких сантиметров, Тоталити начал рассыпаться. Его тело, только что бывшее твёрдым и реальным, стало прозрачным, как туман. Тени, из которых он был создан, растаяли в воздухе, и зверь исчез, не достигнув цели. Только его рык — полный разочарования и ярости — ещё мгновение висел в воздухе, а потом растворился вместе с ним. Маки замерла. Её глаза расширились. Она перевела взгляд на Мегуми — тот всё ещё стоял на коленях, прижимая руки к груди, и из его раны торчал отросток. Розовый бутон пульсировал, зубы клацали, вгрызаясь в его плоть. Кровь текла по его пальцам. Его лицо было бледным, как мел, а дыхание — рваным и хриплым. «Вот оно что, — осознала Маки, и внутри у неё всё похолодело. — Дело в этом отростке. Он не может пользоваться своей силой. Чёрт возьми... эта штука блокирует его проклятую энергию. Тоталити исчез, потому что Фушигуро больше не может поддерживать его. Он... он беспомощен». — Фушигуро! — крикнула она, делая шаг к нему. — Держись! Я сейчас... Но Ханами не дала ей закончить. Новый поток корней вырвался из земли, отрезая Маки от Мегуми. Они извивались, переплетались, создавая непроходимую стену. Маки отскочила назад, её оружие закрутилось в воздухе, разбивая ближайшие корни, но на их месте тут же вырастали новые. «Она отрезала меня от него, — пронеслось в голове у Маки. — Она хочет добить его, пока он не может защищаться. Чёрт... чёрт, чёрт, чёрт!» Мегуми поднял голову. Его глаза — тёмные, глубокие, — встретились с пустыми глазницами Ханами. Отросток в его груди пульсировал, причиняя невыносимую боль. Но он не отвёл взгляда. Даже сейчас. Даже на коленях. Даже с этой штукой внутри. — Маки, — прохрипел он, и его голос был едва слышен. — Не подходи. Она этого и ждёт. Она использует меня как приманку. — Я знаю! — крикнула Маки, разбивая очередной корень. — Но я не оставлю тебя! «Сострадание, — снова подумала Ханами, наблюдая за ними. — Оно делает вас сильными. И оно же делает вас уязвимыми. Вы не можете бросить друг друга. И поэтому вы умрёте вместе». Ханами стояла неподвижно, и её пустые глазницы были устремлены на Мегуми. Отросток в его груди пульсировал, бутон с мелкими зубами клацал, вгрызаясь в плоть. Кровь стекала по разорванной форме, капала на мокрую траву. Мегуми стоял на коленях, прижимая руки к ране, и его лицо было бледным как мел. Но он смотрел на неё. Смотрел прямо в эти пустые глазницы, не отводя взгляда. Ханами чуть склонила голову набок — жест, который мог бы показаться почти человеческим, если бы не её безликий череп и неестественная улыбка. «Я бы не советовала тебе использовать проклятую энергию, — прозвучал её голос в голове у Мегуми. Он был низким, глухим, вибрирующим, как далёкий гул земли. — Знаешь почему? Бутон, который пророс в тебе, очень любит её. Он питается ею. Каждая твоя техника, каждая капля силы, которую ты попытаешься использовать, будет только кормить его. И он будет прорастать всё глубже. Всё ближе к сердцу. Так что мой совет — лучше этого не делай». Мегуми смотрел на неё. Его дыхание было рваным, из груди вырывался хрип, но на его губах появилась слабая, горькая усмешка. Та самая, которая всегда появлялась, когда он понимал, что враг сильнее, но не собирался сдаваться. — Так ты сама доброта, — произнёс он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Предупреждаешь меня. Даёшь советы. А потом всё равно всех поубиваешь. Ханами не шелохнулась. Её улыбка — жуткая, застывшая на безликом черепе — не изменилась. Но в её голосе, прозвучавшем в его сознании, появилось что-то, что можно было бы принять за нотку... понимания? Или даже уважения? «Ну так просто проще, когда всё объясняешь. Вы, люди, странные создания. Вы цепляетесь за жизнь, даже когда она бессмысленна. Вы сражаетесь, даже когда не можете победить. Вы защищаете друг друга, даже когда это стоит вам жизни. Я не понимаю этого. Но я могу объяснить вам, почему вы умрёте. Это... справедливо». — Справедливо? — Мегуми горько усмехнулся, сплёвывая кровь. — Ты уничтожаешь людей и говоришь о справедливости? «Я уничтожаю вас, чтобы спасти планету. Это высшая справедливость». Маки, всё это время стоявшая за стеной корней, слушала их разговор. Её пальцы сжимали трёхсоставной посох так, что костяшки побелели. Она видела, как Мегуми истекает кровью. Видела отросток в его груди. Видела, как он борется из последних сил. И она не могла больше ждать. — Хватит болтать! — выкрикнула она. Её тело сорвалось с места. Она рванулась вперёд, пробивая корни своим оружием. Три палки закрутились в воздухе, цепи зазвенели, и она обрушила удар на Ханами. Он был быстрым, точным, смертоносным. Она вложила в него всю свою ярость — за Мегуми, за Инумаки, за всех, кто пострадал сегодня. Но Ханами была быстрее. Она качнулась назад, уходя от удара, и её тело сместилось влево — плавно, грациозно, как вода, обтекающая камень. Оружие Маки рассекло воздух в сантиметре от её плеча. Ханами отступила ещё на шаг, увеличивая дистанцию. Её пустые глазницы следили за каждым движением Маки. ****************************************** Её пустые глазницы следили за каждым движением Маки. Ханами видела всё: как напрягаются мышцы на её руках, как она переносит вес на правую ногу, готовясь к броску, как её пальцы сжимают рукоять трёхсоставного посоха. Она читала её, как открытую книгу — каждое движение, каждое намерение, каждую каплю решимости, что горела в её глазах за стёклами очков. И когда Маки рванулась вперёд, замахиваясь для нового удара, Ханами уже была готова. Корни вырвались из земли — быстрее, чем Маки могла среагировать. Влажная почва взорвалась фонтаном грязи и мха. Один корень — длинный, извивающийся, покрытый грубой, потрескавшейся корой, — метнулся к её руке и обвился вокруг трёхсоставного посоха. Он сжался с такой силой, что дерево затрещало, а цепи жалобно зазвенели. Маки попыталась удержать оружие, но хватка была слишком сильной. Корень вырвал посох из её пальцев и отшвырнул в сторону — три палки, соединённые цепями, кувыркаясь, улетели в темноту леса и исчезли где-то за деревьями. Звук их падения эхом разнёсся по чаще и затих. Второй корень — толще, грубее, со свистом рассекая воздух — метнулся вверх. Он обхватил Маки за горло, сжался, и в следующую секунду её ноги оторвались от земли. Маки вскрикнула — коротко, сдавленно, — и вцепилась в корень обеими руками. Она пыталась разжать его, ногти царапали кору, оставляя на ней борозды, но хватка была стальной, неумолимой. Корень сжимался всё сильнее, перекрывая доступ воздуха. Маки захрипела, её лицо начало краснеть, а перед глазами заплясали тёмные круги. Ноги беспомощно брыкались в воздухе, пытаясь найти опору, которой не было. Ханами медленно подошла ближе. Её босые ноги бесшумно ступали по мокрой траве, и каждый шаг был пропитан холодным, безразличным спокойствием. Она остановилась вплотную к Маки — так близко, что та могла видеть каждую трещину на её безликом черепе, каждый блик желтоватого света в пустых глазницах. От Ханами пахло мёртвым лесом, гниющей древесиной и чем-то сладковатым — тем самым запахом, который всегда сопровождал её присутствие. «Ты слишком поздно поняла своё преимущество, верно? — прозвучал её голос в голове у Маки. Он был низким и глухим, как далёкий гул земли, как скрежет тектонических плит. — Твоя сила ведь только в оружии. А его сейчас у тебя нет. Без него ты — просто человек. Обычный, слабый, смертный человек. Как и все вы». Маки захрипела, пытаясь что-то сказать. Её губы шевелились, но корень сжимал горло слишком сильно, не позволяя издать ни звука. Её лицо из красного становилось багровым, потом синело. Глаза за очками расширялись — не от страха, а от нехватки кислорода. Она всё ещё боролась, всё ещё пыталась разжать корень, но силы уходили с каждой секундой. Без оружия она действительно была беспомощна. И Ханами знала это. Мегуми видел всё это. Он стоял на коленях в нескольких метрах от них, прижимая руки к груди, и наблюдал, как Маки задыхается в хватке Ханами. Каждая секунда этого зрелища отдавалась в нём острой, режущей болью — не физической, а той, что была гораздо глубже. Он видел, как слабеют её руки. Видел, как её ноги перестают брыкаться. Видел, как её глаза — те самые глаза, которые всегда смотрели на него с холодной уверенностью, — начинают тускнеть. «Она умирает. Маки умирает. А я... я ничего не могу сделать». Отросток в его груди пульсировал — он стал длиннее. Гораздо длиннее. Бутон раскрылся шире, обнажая ряды мелких, острых зубов, которые клацали, вгрызаясь в его плоть. Корни отростка прорастали всё глубже — в мышцы, в рёбра, в лёгкие. Каждый вдох давался с трудом, и с каждым вдохом он чувствовал, как они продвигаются дальше, как тянутся к сердцу. Боль была невыносимой — острая, пульсирующая, заполняющая всё его тело от макушки до кончиков пальцев. Перед глазами плясали чёрные круги, а в ушах стоял звон. «Чёрт возьми, — пронеслось у него в голове, и эта мысль была отчаянной, яростной. — Фушигуро, возьми себя в руки. Ты должен что-то сделать. Ты должен. Маки сейчас умрёт. Инумаки выбыл. Камо ранен. Только ты. Больше некому. Соберись. Соберись, чёрт тебя побери!» Он поднял голову и посмотрел на Ханами. Его глаза — тёмные, глубокие, обычно такие холодные и непроницаемые, — сейчас горели. В них была ярость. Отчаяние. Решимость. Всё смешалось в один обжигающий коктейль, который пульсировал в висках, заставляя кровь кипеть. «Собери всю энергию. Всю, что есть. Даже если тебя разорвёт. Даже если этот отросток прорастёт до самого сердца и убьёт тебя. Ты не можешь отключиться раньше, чем остальные. Ты не можешь умереть раньше, чем они. Дерись. Дерись, пока можешь. Дерись до конца». Он выставил руки вперёд. Его пальцы дрожали так сильно, что он едва мог сложить их в жест. Но он заставил себя — заставил, превозмогая боль, превозмогая слабость, превозмогая страх. Тени под ним — те самые тени, которые были его верными спутниками с самого начала, которые никогда не подводили его, — загустели, пошли рябью. Он почувствовал, как проклятая энергия стягивается к его ладоням, концентрируется, пульсирует в такт сердцебиению. И в тот же миг отросток в его груди задрожал. Бутон раскрылся ещё шире, зубы заклацали быстрее, вгрызаясь в плоть с новой силой. Мегуми почувствовал, как корни прорастают глубже — через мышцы, через кости, через лёгкие, — и боль стала такой сильной, что он едва не потерял сознание. Но он не остановился. Он продолжал собирать энергию. Продолжал складывать жест. Продолжал смотреть на Ханами — прямо в её пустые глазницы, — и в его взгляде было что-то, что заставило даже её замереть на мгновение. — Тогда... — прохрипел он, и его голос был полон боли и решимости, смешанных в один отчаянный, яростный шёпот, — раз я сдохну от этой херни в груди... почему бы не прихватить тебя с собой? Он выставил руки вперёд, концентрируя всю оставшуюся проклятую энергию. Тени вокруг него загустели до черноты — такой глубокой, что она, казалось, поглощала лунный свет. Они клубились, переливались, готовые выплеснуться наружу. Ханами повернулась к нему — медленно, неспешно, — и в её пустых глазницах мелькнуло что-то, похожее на интерес. Ей было любопытно. Искренне любопытно. Что этот слабый, израненный человек, стоящий на коленях с её отростком в груди, сможет сделать против неё? — Фушигуро, чёрт возьми, не смей этого делать! Голос раздался откуда-то сверху. Резкий. Звонкий. Полный ярости и отчаяния. Он разрезал тишину леса, как лезвие, и эхом разнёсся между деревьями. Мегуми замер. Его пальцы, уже готовые завершить жест, остановились в воздухе. Он узнал этот голос. Узнал бы из тысячи. Из миллиона. Он слышал его каждый день — на тренировках, на миссиях, в коридорах школы. И сейчас этот голос звучал так, будто его обладательница была готова разорвать любого, кто посмеет тронуть её товарищей. И в следующую секунду всё произошло слишком быстро. Слишком быстро, чтобы кто-то мог среагировать. Из теней, словно сама была одной из них, вырвалась фигура. Она двигалась с неестественной скоростью — быстрее, чем мог уследить глаз, быстрее, чем Ханами могла среагировать. В лунном свете блеснуло лезвие меча — длинное, изогнутое, пылающее алым пламенем, которое ревело и гудело, разрывая тишину леса. Асая вложила в этот удар всё — всю свою ярость, всю свою боль, всё своё отчаяние. Её меч рассёк воздух и со всей силы обрушился на корень, державший Маки. Лезвие, усиленное её пламенем, прошло сквозь древесину, как сквозь масло — чисто, точно, безжалостно. Корень разлетелся на куски, и Маки рухнула вниз. Она упала прямо в лужу — в ту самую воду, что скопилась у ног Ханами после прорыва труб. Холодная вода сомкнулась вокруг неё, заливая лицо, пропитывая одежду. Но ей было всё равно. Она закашлялась — громко, надрывно, — хватая ртом воздух. Её руки прижались к горлу, на котором остались тёмные, багровые синяки — следы от корня. Она дышала. Жадно, глубоко, с всхлипами. Каждый вдох был болезненным, но каждый вдох был победой. Она была жива. Ханами не успела ничего понять. Она начала оборачиваться — её тело разворачивалось с той самой неестественной, пугающей скоростью, — но было поздно. В тот же миг, когда корень был разрублен, вторая атака обрушилась на неё сзади. Мощный, сокрушительный удар мечом пришёлся прямо по одной из костяных ветвей на её плече — той самой, что росла из глазницы, самой чувствительной, самой уязвимой. Асая вложила в этот удар всё, чему научилась за месяцы тренировок. Всю свою силу. Всю свою ярость. И ветвь треснула. Раздался тошнотворный хруст — такой, какой бывает, когда ломается очень старый, очень сухой сук, — и тёмная, вязкая жидкость брызнула во все стороны, заливая лицо Асаи, её руки, её разорванную форму. Ханами отшатнулась — по-настоящему отшатнулась, — и её пустые глазницы наконец встретились с глазами нападавшей. Перед ней стояла Асая. Девушка тяжело дышала, прижимая одну руку к рёбрам — там, где всё ещё ныла рана после боя с Май. Её форма была разорвана в нескольких местах: на плече зияла дыра, через которую виднелась окровавленная кожа, на боку ткань была разрезана, открывая длинную, но уже затянувшуюся рану. На щеке алел свежий порез, а на шее темнели синяки — следы чужих пальцев. Волосы — длинные, пастельно-розовые, — растрепались и прилипли к влажному лбу, выбившись из небрежного хвоста. В лунном свете они казались почти белыми, и только на кончиках играл розовый отблеск. Но глаза — янтарно-розовые, горящие, — были самыми яркими. В них плясали алые искры, и от этого взгляда становилось не по себе. Они были похожи на два маленьких солнца, готовых взорваться в любой момент. И меч в её руке всё ещё пылал. Алое пламя обвивало лезвие, танцуя на нём, как живое существо. Оно гудело, потрескивало, и его свет отбрасывал пляшущие тени на деревья вокруг, на мокрую траву, на лица тех, кто стоял рядом. Асая сделала шаг вперёд и встала между Ханами и своими друзьями. Её ноги дрожали от усталости, рёбра горели, а перед глазами всё ещё плыли тёмные круги после всего, что она пережила. Но она стояла. Стояла, как скала, и смотрела на Ханами с такой ненавистью, с такой чистой, незамутнённой яростью, что даже корни Ханами на мгновение замерли. Её пальцы сжимали рукоять меча с такой силой, что костяшки побелели, а пламя на лезвии вспыхнуло ярче, готовое сорваться в любой момент. — Я же говорила, — произнесла она, и её голос — низкий, хриплый после всего пережитого — был полон такой решимости, что даже лес, казалось, затих, прислушиваясь. — Не смей трогать их. Никого из них. Пока я здесь — ты не сделаешь ни шагу. Мегуми смотрел на неё, и внутри у него что-то дрогнуло. Она пришла. Она действительно пришла. После всего, что с ней случилось. И в этот момент он почувствовал что-то, чего не чувствовал уже очень давно. Надежду. Маки, всё ещё лежавшая в луже, приподнялась на локте. Вода стекала с её лица, смешиваясь с кровью из царапин. Она смотрела на Асаю — на её пылающий меч, на её горящие глаза, на её разорванную форму, — и на её губах появилась слабая, усталая усмешка. — Чёрт возьми, Хомура, — прохрипела она, и её голос был полон смеси удивления, облегчения и чего-то похожего на гордость. — Ты выбрала чертовски удачный момент для появления. Асая не обернулась. Её глаза были прикованы к Ханами. Но уголки её губ дрогнули. — Я знаю. Я вообще мастер драматических выходов. Ханами смотрела на них. Её пустые глазницы переводились с одного на другого — с Маки, лежащей в луже, на Мегуми, стоящего на коленях с её отростком в груди, на Асаю, стоящую перед ней с пылающим мечом. И в её сознании что-то изменилось. Что-то, чего она не ожидала. «Ещё одна, — пронеслось у неё в голове. — Они всё прибывают. Они не заканчиваются. Они продолжают сражаться, даже когда проигрывают. Даже когда умирают. Почему? Что движет ими? Что даёт им силы?» Она не понимала. Не могла понять. Но одно она знала точно: эти люди были опасны. Не своей силой — своей волей. И она должна была уничтожить их. Всех до единого. ******************************************* Асая стояла прямо напротив Ханами, сжимая пылающий меч в руке. Её дыхание было тяжёлым, грудь вздымалась, а по вискам стекали капли пота, смешанные с кровью из пореза на щеке. Но она не отступала. Она встала между Ханами и своими друзьями, и её глаза — янтарно-розовые, горящие алым огнём, — смотрели прямо в пустые глазницы врага. Мегуми смотрел на неё, и внутри у него всё сжималось. Она снова здесь. Снова стоит между ним и смертью. Снова пришла, когда он уже был готов сдаться. Как тогда, в тюрьме. Как тогда, на задании в психбольнице. Как всегда. Это стало почти правилом — она появлялась в самый последний момент, когда надежды уже не оставалось, и бросалась в бой, не думая о себе. «Опять, — пронеслось у него в голове, и эта мысль была горькой, как желчь. — Опять она здесь. Опять защищает меня. Почему? Почему она всегда...» — Асая, — произнёс он, и его голос прозвучал глухо, напряжённо. В нём было что-то, чего он сам не ожидал — не раздражение, не холод. Что-то другое. Что-то, похожее на... страх? — Серьёзно. Будь осторожна. Это проклятие... оно другое. Оно сильнее всего, с чем мы сталкивались. Я серьёзно. Не лезь на рожон. Асая на мгновение обернулась через плечо и встретилась с ним взглядом. Её глаза — те самые, которые он видел столько раз, — смотрели на него с лёгким удивлением. А потом её губы дрогнули в слабой, почти незаметной усмешке. — Ого, Фушигуро, ты переживаешь обо мне? — произнесла она, и в её голосе была та самая дерзкая, вызывающая нотка, которую он так хорошо знал. — Это так трогательно. Я даже не знала, что ты можешь о ком-то переживать. Ты же у нас такой... каменный. Тебе на всё вообще все равно. — Ты же знаешь, что это не так, — ответил он, и слова вырвались прежде, чем он успел их остановить. Он сам удивился тому, что сказал. Но это была правда. И она это знала. Асая смотрела на него несколько секунд. В её глазах что-то мелькнуло — что-то тёплое, почти неуловимое. А потом она отвернулась обратно к Ханами. — Ну, ты ведёшь себя именно так со мной, разве нет? — сказала она, и в её голосе уже не было насмешки. Только констатация факта. Мегуми не ответил. Да и что он мог сказать? Она была права. Он действительно вёл себя с ней холодно. Резко. Грубо. Но не потому, что ему было всё равно. А потому что... потому что ему было не всё равно. Потому что это пугало его. Потому что он не знал, как справляться с тем, что чувствовал, когда она была рядом. С этим странным, тёплым, раздражающим чувством, которое заставляло его сердце биться быстрее и которое он так отчаянно пытался подавить. Ханами наблюдала за ними. Её пустые глазницы переводились с одного на другого, и в её сознании что-то медленно, неотвратимо менялось. Она чувствовала энергию этой девушки — она была другой. Не такой, как у остальных. В ней было что-то тёмное. Что-то, что пульсировало под слоями огня, что-то, что казалось... знакомым? Ханами не могла понять. Лес превратился в ад. Корни вырывались из земли отовсюду — из-под мха, из-за деревьев, из самой воды, что блестела в лунном свете. Они извивались, как голодные змеи, и каждый был нацелен на одну-единственную цель — на неё. На Асаю. Ханами стояла в центре этого хаоса, подняв руки, и её пустые глазницы горели тусклым желтоватым светом. Она больше не улыбалась. Её безликий череп был неподвижен, но в воздухе вокруг неё вибрировала древняя, всепоглощающая ярость существа, которое привыкло побеждать — и не привыкло, чтобы ему сопротивлялись так долго. — Давай! — крикнула Асая, и её голос разнёсся над лесом. — Давай, покажи мне всё, что у тебя есть! Она не ждала. Она сама рванулась вперёд — маленькая фигура, объятая алым пламенем, которое развевалось за ней, как боевой штандарт. Меч в её руке гудел, пел свою смертоносную песню, и каждый взмах лезвия оставлял в воздухе дымный след. Первый корень метнулся к ней слева — она перепрыгнула через него, чувствуя, как воздух рассекается под ногами. Второй — справа, целясь в голову. Она пригнулась, пропуская его над собой, и одним движением разрубила его пополам. Лезвие прошло сквозь древесину, как сквозь бумагу, и корень вспыхнул, рассыпаясь пеплом. Третий. Четвёртый. Пятый. Они летели со всех сторон — огромные, покрытые грубой корой, с острыми, как копья, концами. Асая кружилась между ними, как танцор, как пламя на ветру. Её меч мелькал в воздухе, и каждый удар был точным, выверенным, смертоносным. Она разрубала их один за другим, и каждый разрубленный корень вспыхивал алым, сгорая в её огне. Вокруг неё уже образовался круг из пепла и дыма — следы её битвы. Но Ханами не останавливалась. Она подняла вторую руку, и из земли вырвались новые корни. Ещё больше. Ещё быстрее. Они переплетались, создавая стены, арки, клетки. Они пытались поймать Асаю, раздавить, поглотить. Но она была быстрее. Она перепрыгивала через них, проскальзывала под ними, разрубала их на лету. Её пламя ревело, пожирая древесину, и в его свете её лицо — бледное, решительное, с горящими янтарно-розовыми глазами — казалось лицом древней богини войны. Богини, которая не знала слова «отступление». Мегуми смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. Его руки всё ещё прижимались к груди, где пульсировал отросток Ханами, но сейчас он почти не чувствовал боли. Всё, что он чувствовал — это странную, пугающую смесь страха и восхищения. «Она... она невероятна. Она прорывается сквозь них. Одна. Против такого врага. Как она это делает? Откуда у неё столько сил?» Ханами отступала. Шаг за шагом, она отходила назад, и в её пустых глазницах мелькало что-то новое. Не страх — нет, она не умела бояться. Но что-то, похожее на... неуверенность? Она направляла корни снова и снова, но Асая разрубала их быстрее, чем они вырастали. Девушка наступала — неумолимо, как сама стихия, — и её пламя жгло Ханами. По-настоящему жгло. Каждый раз, когда меч касался корней, Ханами чувствовала боль — острую, обжигающую, непохожую ни на что из того, что она испытывала раньше. «Что это за пламя? — проносилось в её сознании. — Почему оно такое... горячее? Почему оно причиняет мне боль? Этого не должно быть. Я — лес. Я — природа. Огонь не может...» Она не додумала эту мысль. Асая сократила дистанцию в одно мгновение — быстрее, чем Ханами ожидала, — и ударила. Меч описал широкую дугу и обрушился на одну из костяных ветвей, что росли из плеча Ханами. Та попыталась увернуться, но не успела. Лезвие вонзилось в ветвь, и та треснула с тошнотворным хрустом. Тёмная жидкость брызнула фонтаном, и Ханами дёрнулась — по-настоящему дёрнулась, — отступая на несколько шагов. — Попалась, — выдохнула Асая, и на её губах появилась дикая, торжествующая усмешка. Ханами вскинула руку, и новый поток корней вырвался из земли. На этот раз они были другими — тоньше, но быстрее, с острыми, как иглы, концами, покрытыми какой-то тёмной, блестящей слизью. Они метнулись к Асае, как рой разъярённых ос. Она отскочила назад, разрубая первый, второй, третий, но их было слишком много. Один из них скользнул по её плечу, оставляя кровавую полосу. Второй рассёк бедро. Третий едва не вонзился в бок, но она успела отбить его мечом. — Чёрт! — выдохнула она, отступая на шаг. Кровь текла по её руке, смешиваясь с потом и грязью. Ханами воспользовалась моментом. Её тело снова пришло в движение, и она рванулась вперёд, замахиваясь рукой с лезвиями. Асая вскинула меч, блокируя удар, но сила столкновения была такой, что её отбросило назад. Она прокатилась по мокрой траве, чувствуя, как острые камешки впиваются в спину, и тут же вскочила на ноги. — Неплохо, — прохрипела она, вытирая кровь с губы. — Но это всё, что ты можешь? «Она устаёт, — пронеслось в сознании Ханами. — Её движения замедляются. Она не может продолжать вечно. Ещё немного...» Но Асая не собиралась сдаваться. Она снова рванулась вперёд, и её пламя вспыхнуло ярче — алое, ревущее, с тёмными прожилками, которые пульсировали в такт её сердцебиению. Меч в её руке загудел, и она обрушила его на Ханами. Удар был такой силы, что воздух взорвался ударной волной. Ханами попыталась блокировать корнями, но пламя сожгло их мгновенно, даже не замедлившись. Лезвие вонзилось в её плечо — глубоко, до кости, — и тёмная жидкость хлынула, заливая всё вокруг. Ханами дёрнулась и резким взмахом руки отбросила Асаю назад. Девушка пролетела несколько метров и приземлилась на ноги, проскользив по мокрой траве и оставляя в грязи глубокие борозды. Её дыхание было тяжёлым, грудь вздымалась, а перед глазами всё ещё плясали тёмные круги. Но она устояла. Сжала меч крепче и подняла глаза на врага. «Почему? — пронеслось у неё в голове, пока она смотрела на Ханами. — Почему мои удары почти не причиняют ей вреда? Я рассекаю её, я жгу её, но она... она просто отступает и восстанавливается. Как будто я бью по воде. Что это за существо? Как его победить?» Она не знала ответа. Но знала, что должна продолжать. Должна попытаться снова. Потому что за её спиной были те, кто не мог сейчас драться. Мегуми — на коленях, с этим жутким отростком в груди. Маки — израненная, едва стоящая на ногах. Инумаки — без сознания, истекающий кровью. Из всех них только она ещё могла сражаться. Только она. «Я должна. Я должна найти способ». Она вскинула меч. Пламя, которое на мгновение ослабло, вспыхнуло с новой силой — алое, ревущее, с тёмными прожилками, пульсирующими в такт её сердцебиению. Огонь обвил лезвие, стекая по нему, как жидкое золото, и в его свете лицо Асаи казалось почти неземным — бледным, решительным, с горящими глазами, в которых плясали искры. Она сорвалась с места и рванулась вперёд, сокращая дистанцию в одно мгновение. Меч описал широкую дугу и обрушился на Ханами. Но та легко ушла в сторону. Её тело качнулось, как ветка на ветру, и меч рассёк лишь воздух. Асая ударила снова — горизонтально, целясь в грудь. Ханами отклонилась назад, и лезвие прошло в сантиметре от её безликого черепа. Третий удар — колющий, в живот. Ханами развернулась на месте, и меч скользнул мимо, не задев её. «Слишком медленно. Я слишком медленно. Она читает мои движения. Она знает, куда я ударю, ещё до того, как я начинаю замах». И тогда Ханами атаковала сама. Её руки вскинулись, и из земли вокруг Асаи вырвались корни. Не десятки — сотни. Они появлялись отовсюду: из-под мха, из трещин в земле, из самой воды, что блестела в лунном свете. Они извивались, переплетались, создавая вокруг девушки живое, шевелящееся кольцо, которое сжималось с каждой секундой. Асая завертелась на месте, её меч замелькал в воздухе, разрубая ближайшие корни. Первый. Второй. Третий. Пятый. Десятый. Она рубила их, как сухие ветки, и каждый разрубленный корень вспыхивал алым, сгорая в её пламени. Но на их месте тут же вырастали новые — ещё толще, ещё быстрее. Их было слишком много. «Я не успеваю. Их слишком много. Я не могу...» Она отступала шаг за шагом, продолжая рубить корни, но их поток не иссякал. Ханами стояла в центре этого хаоса и смотрела. Её пустые глазницы следили за каждым движением Асаи, и в них было что-то, от чего у девушки мороз пробегал по коже. Не ненависть. Не гнев. Спокойствие. Холодное, безразличное спокойствие существа, которое знало, что победа — лишь вопрос времени. Корни сжимали кольцо всё туже. Асая уже не наступала — она оборонялась. Её меч мелькал в воздухе, но движения становились всё медленнее, всё тяжелее. Мышцы горели от перенапряжения, лёгкие разрывались от нехватки воздуха, а перед глазами плыли тёмные круги. Она споткнулась о торчащий из земли корень и едва не упала, но удержалась, разрубив ещё один. Потом ещё один. Потом... Один из корней метнулся к её правой руке — быстрее, чем она могла среагировать. Он обвился вокруг её запястья, сжался и дёрнул в сторону. Асая вскрикнула, пытаясь вырваться, но хватка была стальной. Она замахнулась мечом, чтобы разрубить корень, но второй корень — тонкий, быстрый, как змея, — схватил её левую руку. Ещё один обвился вокруг правой лодыжки. Ещё один — вокруг левой. Её развели в стороны, как бабочку, приколотую к доске. Меч выпал из ослабевших пальцев и со звоном ударился о землю. Она была полностью, абсолютно обездвижена. — Нет! — закричала она, пытаясь вырваться. Её мышцы напряглись до предела, вены вздулись на шее, но корни держали крепко. Она дёргалась, извивалась, пыталась разорвать их голыми руками, но они только сжимались сильнее, впиваясь в кожу, оставляя на запястьях кровавые борозды. — Нет! Отпусти! Отпусти меня! Мегуми видел всё это. Он стоял на коленях в нескольких метрах от неё, прижимая руки к груди, где пульсировал отросток Ханами. И он ничего не мог сделать. Совершенно ничего. «Асая... — пронеслось у него в голове. — Она там. Её схватили. А я... я даже не могу встать». Он попытался. Упёрся ладонями в землю и попытался подняться, но отросток в его груди задрожал. Бутон раскрылся шире, зубы заклацали быстрее, и корни прорастали всё глубже — в мышцы, в рёбра, в лёгкие. Боль была невыносимой. Перед глазами потемнело, и он рухнул обратно на колени, захлёбываясь кашлем. Кровь текла по его подбородку, капала на мокрую траву. «Я не могу... не могу встать. Но я должен. Я должен что-то сделать. Она... она там одна. Она...» Он снова поднял голову и посмотрел на неё. Асая висела в паутине корней, распятая и беспомощная. Её лицо было искажено болью и отчаянием, но глаза — янтарно-розовые, горящие, — всё ещё смотрели на Ханами с ненавистью. Она не сдалась. Даже сейчас. Даже когда не могла пошевелиться. Она всё ещё боролась. — Чёрт возьми! — крикнула она, дёргаясь в путах. — Чёрт возьми, отпусти меня! Я тебя уничтожу! Слышишь?! Я тебя... Ханами медленно подошла ближе. Её босые ноги бесшумно ступали по мокрой траве, и каждый шаг отдавался в груди Асаи глухим эхом. «Действительно, — прозвучал её голос в голове у Асаи. Он был низким и глухим, как далёкий гул земли, и от него мороз пробегал по коже. — Твоя техника очень интересная. Твоё пламя... в нём есть что-то, чего я не видела уже очень давно. Что-то тёмное. Что-то, что должно было бы пугать меня. Но знаешь что? — Она склонила голову набок. — Оно такое же бесполезное, как и сам обладатель». Асая задрожала. Не от страха — от ярости. Её глаза вспыхнули, и пламя на кончиках пальцев запульсировало, пытаясь вырваться наружу. Но корни, державшие её, впитывали энергию, не давая ей сконцентрироваться. Она дёрнулась снова — сильнее, отчаяннее, — но корни держали крепко. — Ты... ты ничего не знаешь обо мне! — выкрикнула она, и её голос сорвался. — Ты не знаешь, на что я способна! Ты... «Я знаю достаточно, — перебила Ханами. — Ты слаба. Ты пытаешься быть сильной, но это лишь иллюзия. Твоя сила — ничто. Твоя решимость — ничто. Ты умрёшь здесь, как и все остальные. И твоя смерть будет такой же бессмысленной, как и твоя жизнь».