Там, где мое пламя касается твоей тени

❗от лица автора❗ Корни сжимались всё сильнее. Асая чувствовала, как грубая, потрескавшаяся кора впивается в её запястья, в лодыжки, в бёдра, в талию. Они не просто держали её — они тянули. Медленно, неумолимо, с каким-то почти осознанным, хищным терпением. Её руки были разведены в стороны и вывернуты под неестественным углом, так что плечи горели от напряжения. Ноги — точно так же разведены и прижаты к земле, лишённые всякой подвижности. Она пыталась пошевелить пальцами — и не могла. Корни обвили каждый палец, каждую фалангу, не оставляя ни миллиметра свободы. А потом они начали соединяться. Один корень — толстый, влажный, покрытый слизью — скользнул от её левого запястья к правому, обвился вокруг обоих, стянул их вместе. Ещё один — от правой лодыжки к левой, сжимая ноги в единый, беспомощный столб. Ещё один — вокруг талии, сдавливая рёбра так, что каждый вдох давался с трудом. Ещё один — вокруг груди, прямо под ключицами, прижимая её к земле всё сильнее. Корни переплетались, наслаивались друг на друга, создавая вокруг неё живой, шевелящийся кокон. Они двигались медленно, почти ласково, и в этом медленном, неумолимом движении было что-то гораздо более страшное, чем в любой атаке. Они не спешили. Они знали, что она никуда не денется. Асая попыталась дёрнуться — и не смогла. Мышцы напряглись до предела, вены вздулись на шее, из горла вырвался сдавленный, животный рык. Но корни держали. Они сжались ещё сильнее в ответ на её сопротивление, будто наказывая за дерзость. Кора впилась в кожу, оставляя глубокие, кровавые борозды. Боль была острой, пронзительной — она пульсировала в запястьях, в лодыжках, в рёбрах, везде. Асая закричала — громко, отчаянно, — и её крик эхом разнёсся по лесу, отражаясь от деревьев и затихая где-то вдалеке. И тогда она услышала его. Голос Фушигуро. Он донёсся откуда-то слева — хриплый, надрывный, полный такой боли, что у Асаи сердце сжалось. Она повернула голову — единственное, что ещё могла двигать, — и увидела его. Мегуми стоял на коленях в нескольких метрах от неё. Но «стоял» — это было громко сказано. Его тело согнулось вперёд, руки бессильно висели вдоль тела, а голова была опущена так низко, что подбородок почти касался груди. Из его груди — прямо из солнечного сплетения — торчал росток. Он стал больше. Гораздо больше. То, что раньше было одним-единственным бутоном с мелкими зубами, теперь разрослось в целое соцветие. Три, нет, четыре бутона распустились на его груди, и каждый из них был полон зубов — мелких, острых, как иглы. Они клацали, вгрызались в его плоть, разрывая её изнутри. Корни отростка уходили глубже — в мышцы, в рёбра, в лёгкие. Асая видела, как они пульсируют под кожей, как тёмные линии расходятся от раны к плечам, к шее, к животу. Кровь текла по его телу ручьём — она пропитала разорванную форму, стекала по пальцам, капала на мокрую траву, смешиваясь с грязью и водой. И он смотрел на неё. Его глаза — тёмные, глубокие, обычно такие холодные и непроницаемые — были полны боли. Не физической — хотя та, без сомнения, была невыносимой. Нет. Это была другая боль. Боль от того, что он не мог ничего сделать. Что он не мог встать. Что он не мог помочь ей. — Асая... — прохрипел он, и его голос был едва слышен. Кровь запузырилась на его губах, когда он попытался заговорить. Он попытался подняться — упёрся дрожащими руками в землю, напряг мышцы, — но росток в его груди задрожал, бутоны заклацали быстрее, и он рухнул обратно на колени, захлёбываясь кашлем. Из его рта выплеснулась кровь — алая, густая, — и он замер, тяжело дыша. Он не мог встать. Не мог. Асая перевела взгляд дальше — и увидела Маки. Та лежала в луже — в той самой воде, что скопилась у ног Ханами после прорыва труб. Её тело было наполовину погружено в холодную, мутную жидкость. Оружие валялось где-то в стороне — три палки, соединённые цепями, бесполезные и недосягаемые. Маки пыталась подняться. Её пальцы скребли по мокрой траве, оставляя в грязи глубокие борозды. Она приподнялась на локте — мышцы дрожали от напряжения, — но рука подогнулась, и она снова рухнула в воду. На её горле темнели багровые синяки — следы от корня, который только что душил её. Она хрипела, пытаясь вдохнуть, и каждый вдох давался ей с трудом. Она тоже не могла встать. Не могла помочь. Асая смотрела на них — на своих друзей, израненных, истекающих кровью, беспомощных, — и чувствовала, как внутри разрастается пустота. Холодная, всепоглощающая, бесконечная. «Фушигуро был прав, — пронеслось у неё в голове, и эта мысль была горькой, как желчь. — Он был прав с самого начала. Я не готова. Я никогда не была готова. К такому. К проклятиям такого уровня. Я думала, что смогу. Думала, что тренировки, синяки, все эти броски через плечо — что всё это сделало меня сильнее. Но это не так. Я просто глупая, самоуверенная девчонка, которая думала, что может сражаться наравне с ними. А на самом деле... на самом деле я просто обуза. Как он и сказал». Она перестала вырываться. Её мышцы обмякли, и она повисла в корнях, полностью обессиленная. Сопротивляться больше не было смысла. Она проиграла. Они все проиграли. И сейчас они умрут — все вместе, — потому что она не смогла. Не справилась. Не оправдала. «Я устала, — подумала она, закрывая глаза. — Я так устала. Может быть, так даже лучше. Может быть, так и должно быть. Я перестану быть обузой. Я перестану...» «Ну наконец-то, мышка». Голос Сукуны прозвучал в её голове — тихий, вкрадчивый, пропитанный древней, всезнающей насмешкой. Он был повсюду и нигде одновременно. Он проникал в каждую клеточку её сознания, обволакивал, душил. «Я уж думал, ты так и будешь висеть там, пока эта деревяшка не прикончит тебя. А ты, оказывается, ещё можешь злиться. Нет, подожди — ты уже не злишься. Ты сдалась. Ты просто висишь и ждёшь конца. Как трогательно. Как... жалко». «Заткнись», — прошептала она одними губами. Даже на это у неё почти не осталось сил. «Заткнуться? О, нет. Я слишком долго ждал этого момента. Ты лежишь здесь, вся такая красивая, в грязи и кровище, и готова умереть. Но знаешь что? Я не позволю тебе умереть. По крайней мере, не так. Не сейчас. Не раньше, чем ты примешь то, что я тебе предлагаю». «Я не... я не возьму твою силу. Никогда. Я не стану...» «Ты уже стала! — его голос стал громче, настойчивее. — В ту самую минуту, когда я коснулся тебя впервые. Ты думаешь, что можешь отказаться? О, мышка, ты даже не представляешь, насколько мы связаны. Моя сила уже течёт в тебе. Она всегда была там. Просто ты боялась её. Прятала. Подавляла. Но она никуда не делась. Она ждала. Ждала, когда ты перестанешь быть такой упрямой идиоткой и наконец примешь её». «Нет...» «Да! — он почти рычал. — Или ты хочешь, чтобы твои друзья умерли? Хочешь, чтобы этот хмурый маг теней истёк кровью у тебя на глазах? Посмотри на него! Посмотри! Он уже почти труп. Ещё несколько минут — и этот росток доберётся до его сердца. И он умрёт. Умрёт, потому что ты была слишком гордой, чтобы принять помощь. Потому что ты решила, что твои жалкие принципы важнее его жизни. Это твой выбор, мышка. Так смотри же. Смотри, как он умирает». Асая открыла глаза. Мегуми всё ещё стоял на коленях. Росток в его груди пульсировал, бутоны клацали, и с каждым их движением он вздрагивал, будто от удара током. Его лицо было бледным, как мел, а дыхание — рваным и хриплым. Но он смотрел на неё. Даже сейчас. Даже на грани смерти. Его губы беззвучно шевелились — она не слышала слов, но знала, что он говорит. «Держись. Держись, Асая. Я...» «Он даже сейчас думает о тебе, — прошептал Сукуна. — Даже умирая. А ты? Ты просто висишь и ждёшь. Ты готова позволить ему умереть? Готова?» «Я... я не...» «Тогда возьми. Возьми мою силу. Спаси его. Спаси их всех. Или просто лежи и смотри, как они подыхают. Выбор за тобой, мышка. Но помни: если ты откажешься сейчас — второго шанса не будет. Ни для тебя. Ни для них». Асая зажмурилась. Её сердце колотилось где-то в горле, а мысли смешались в один неразборчивый, сводящий с ума поток. Она не хотела. Не хотела быть обязанной ему. Не хотела становиться чудовищем. Но она смотрела на Мегуми — на его израненное, истекающее кровью тело, — и понимала: ещё немного, и он умрёт. Маки умрёт. Все умрут. А она... она будет просто висеть здесь, беспомощная, и смотреть. «Я не могу. Я не могу взять твою силу. Я не...» «Тогда ты просто глупая, упрямая дура, — отрезал Сукуна. — И ты заслуживаешь того, что сейчас произойдёт». Асая не ответила. Она просто висела в корнях, сжавшаяся, дрожащая, и чувствовала, как тьма сгущается вокруг неё. Но она не принимала её. Не хотела принимать. Даже сейчас. Даже на пороге смерти. Ханами тем временем перестала обращать на неё внимание. Она уже не видела в Асае угрозы. Корни сделали своё дело — девушка была обездвижена, сломлена, поглощена. Ещё несколько минут, и кокон сомкнётся полностью, и от неё не останется ничего. Ханами медленно повернула свой безликий череп к Мегуми и Маки — тем, кто ещё пытался сопротивляться. С ними нужно было разобраться. А эта... эта была уже неважна. Но что-то странное ощущалось в воздухе. Что-то, чего Ханами не могла понять. Она чувствовала это с самого начала — с той минуты, как Асая появилась на поле боя. В этой девушке было что-то особенное. Что-то, что отличало её от остальных. Ханами видела это в её пламени — в том, как оно горело, как пульсировало. Она чувствовала это в её проклятой энергии — в том, как она менялась, когда Асая злилась. Сначала — алый огонь, яркий, ревущий. Потом — тёмные прожилки в нём. Потом... что-то ещё. Что-то более глубокое. Более тёмное. Ханами не могла понять, что именно. Но это «что-то» беспокоило её. Оно было чуждым. Нечеловеческим. Оно пахло... древностью. Той самой древностью, которую Ханами знала слишком хорошо. Той, что предшествовала даже ей самой. «Кто ты? — подумала Ханами, глядя на Асаю. — Что скрывается внутри тебя? Почему твоя сила кажется мне... знакомой?» Она не знала ответа. И, возможно, никогда не узнает — через несколько минут девушка будет мертва, поглощена корнями. Ханами отбросила эти мысли. Они были неважны. Важна была только цель. Только планета. Только... И в этот момент это произошло. А потом кокон вспыхнул. Это был не обычный огонь. Не алое, ревущее пламя, которое Асая создавала раньше. Это был чёрный огонь — холодный, пульсирующий, переливающийся алыми прожилками, похожими на вены какого-то древнего демона. Он не просто горел — он пожирал. Пожирал воздух, пожирал свет, пожирал реальность вокруг себя. Корни, что держали Асаю, вспыхнули мгновенно — не загорелись, а именно вспыхнули, обращаясь в пепел за долю секунды. Они рассыпались, как сухие листья, подхваченные ураганом, и через мгновение от них не осталось ничего. Кокон разгорался всё ярче. Чёрное пламя ревело, вырываясь из него во все стороны, и от него веяло таким жаром — нет, холодом, — что трава под ногами покрывалась инеем, а деревья вокруг начинали трескаться от перепада температур. Вода в луже, где лежала Маки, пошла рябью, и от неё начал подниматься пар — холодный пар, противоестественный, стелющийся по земле, как туман. Это было прекрасно и ужасно одновременно. Как рождение звезды. Как смерть всего живого. Ханами отшатнулась. Её корни, которые она попыталась направить к Асае, чтобы остановить это, сгорали на подлёте, не в силах даже коснуться пламени. Она подняла руку, пытаясь закрыться, и отступила на шаг. Потом ещё на один. Её пустые глазницы были прикованы к этому чёрному, ревущему кокону, и в них плескалось что-то, чего она сама не могла объяснить. «Что это? — пронеслось в её сознании. — Что это за сила? Она не человеческая. Она... она пахнет им. Тем, кто был здесь до меня. Тем, кто...» Она не додумала эту мысль. Потому что кокон взорвался. Ударная волна — чёрная, обжигающая, — разошлась во все стороны, заставляя деревья гнуться, а землю дрожать. Ханами отбросило назад — она упёрлась ногами в землю, оставляя в ней глубокие борозды, и выставила руки перед собой, пытаясь защититься. Корни вокруг неё вспыхнули и рассыпались, не в силах противостоять этой силе. А в центре этого хаоса, там, где только что был кокон, стояла она. Асая. Она стояла на земле — на своих ногах, выпрямившись во весь рост, — и вся, с головы до пят, полыхала огнём. Но это был не тот огонь, который её друзья видели раньше. Не алый, не тёплый, не её. Это было чёрное пламя — густое, холодное, переливающееся алыми прожилками, которые пульсировали, как вены, наполненные расплавленным металлом. Оно струилось по её плечам, по рукам, по спине, поднималось от тела волнами, искажая воздух, заставляя реальность вокруг дрожать и плавиться, как мираж над раскалённым асфальтом. Трава под её ногами почернела и обратилась в пепел. Вода в лужах покрылась коркой льда. Даже ветер, казалось, замер, не смея приблизиться к ней. Но страшнее всего были её глаза. Они горели. Не янтарно-розовым, как обычно, — нет. Они горели алым. Густым, тёмным, угольным алым — как раскалённые добела угли, которые только что вытащили из печи и которые ещё дышат жаром. Зрачки сузились в тонкие вертикальные щёлочки — не человеческие, нет. В них было что-то древнее, хищное, потустороннее. Они смотрели на Ханами с такой интенсивностью, с такой чистой, незамутнённой яростью, что даже Ханами — древнее проклятие, рождённое из боли самой земли, — отступила на шаг назад. Мегуми замер. Он стоял на коленях, прижимая руки к груди, где всё ещё пульсировал росток Ханами — теперь уже целое соцветие из четырёх бутонов, каждый из которых клацал зубами, вгрызаясь в его плоть. Кровь текла по его пальцам, капала на землю, но он почти не чувствовал этой боли. Потому что всё, что он сейчас чувствовал — это ледяной, парализующий ужас, который сковал его сердце при виде неё. Он видел такую силу раньше. Видел это чёрное пламя, эту ауру, от которой воздух становился густым и тяжёлым, как смола. Видел эти алые глаза — угольные, горящие, нечеловеческие. Только тогда они принадлежали не ей. Они принадлежали Сукуне. «Нет… — пронеслось у него в голове, и эта мысль была острой, как лезвие, как удар под дых. — Этого не может быть. Это не её сила. Это… это его сила. Сукуны. Такая же. Точно такая же. Та же тьма. Тот же холод. Тот же взгляд. Но как? Как она могла? Когда? Почему я не заметил?» Он отказывался в это верить. Каждая клеточка его существа кричала, что это неправильно, что этого не должно быть, что Асая — его Асая, их Асая, та самая девчонка, которая красила его оружие в розовый и смеялась, падая в траву, которая стояла между ним и смертью и кричала, что никогда не станет чудовищем, — не могла стать сосудом для такой тьмы. Но пламя говорило громче любых слов. Оно ревело, пульсировало, и в его свете лицо Асаи казалось чужим. Отстранённым. Не её. «Что он с тобой сделал? — мысли метались в его голове, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга. — Что ты позволила ему сделать? И почему… почему у тебя его сила? Почему она выглядит так же? Почему твои глаза… твои глаза горят, как у него?» Он смотрел на неё и не мог найти ответа. Не мог понять. Не мог принять. Но где-то глубоко внутри, под слоями шока и отрицания, уже зарождалось понимание. Холодное, горькое, невыносимое. Сукуна что-то сделал с ней. Что-то, о чём она не рассказала. Что-то, что оставило в ней свой след — глубокий, тёмный, незаживающий. И сейчас этот след вырвался наружу. ********************************************* ❗от лица Асаи❗ Я не помню, как оказалась на коленях. Мир вокруг расплывался — серое небо, чёрные деревья, мокрая трава, — и всё это двоилось, дрожало, как отражение в потревоженной воде. Лёгкие горели, мышцы не слушались, а перед глазами всё ещё плясали остаточные всполохи того чёрного пламени, что только что вырвалось из меня. Я чувствовала, как холод медленно, неумолимо подбирается к сердцу, как пустота внутри разрастается, заполняя каждую клеточку. И Ханами шла ко мне. Её босые ноги ступали по мокрой траве совершенно бесшумно, и в этом безмолвии было что-то гораздо более пугающее, чем в любом рыке или крике. Высокая, мускулистая, с безликим черепом вместо лица и двумя пустыми глазницами, в которых тлел слабый желтоватый свет, она двигалась с тем холодным, безразличным спокойствием, которое говорило громче любых угроз. Она не торопилась. Она знала: я никуда не денусь. Корни вокруг неё оживали — поднимались из земли, извивались, как голодные змеи, готовые к последнему, смертельному броску. «Вот и всё, — пронеслось у меня в голове, и эта мысль была странно спокойной, почти умиротворённой. — Вот как это закончится. На коленях. В грязи. Одна». Я не могла пошевелиться. Не могла даже поднять руку, чтобы защититься. Я просто смотрела на приближающуюся смерть и ждала. А потом они появились. Сначала — только свист рассекаемого воздуха, резкий, пронзительный, разорвавший тишину, как лезвие. Потом — две тени, мелькнувшие на фоне луны, огромной и холодной. Они спрыгнули буквально с неба, откуда-то из крон вековых деревьев, и приземлились прямо передо мной, заслоняя меня собой — два силуэта, вставшие стеной между мной и гибелью. Земля под их ногами пошла глубокими трещинами, и облако пыли и сухих листьев взметнулось в воздух, на мгновение скрыв их из виду. Ханами замерла на полушаге, её корни дрогнули и остановились, будто наткнувшись на невидимую преграду. Юджи и Тодо. Юджи выпрямился первым. Его розовые волосы были растрёпаны и прилипли к влажному лбу, форма порвана в нескольких местах, и сквозь прорехи виднелась окровавленная кожа. На скуле темнел свежий синяк, расплывающийся багровым и фиолетовым, а костяшки пальцев были сбиты в кровь, и с них всё ещё капало. Он был изранен — я видела это по тому, как он чуть пошатнулся, выпрямляясь, как напряглись мышцы на его плечах, — но он улыбался. Той самой улыбкой, которую я помнила с самой первой нашей встречи. Улыбкой, в которой не было ни страха, ни сомнения, ни тени колебания. Только свет. Только тепло. Только та непоколебимая, почти иррациональная уверенность человека, который уже всё для себя решил. — Теперь наша очередь, — произнёс он, не оборачиваясь, и его голос был тихим, но в нём звенела сталь. Та самая сталь, которую я слышала у него только в моменты настоящей опасности. Тодо возвышался рядом с ним, как гора, как ожившая скала, высеченная из самого камня. Его массивная фигура, казалось, занимала половину поляны, а мышцы бугрились даже в расслабленном состоянии — каждый мускул был напряжён и готов к бою. Он скрестил руки на груди и посмотрел на Ханами с выражением, которое я могла бы назвать презрительным, если бы не знала его. Тодо никогда и никого не презирал. Он просто оценивал. Взвешивал. Прикидывал, насколько интересным будет этот бой, насколько силён противник, насколько сладкой окажется победа. И сейчас в его маленьких, прищуренных глазах горел азарт. Чистый, незамутнённый, почти детский азарт охотника, нашедшего достойную добычу. И в этот же самый момент — резко, без предупреждения, словно сама реальность раздвинулась, чтобы пропустить его, — позади Маки возник Панда. Огромный, запыхавшийся, он появился из ниоткуда, как будто лес расступился перед ним, признавая его силу. На его плече безвольно висел Инумаки — бледный, окровавленный, с запрокинутой головой. Его горло, сорванное в попытке остановить Ханами, всё ещё кровоточило, и тёмные капли сбегали по шее, пропитывая разорванный воротник. Глаза Инумаки были закрыты, дыхание — слабым и поверхностным, но он был жив. Пока жив. — Панда! — крикнул Юджи, на мгновение оборачиваясь. Его голос разрезал воздух, как удар хлыста. — Быстрее! Уводи их отсюда! Немедленно! Панда не колебался ни секунды. Его взгляд упал на Маки — та лежала в луже грязной воды, пытаясь подняться, и её пальцы скребли по мокрой траве, оставляя в грязи глубокие, отчаянные борозды. Она хрипела, пытаясь вдохнуть, и каждый вдох давался ей с мучительным трудом. На её горле темнели багровые синяки — следы от корня, который только что сжимал её шею, едва не убив. Панда наклонился и одним движением подхватил её. Просто обхватил могучей лапой за талию и рывком поставил на ноги. Маки охнула — то ли от боли, то ли от неожиданности, — но не стала сопротивляться. Её глаза за стёклами очков были затуманены и смотрели куда-то сквозь, а оружие — три палки, соединённые цепями, — бесполезно болталось на поясе, позвякивая при каждом движении. Потом взгляд Панды упал на Мегуми. Тот стоял на коленях в нескольких шагах от меня. Его тело согнулось вперёд, руки бессильно висели вдоль тела, а из груди — прямо из солнечного сплетения — торчал росток. Огромный, разросшийся, с четырьмя бутонами, каждый из которых клацал мелкими, острыми зубами, вгрызаясь в его плоть. Кровь текла по его телу ручьём — пропитала разорванную форму, стекала по пальцам, капала на мокрую траву. Лужа под ним уже стала алой. Он не мог встать. Не мог даже пошевелиться. Панда шагнул к нему — и я преградила ему путь. — Нет! — мой голос прозвучал резко, хрипло, но в нём не было ни страха, ни грубости. Только ясное, твёрдое, как алмаз, понимание. — Ты троих не дотащишь. Даже ты, Панда. Даже с твоей силой. Я сама. Выноси Инумаки и Маки. Быстрее. Он замер. Его маленькие, обычно спокойные и даже добродушные глаза заметались — между мной, Мегуми и Маки, которая едва держалась на ногах, привалившись к его плечу. Он был силён — невероятно, чудовищно силён, сильнее почти любого из нас, — но я была права, и он это знал. Даже он не смог бы тащить троих раненых через этот проклятый, враждебный лес. — Уверена? — спросил он низким, напряжённым голосом. В нём слышалась тревога — глубокая, настоящая. — Абсолютно, — ответила я. И в этом слове было столько стали, столько непоколебимой решимости, что Панда кивнул. Он развернулся и, не оглядываясь, побежал к барьеру. Его тяжёлые шаги сотрясали землю, и через несколько секунд его фигура скрылась между деревьями, растворилась в темноте. — Уходите! — снова крикнул Юджи, и его голос эхом разнёсся по поляне. — За барьер! Барьер был поставлен только против Годжи — Утахимэ сказала, что остальные могут спокойно выйти и зайти. Значит, вы пройдёте. Быстрее! — Вы серьёзно? — выдохнула я, и мой голос дрожал от всего сразу: от недоверия, от надежды, от страха, который всё ещё сжимал горло ледяной рукой. — Откуда вы вообще это взяли? И откуда вы знаете, что справитесь с этой тварью? Вы двое? Против неё? Юджи обернулся ко мне — всего на секунду, на одно короткое, бесконечное мгновение. Его глаза встретились с моими. Розовые, тёплые, они смотрели на меня с выражением, от которого у меня перехватило дыхание. Не бравада. Не пустая, показная уверенность, за которой прячется страх. Тихое, спокойное, глубокое знание. Знание человека, который уже всё для себя решил и не собирается отступать. — Правда, Асая, — произнёс он, и его голос был мягким, как тогда, в школе, когда он только появился. —доверься. Хотя бы раз. Мы справимся. Вместе. А ты выведи Фушигуро. Ему нужна помощь. Им всем нужна помощь. Иди. Я смотрела на него — на его израненное лицо, на его улыбку, на его сбитые в кровь костяшки, — и чувствовала, как внутри что-то ломается. Не от боли. От понимания. От осознания того, что он прав. Что я должна идти. Что я нужна Мегуми сейчас больше, чем здесь, на этой поляне. Я резко, решительно кивнула. Не стала спорить. Не стала тратить драгоценные секунды на прощания. Просто развернулась к Мегуми и опустилась на колени прямо перед ним — в холодную, мокрую траву, в грязь, в лужицу собственной крови. Наши лица оказались на одном уровне. Он был так близко — так отчаянно, невозможно близко, — что я могла разглядеть каждую деталь его лица. Каждую каплю пота, скатившуюся со лба и застывшую на виске. Каждую линию боли, застывшую в уголках его губ — тех самых губ, которые я столько раз видела сжатыми в тонкую линию, а сейчас они были приоткрыты, и с них срывалось тяжёлое, рваное дыхание. Каждую тень под его глазами — глубокую, почти чёрную, оставленную бессонницей и страданием. И в его глазах — тёмных, бездонных, обычно таких холодных и непроницаемых, — сейчас была боль. Не только та, что терзала его тело. Что-то более глубокое. Что-то, чего он никогда не показывал — ни мне, ни кому-либо ещё. Что-то, отчего мне самой становилось больно — так больно, что сердце сжималось в тугой, невыносимый ком. — Мегуми, — прошептала я, и мой голос был мягким, почти нежным, но в нём звенела та самая сталь, которая всегда появлялась в самые тёмные моменты. — Давай. Поднимайся. Нужно уходить. — Чёрт возьми... — выдохнул он, и его голос сорвался на полуслове, превратившись в сухой, надсадный хрип. Его глаза на мгновение закрылись — не от слабости, а от боли, которая была сильнее его. — Так больно... Я не знаю, смогу ли... — Понимаю, — перебила я. Я действительно понимала. Понимала, чего ему стоит каждый вдох, каждое слово, каждая секунда в сознании. Но я также понимала, что у нас нет выбора. — Я понимаю. Но ты сможешь. Ты должен. Давай, держись за меня. Хорошо? Я тебя выведу. Обещаю. Я не ждала ответа. Мои пальцы — дрожащие, израненные, но всё ещё сильные — сомкнулись на его запястье. Кожа была холодной и влажной, но я чувствовала, как под ней бьётся пульс. Частый. Неровный. Но живой. Я закинула его руку себе на плечо, чувствуя, как тяжесть его тела ложится на меня — тяжёлая, но такая знакомая, такая нужная. Вторая моя ладонь легла на его талию и сжалась с такой силой, что он, наверное, почувствовал это даже сквозь боль. Я помогла ему подняться — медленно, мучительно, — и когда он наконец встал на ноги, моя рука уже обнимала его за пояс, прижимая к себе. Я чувствовала, как его сердце колотится где-то рядом с моим — быстро, гулко, — и от этого биения мне становилось чуть легче. Он был здесь. Со мной. Живой. — Вот так, — прошептала я, чувствуя, как его дыхание касается моей щеки. Горячее. Частое. Настоящее. — Держись за меня. Мы дойдём. И мы пошли. Медленно, шаг за шагом, через тёмный, враждебный лес. Панда уже скрылся за деревьями, унося Инумаки и Маки. Тодо и Юджи остались там, на поляне, заслоняя нас от Ханами. А мы шли — двое израненных, вымотанных, едва живых бойцов. Каждый шаг давался с трудом, каждый вдох был маленькой победой. Но мы шли. Вместе. ******************************************** ❗от лица Фушигуро❗ Мы шли сквозь лес, и каждый шаг отдавался в моём теле глухим, пульсирующим эхом. Это была не просто боль — нет, боль я знал слишком хорошо, она стала моим постоянным спутником за эти бесконечные часы. Это было нечто запредельное, нечто, что превращало каждую секунду в отчаянную борьбу за право оставаться в сознании. Росток, оставленный Ханами, жил во мне своей собственной, чуждой, враждебной жизнью. Я чувствовал, как его корни — тонкие, острые, словно раскалённая проволока, — прорастают всё глубже и глубже. Они оплетали мои рёбра, стягивая их с каждым вдохом, проникали в лёгкие, мешая дышать, и тянулись к сердцу — медленно, неумолимо. Но хуже всего были бутоны. Четыре отвратительных цветка, которые пульсировали в такт моему сердцебиению и клацали зубами — мелкими, острыми, как иглы. Я чувствовал каждое их движение. Чувствовал, как они вгрызаются в мою плоть, разрывая мышцы, и от этого ощущения меня передёргивало. Это было не просто больно — это было неправильно, противоестественно, как будто внутри меня поселилось что-то, чему там было не место. И самое страшное — эти бутоны иногда открывались. Я чувствовал, как они раздвигают свои лепестки, обнажая ряды зубов, и тянутся наружу, к ней. К Асае. Как будто хотели укусить и её тоже. Как будто хотели перекинуться на неё, пустить корни в её тело. Эта мысль пугала меня больше, чем собственная смерть. Я зажмурился и шёл. Стиснув зубы до скрежета, до боли в челюсти. Смотрел под ноги — на мокрую, прелую листву, на выступающие из земли корни, — и считал шаги. Раз. Два. Три. Каждый шаг был победой. Каждый вдох — чудом. Я не думал о том, как далеко ещё идти. Не думал о том, сколько крови потерял. Я просто шёл. Асая держала меня. Её рука обвилась вокруг моей талии — тонкая, но невероятно сильная. Я чувствовал каждый её палец, каждую точку, где она касалась меня. Её ладонь лежала на моём животе, чуть выше пояса, и от этого прикосновения по моему телу бежали мурашки. Не от холода — от чего-то другого. От близости. От осознания того, что она здесь. Со мной. Что она не бросила меня. Другой рукой она придерживала мою ладонь, перекинутую через её плечо, и её пальцы — тонкие, израненные — сжимали мои с такой силой, что это было почти больно. Она была ниже меня. Не сильно — почти на полголовы, может не много больше. Хрупкая, тонкая, она казалась такой маленькой по сравнению со мной, что каждый раз, когда я смотрел на неё, внутри что-то сжималось. Как она вообще меня тащит? Как у неё хватает сил? Но она тащила. Её тело, прижатое к моему боку, было тёплым и живым, и от неё пахло дымом, гарью, кровью и чем-то ещё — чем-то, что я не мог определить, но что было просто ею. И этот запах странным образом успокаивал. Заземлял. Напоминал, что я ещё здесь. Я споткнулся. Нога зацепилась за корень — я не заметил его, потому что смотрел не под ноги, а на неё. На её бледное, израненное лицо, на её покрасневшие глаза, на прядь волос, прилипшую к её щеке. Мир качнулся, и я начал заваливаться вперёд, чувствуя, как росток в груди сжимается, посылая новую волну боли. Но Асая удержала меня. Резко, почти грубо дёрнула на себя, и её рука на моей талии сжалась ещё крепче. Я почувствовал её тепло — такое контрастное с холодом моего собственного тела. — Эй, Мегуми! — её голос прозвучал встревоженно, громче, чем раньше. — Ты как? Держись! Ну же! — Нормально... — выдохнул я, хотя это было ложью. Ничего не было нормально. Всё было очень, очень плохо. — Я смогу. Всё хорошо. — Чёрт возьми, всё очень плохо! — она покачала головой, и в её голосе была злость — не на меня, а на ситуацию, на Ханами, на весь этот проклятый день. Она бросила взгляд на росток в моей груди, и её глаза расширились. — Серьёзно, как эта тварь вообще в тебе растёт? Она же... она пыталась меня укусить! Я опустил взгляд. Один из бутонов — самый крупный, с самыми острыми зубами — вытянулся в сторону Асаи. Его лепестки раздвинулись, обнажая ряды мелких, как иглы, зубов, и они клацали, пытаясь дотянуться до неё. До её руки. До её плеча. До чего угодно, лишь бы вцепиться и начать разрывать. Я резко дёрнулся, отстраняясь, и бутон задрожал, втягиваясь обратно. Но он всё ещё был там. Всё ещё ждал. — Не подходи к нему близко, — прохрипел я. — Эта штука... она опасна. Если она перекинется на тебя... — Заткнись, — перебила она. Мягко, но твёрдо. — Я не боюсь какого-то цветочка. И тебя я не брошу. Так что давай, иди. Ещё немного. Мы почти у цели. И мы пошли дальше. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Лес вокруг нас был тёмным и враждебным. Лунный свет едва пробивался сквозь плотные кроны, и тени деревьев ложились на землю причудливыми, искажёнными узорами. Где-то в вышине шелестел ветер, и этот звук был похож на шёпот — тихий, насмешливый. Панда уже давно скрылся впереди. Он должен был первым вывести Инумаки и Маки, и я молился про себя, чтобы он успел. Чтобы они все успели. А мы... мы шли. Медленно. Мучительно. И каждый шаг давался с трудом. Я думал о том, что случилось. О том, как появился этот росток. О том, как Ханами вонзила его в меня. О том, как я не смог ничего сделать. О том, как Асая стояла там, на поляне, вся в чёрном пламени, и её глаза горели алым — как у него. Как у Сукуны. Эта мысль не давала мне покоя. Что-то внутри меня кричало, что это неправильно, что так не должно быть, что я должен был защитить её от этого. Но я не смог. И теперь она тащила меня на себе, истекающего кровью, через этот проклятый лес. — Чёрт возьми... — выдохнул я, и слова сорвались с губ прежде, чем я успел их остановить. — Я не должен был оставлять их там. Юджи... Тодо... Мы должны были остаться и помочь. Мы... — Фушигуро, серьёзно, — перебила она, и её голос был твёрдым, как сталь. — Я знаю. Я знаю, что это Юджи. Я знаю, что мы оставили их. Но я верю ему. Я верю, что они справятся. Тодо и Юджи — вместе они полюбому уложат эту тварь. Ты сам знаешь, на что они способны. Особенно Тодо. Особенно когда он дерётся за того, кого считает братом. Я замолчал. Она была права. Конечно, она была права. Юджи был силён — невероятно силён, — а Тодо... Тодо был Тодо. Вместе они представляли собой силу, с которой даже Ханами придётся считаться. Но это не унимало той боли, что грызла меня изнутри. Того чувства вины, которое сжимало сердце ледяной рукой. Мы оставили их. Мы ушли. И что бы ни случилось там, на поляне, — это наша ответственность. Моя ответственность. Я снова споткнулся. На этот раз — о камень, скрытый под слоем мокрой листвы. Нога подвернулась, и я начал падать вперёд, чувствуя, как мир переворачивается. Но Асая снова удержала меня. Её рука на моей талии сжалась почти до боли, и она дёрнула меня на себя, прижимая к своему боку. Я почувствовал её тепло. Её дыхание. Её сердце, бьющееся где-то совсем рядом. — Эй, — произнесла она, и её голос был ближе, чем когда-либо. — Я же сказала: держись за меня. Я не ответил. Просто кивнул. И мы пошли дальше. ******************************************** Мы шли, и каждый шаг становился всё тяжелее. Не потому, что лес сгустился — хотя и это было правдой: ветки сплетались над головой всё плотнее, заслоняя лунный свет, а корни под ногами становились толще и коварнее. Нет. Дело было во мне. Моё тело отказывалось слушаться, и с каждым новым шагом я чувствовал, как слабеют мышцы, как дрожат колени, как немеют пальцы на руке, перекинутой через плечо Асаи. Росток в груди пульсировал в такт сердцебиению, и я ощущал его — не просто как боль, а как нечто живое. Чужое. Враждебное. Оно шевелилось внутри меня, прорастая всё глубже, оплетая рёбра, сжимая лёгкие, подбираясь к самому сердцу. Я чувствовал, как бутоны раскрываются и закрываются, клацая мелкими, острыми зубами, и каждый их укус отзывался новой вспышкой агонии. Но я шёл. Стиснув зубы. Подавив всё, что рвалось наружу. Как всегда. «Ты должен быть сильным. Ты не можешь показать слабость. Не сейчас. Не перед ней. Она и так видела слишком много. Она и так тащит тебя на себе. Если ты сейчас сломаешься — ты подведёшь её. Ты подведёшь всех». Я повторял это себе, как мантру, как заклинание, которое должно было удержать меня на ногах. Быть каменным. Быть железным. Не чувствовать. Не показывать. Так, как я делал всегда. Так, как меня научила жизнь — холодная, безжалостная, не прощающая слабостей. Я выстроил эту стену много лет назад, кирпичик за кирпичиком, и она защищала меня. От боли. От страха. От людей, которые хотели подойти слишком близко. И сейчас, когда каждая клеточка моего тела кричала от агонии, я пытался спрятаться за этой стеной снова. Сделать лицо непроницаемым. Сжать губы в тонкую линию. Смотреть только вперёд — не на неё, не на росток в своей груди, не на кровь, которая всё ещё капала на опавшие листья. Но в глубине души — в той самой глубине, куда я сам боялся заглядывать, — всё было иначе. Там не было ни камня, ни железа. Там был страх. Настоящий, животный, липкий страх, который сжимал сердце ледяной рукой. Я боялся. Не смерти — к смерти я давно привык, она всегда была где-то рядом. Я боялся другого. Боялся, что не успею. Боялся, что подведу её. Боялся, что она увидит меня таким — сломленным, беспомощным, жалким, — и поймёт, что я не тот, кем она меня считала. Не сильный. Не надёжный. Не тот, на кого можно положиться. Просто сломанный человек, который даже не может идти без помощи. Асая держала меня. Её рука обвилась вокруг моей талии, тонкая, но невероятно сильная. Я чувствовал каждый её палец на своём боку, чувствовал, как она прижимает меня к себе, принимая на себя вес моего тела. Её плечо упиралось в мою подмышку, острое, хрупкое, и я боялся, что оно сломается под моей тяжестью. Но она держала. Не жаловалась. Не останавливалась. Просто шла — шаг за шагом, — и её дыхание было рваным, а мышцы дрожали от перенапряжения. И я чувствовал. Чувствовал что-то, чему не мог дать названия. Что-то тёплое, разливающееся в груди, совсем рядом с тем местом, где пульсировал росток Ханами. Это чувство было странным, непривычным, почти пугающим. Оно не вписывалось в мою картину мира. Оно разрушало стену, которую я строил так долго. И я не знал, что с ним делать. Я споткнулся. Нога зацепилась за камень— толстый, изогнутый, скрытый под слоем прелой листвы. Я не заметил его, потому что смотрел на неё. НаМир качнулся, и я начал заваливаться вперёд, чувствуя, как росток в груди сжимается, посылая новую волну боли по всем нервным окончаниям. Перед глазами потемнело. Я попытался удержаться — мышцы напряглись, рука вцепилась в плечо Асаи, — но было поздно. Я был слишком тяжёлым. Слишком слабым. Слишком... Мы рухнули на землю вместе. Я ударился плечом о холодную, мокрую листву, и боль прострелила всё тело — от плеча к груди, от груди к животу, — заставив меня застонать сквозь зубы. Асая упала рядом, не на меня, а вбок, и я услышал, как она тихо охнула, ударившись коленом о скрытый под листвой камень. На мгновение всё замерло. Только наше дыхание — рваное, хриплое, — смешивалось в холодном ночном воздухе. Только стук сердец — быстрый, гулкий, — отдавался в ушах. Только тишина леса, обступившего нас со всех сторон, как свидетель нашего падения. — Чёрт возьми! — её голос прозвучал где-то совсем рядом. Я почувствовал, как она зашевелилась, поднимаясь на колени. — Фушигуро! Давай, давай, ещё немного! Ну же! — Оставь меня... — выдохнул я. Эти слова дались мне тяжелее, чем все предыдущие шаги вместе взятые. Я лежал на земле, чувствуя, как холод проникает сквозь мокрую форму, и не мог пошевелиться. Мышцы отказывались слушаться. Росток в груди пульсировал, и я чувствовал, как его корни прорастают всё глубже — теперь уже не просто в мышцы, а куда-то внутрь, оплетая органы, сжимая их. — Просто... дай мне немного времени. Пожалуйста. Я сейчас... я сейчас встану. Просто... дай мне минуту. Одну минуту. Она замерла. Я видел её лицо — бледное, израненное, с расширенными от тревоги глазами. В этих глазах была паника. Настоящая, глубокая паника, которую она пыталась скрыть, но не могла. Она не знала, что делать. Я видел это так же ясно, как видел деревья вокруг нас. Видел, как она смотрит на меня — на росток в моей груди, который пульсировал и клацал зубами, — и не знает, чем помочь. Её пальцы дрожали. Губы сжались в тонкую линию. Она пыталась быть сильной — для меня, для всех, — но я видел: она на пределе. Так же, как и я. — Что мне делать? — прошептала она, и её голос дрожал так же, как её руки. — Что, чёрт возьми, мне сделать, чтобы эта тварь перестала расти? Чтобы она... чтобы она перестала тебя мучить? Я не знаю. Я не знаю, что делать. Я... Она замолчала, и в этой тишине было больше боли, чем в любых словах. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то ломается. Не от боли. От осознания. От того, что я — причина этой паники. Причина этого страха. Она боялась не за себя. За меня. — Я тоже не знаю, — ответил я честно. Мой голос прозвучал глухо и устало, но в нём не было лжи. — Но я знаю, что лежать здесь нельзя. Давай... давай я попробую встать. Я заставил себя двигаться. Медленно, превозмогая боль, я подполз к ближайшему дереву — старому, массивному дубу с толстыми, узловатыми корнями, уходящими глубоко в землю. Прислонился спиной к его шершавому стволу, чувствуя, как холодная кора впивается в позвоночник, и это ощущение — грубое, реальное — помогло мне остаться в сознании. Я сел, чуть откинув голову назад, чтобы видеть небо — тёмное, безразличное, с редкими проблесками звёзд, которые казались невероятно далёкими и чужими. Дышал. Просто дышал, пытаясь восстановить хоть каплю сил. Каждый вдох давался с трудом — росток сжимал лёгкие, — но я продолжал. Потому что должен был. Асая опустилась на колени рядом со мной. Совсем близко. Так близко, что я чувствовал тепло её тела — такое контрастное с холодом леса, с холодом моего собственного тела. Чувствовал её дыхание на своей щеке — горячее, частое. Она смотрела на меня, и в её глазах, янтарно-розовых, таких живых, было что-то, отчего моё сердце сжалось. Нежность? Забота? Или то самое, что я боялся назвать, потому что дать этому имя означало бы признать, что моя стена больше не защищает меня? Вокруг нас сгущалась темнота. Лес молчал — ни шороха, ни крика ночной птицы, ни звука, кроме нашего дыхания. Только где-то далеко-далеко, на самой границе слышимости, ещё гремели удары — глухие, тяжёлые, как раскаты далёкого грома. Тодо и Юджи продолжали свой бой. Они всё ещё держались. Всё ещё сражались. А я сидел здесь, прислонившись к дереву, и не мог даже встать. — Сейчас... — прошептал я, закрывая глаза. — Ещё чуть-чуть. Я смогу. Я встану. Я должен. — Конечно, сможешь, — ответила она. Её голос был мягким, но в нём звенела всё та же сталь, которую я слышал столько раз — на тренировках, в бою, в самые тёмные моменты. — Ты Фушигуро Мегуми. Ты всегда можешь. А я подожду. ********************************************* Я сидел, привалившись спиной к шершавому стволу старого дуба, и пытался дышать. Просто дышать. Но даже это — самое простое, самое базовое, что человек делает не задумываясь, с первого своего крика в этом мире, — сейчас давалось мне с таким трудом, будто воздух стал плотным и вязким, как вода. Росток в груди пульсировал, и с каждым ударом сердца, с каждым толчком крови в висках я чувствовал, как его корни прорастают всё глубже — уже не просто в мышцы, а куда-то дальше, туда, где не должно было быть ничего, кроме меня самого. Они оплетали рёбра, стягивая их, как верёвки, сжимали лёгкие, мешая им расправляться, и тянулись, тянулись к сердцу — медленно, неумолимо, с чудовищным, почти осознанным терпением. Бутоны — четыре отвратительных цветка с мелкими, острыми зубами, блестящими от моей собственной крови, — клацали в такт моему пульсу, и я мог поклясться, что они стали больше. Разрослись. Напитались моей болью, моим страхом, моей слабостью и стали сильнее. Я смотрел на них — на эти пульсирующие, шевелящиеся наросты, торчащие из моей собственной груди, — и чувствовал не только боль. Нет, боль была лишь фоном, постоянным, изматывающим гулом, к которому я почти привык за эти часы. Хуже было другое — отвращение. Глубокое, тошнотворное отвращение к тому, что стало частью меня. Они были чужими. Враждебными. Но они росли из моего тела, питались моей кровью, дышали моим дыханием. И я ничего — абсолютно ничего — не мог с этим сделать. — Вот же... — выдохнул я, и слова сорвались с губ прежде, чем я успел их остановить. Голос был хриплым, надтреснутым, как старая, расстроенная струна. — Угораздило же меня так вляпаться. Серьёзно. Чтоб какой-то росточек во мне рос. Как будто я — чёртова клумба. Как будто я... цветочный горшок. Ходячий сад. Ботанический эксперимент. Асая, сидевшая на корточках рядом со мной, подняла голову. Её лицо было бледным, израненным — тонкие царапины на щеках, оставленные ветками, засохшая кровь в уголке разбитых губ, красные прожилки в уставших глазах, — но в этих глазах, янтарно-розовых, невероятно живых, мелькнуло что-то похожее на искру. Слабую, едва заметную, дрожащую, как пламя свечи на ветру, но — живую. — Серьёзно, да, — произнесла она, и уголки её разбитых губ дрогнули в подобии усмешки. Это была не та дерзкая, уверенная усмешка, которую я привык видеть на её лице. Нет. Эта была слабой. Усталой. Но настоящей. — Тут ты, конечно, немного опозорился. Довольно-таки забавно. Фушигуро Мегуми, великий маг теней, наследник клана Зенин, тот самый парень, который смотрит на всех так, будто они его раздражают, — и вдруг превратился в цветочную клумбу. Кто бы мог подумать. Я, честно говоря, ожидала от тебя чего-то более... внушительного. Ну, знаешь, там, молния из глаз, призыв гигантского демона, что-то такое. А тут — росточек. Маленький. Симпатичный. Почти милый. Если бы не зубы. Я попытался хмыкнуть в ответ — тихо, сквозь боль. Это была даже не усмешка, а так, короткий, сдавленный выдох, но он стоил мне новой вспышки агонии. Бутоны в моей груди заклацали быстрее, и один из них — самый крупный, с самыми острыми зубами, которые блестели в лунном свете, как осколки стекла, — шевельнулся, вытягиваясь в её сторону. Он тянулся к ней — медленно, целенаправленно, как змея, почуявшая тепло. Его лепестки раздвинулись, обнажая ряды мелких, как иглы, зубов, и они клацали, пытаясь дотянуться до её руки, до её плеча, до чего угодно. Я стиснул зубы и отдёрнулся назад, ударившись затылком о ствол дерева с такой силой, что перед глазами заплясали белые искры. Мир на мгновение исчез — только темнота, только боль, только этот проклятый росток, который, кажется, стал ещё больше после того, как я попытался пошутить. — Чёрт... — выдохнул я, прижимая руку к груди. Пальцы стали липкими от крови — тёплой, густой, — и я чувствовал, как её становится всё больше. Она текла по моему животу, пропитывала разорванную форму, капала на землю между моих ног. — Кажется, он не оценил твою шутку. Обиделся. Придётся тебе извиняться. Асая перестала улыбаться. Её лицо изменилось — ушла усмешка, ушла дерзость, ушла та лёгкость, которую она так старательно натягивала на себя, как маску. Осталась только тревога. Глубокая, настоящая, неприкрытая. Она подалась вперёд, сокращая расстояние между нами, и теперь была так близко, что я чувствовал тепло её тела — такое контрастное с холодом, что медленно расползался от моего собственного. Чувствовал её дыхание на своей щеке — горячее, частое. Её глаза метались по моему лицу, по ростку в моей груди, по крови, которая текла по моим пальцам, и в этих глазах была паника. Та самая, которую она пыталась скрыть за усмешками и дерзкими фразами, но которая сейчас прорывалась наружу, как вода сквозь треснувшую плотину. — Ладно, — произнесла она, и её голос прозвучал тише, но твёрже. В нём не было ни дрожи, ни сомнения. Только сталь. Только решимость. — Хватит. Сейчас я помогу тебе встать, и мы пойдём дальше. Мы почти у цели. Ещё немного — и там будет помощь. Там тебе эту тварь из тебя выдернут. Я обещаю. Я сама лично сделаю из неё скакалку. Буду прыгать через неё каждое утро. На глазах у всей школы. Тодо будет считать мои прыжки и восхищаться. Честное слово. Я снова попытался усмехнуться — и снова боль пронзила моё тело, заставив зажмуриться. Но даже сквозь эту боль, даже сквозь этот пульсирующий, разрывающий ритм, я чувствовал что-то ещё. Что-то тёплое, разливающееся в груди, совсем рядом с тем местом, где пульсировал росток. Она обещала. Она говорила это так, будто это было самым обычным делом в мире — выдернуть из меня проклятый росток и сделать из него скакалку. И я, вопреки всему, вопреки логике и здравому смыслу, верил ей. Потому что когда Асая Хомура что-то обещала — она делала. Всегда. А потом я почувствовал, как что-то тёплое и влажное потекло по моему подбородку. Изо рта. Я открыл глаза и увидел, как по моей нижней губе сбегает тонкая струйка крови. Алая. Яркая. Она была горячей на моей коже и оставляла за собой металлический привкус — резкий, знакомый, пугающий. Росток добрался выше. Разросся. Проник туда, где его быть не должно — в горло, в пищевод, в какие-то глубины, о которых я даже не хотел думать. Я чувствовал, как корни шевелятся где-то внутри, оплетая то, что не должно быть оплетено, и от этого ощущения меня передёрнуло. Асая увидела это. Её глаза расширились — сначала от шока, потом от чего-то другого. От ужаса. От осознания того, что времени остаётся всё меньше. И она резко — без колебаний, без раздумий, без той осторожности, с которой обычно прикасаются к раненым, — протянула руку. Её палец — тонкий, израненный, с обломанным ногтем и запёкшейся кровью на костяшках — лёг прямо на мои губы. Прямо на эту струйку крови. Я замер. Перестал дышать. Перестал думать. Весь мир — тёмный лес, холодный ветер, далёкие раскаты боя, боль, страх, отчаяние — всё исчезло в одно мгновение. Осталось только это. Только её палец на моих губах. Только её кожа, тёплая и нежная, касающаяся моей. Только её глаза, смотрящие на меня с таким выражением, какого я никогда раньше не видел — ни у неё, ни у кого-либо ещё. Она провела пальцем по моей нижней губе, стирая кровь. Медленно. Осторожно. Почти нежно. Её прикосновение было лёгким, как дуновение ветра, но я почувствовал его каждой клеточкой своего тела. От её пальца по моей коже разлилось тепло — не обжигающее, а мягкое, успокаивающее, — и оно проникло куда-то глубоко, туда, где не было ни боли, ни ростка, ни страха. Только она. Только это мгновение. Она провела ещё раз — теперь чуть выше, стирая кровь, которая успела добраться до уголка моих губ. Её движения были медленными, тщательными, как будто она делала что-то невероятно важное. Как будто от этого зависело всё. Я смотрел на неё, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, как внутри что-то дрожит. Не от боли. От неё. От её близости. От того, что она была здесь — израненная, уставшая, но не сломленная, — и вместо того чтобы бежать, вместо того чтобы спасать себя, она сидела передо мной на холодной земле и вытирала кровь с моих губ. Я поднял на неё глаза. Её лицо было так близко, что я видел каждую деталь. Каждую тонкую царапину на её щеках, оставленную ветками. Каждую каплю засохшей крови на её разбитых губах. Каждую красную прожилку в её уставших, но всё ещё горящих глазах. И в этих глазах было столько всего — тревога, забота, решимость, — что я не мог отвести взгляд. Не мог. Не хотел. — Эй, — произнесла она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звенела всё та же сталь. Её палец всё ещё лежал на моих губах, не двигаясь. — Серьёзно, Мегуми. Перестань быть такой размазнёй. Давай, нам нужно ещё немного выбраться. Ты слышишь меня? Я не собираюсь тащить тебя на себе всю дорогу. Ты слишком тяжёлый. И костлявый. У меня уже плечо болит. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то ломается. Не от боли — от чего-то другого. От того самого чувства, которому я не мог дать названия и которое разрушало все мои стены, кирпичик за кирпичиком. Она была так близко. Так невозможно, невыносимо близко. И я не хотел, чтобы она отодвигалась. Не хотел, чтобы она убирала руку. Не хотел, чтобы этот момент заканчивался — потому что в нём, в этом крошечном, хрупком мгновении, было больше тепла, чем во всей моей жизни до этого. — Прости, — прошептал я, сам не зная, за что извиняюсь. За то, что был слабым? За то, что не мог идти? За то, что она тащила меня на себе через весь лес, рискуя собственной жизнью? За то, что я говорил ей все те ужасные слова — «ты обуза», «ты бездарная», — которые теперь, в свете всего, что она для меня сделала, казались такими чудовищными, такими непростительными? За всё сразу? — За что? — она чуть наклонила голову набок, и её бровь приподнялась. Её палец наконец скользнул с моих губ — медленно, почти нехотя, — и я увидел, как на её коже остался алый след. Моя кровь. Она посмотрела на неё, потом на меня, и в её лице что-то изменилось. Ушла усмешка. Ушла дерзость. Осталась только решимость — та самая, которую я видел у неё в бою, та самая, которая заставляла её вставать снова и снова, даже когда всё было против неё. — За то, что ты — ходячая клумба? Ну, тут уж ничего не поделаешь. Придётся с этим жить. Буквально. Ты теперь у нас украшение сада. Будешь стоять в углу и пугать первокурсников своими цветочками. Я тихо фыркнул — на этот раз осторожнее, чтобы не спровоцировать новый приступ боли. Но даже это осторожное фырканье отозвалось в моём теле новой вспышкой — росток дёрнулся, бутоны заклацали, и я зажмурился, пережидая агонию. Когда я снова открыл глаза, Асая уже поднималась с колен. Её движения были медленными, уставшими — я видел, как дрожат её мышцы, как подгибаются ноги, — но она встала. Выпрямилась. Посмотрела на меня сверху вниз — маленькая, хрупкая, израненная, — и протянула мне руку. — Всё, — произнесла она, и её голос был твёрдым, как скала. — Давай. Хватит рассиживаться. Я помогу тебе встать. Мы дойдём. Вместе. А потом... — она сделала паузу, и в её глазах мелькнул опасный огонёк, — ...потом я лично вырву из тебя эту дрянь. Голыми руками. И сделаю из неё скакалку. Как и обещала. Я смотрел на неё — на эту девушку, которая стояла передо мной в лунном свете, протягивая мне руку. Её ладонь была раскрыта. Пальцы дрожали. На них была моя кровь. Но она улыбалась — той самой дерзкой, невозможной улыбкой, которую я так хорошо знал. ******************************************** Я снова попытался встать. Уперся ладонями в холодную, мокрую землю, чувствуя, как дрожат руки, как мышцы на предплечьях натягиваются до предела, готовые вот-вот порваться. Стиснул зубы так, что челюсть заныла, и толкнул себя вверх. На этот раз почти получилось — я оторвал спину от ствола дерева, почувствовал, как ноги находят опору, как тело медленно, неохотно выпрямляется. Ещё мгновение — и я бы встал. Ещё одно усилие — и мы бы пошли дальше. Но росток не позволил. Он дёрнулся — резко, яростно, как разбуженный зверь. Я почувствовал, как его корни, только что бывшие относительно неподвижными, пришли в движение. Они рванулись вперёд, прорастая сквозь мышцы, раздвигая рёбра, и один из бутонов — самый крупный, с самыми острыми зубами — вылез наружу ещё дальше. Я увидел его краем глаза: отвратительный, пульсирующий цветок, который тянулся вверх, к моему лицу, и клацал зубами в сантиметре от моего подбородка. Его лепестки были влажными от моей крови, а зубы — мелкие, как иглы, — блестели в лунном свете. Он рос. Прямо на глазах. Становился больше, сильнее, агрессивнее. — Чёрт... — выдохнул я и рухнул обратно на землю. Спина ударилась о ствол дерева, и боль прострелила всё тело — от позвоночника к груди, от груди к горлу. Перед глазами потемнело. Я зажмурился, пытаясь пережить эту агонию, и почувствовал, как по подбородку снова течёт кровь. Асая была рядом. Я слышал её дыхание — частое, рваное, — и чувствовал её взгляд на своём лице. Она смотрела на росток. На то, как он растёт. На то, как он убивает меня. И в её глазах — я видел это даже сквозь пелену боли — был страх. Не тот страх, который она прятала за дерзкими фразами. Настоящий. Глубокий. Парализующий. Страх человека, который смотрит, как умирает кто-то дорогой, и не знает, что делать. — Чёрт возьми... — прошептала она, и её голос дрожал. — Может, мне сжечь его? Серьёзно. Прямо сейчас. Прямо в тебе. Моим пламенем. Оно же... оно же может сжечь проклятия. Я уже делала это. Я могу... Она не договорила. Вместо этого она выбросила руку вперёд, и на кончиках её пальцев заплясали алые искры — те самые, которые я видел столько раз. Сначала слабые, дрожащие, как пламя свечи на ветру. Потом — ярче, увереннее. Она пыталась. Я видел, как она старается, как напрягаются мышцы на её лице, как на лбу выступает испарина. Но искры гасли, едва коснувшись ростка. Не причиняли ему вреда. Даже не замедляли его роста. Бутон только заклацал зубами быстрее, будто смеясь над её попытками. — Не получается... — выдохнула она, и в её голосе было столько отчаяния, что у меня сердце сжалось. — Почему не получается?! Раньше получалось! Раньше я могла... Чёрт, чёрт, чёрт! Она попыталась снова — и снова ничего. Искры погасли, оставив лишь слабый запах гари в холодном ночном воздухе. Её рука бессильно упала на колени, и она замерла, глядя на меня. На росток. На кровь, которая всё ещё текла по моему подбородку. — Чёрт возьми... — прошептала она, и её голос дрожал. — Жечь его не получилось. Огонь не работает. Что мне делать? Что, чёрт возьми, мне делать?! Она встала. Резко, порывисто, и начала ходить туда-сюда — три шага в одну сторону, три в другую, — как загнанный зверь в клетке. Её пальцы зарылись в волосы, спутанные, грязные, всё ещё пахнущие дымом того чёрного пламени. Она сжимала их, оттягивала, будто пытаясь физической болью заглушить ту, что терзала её изнутри. Я видел, как дрожат её плечи, как напряжена спина, как она борется с желанием закричать, ударить кулаком по дереву, сделать хоть что-то. — Я не могу... — она говорила сама с собой, и слова срывались с губ быстрым, сбивчивым шёпотом. — Я не могу просто сидеть и смотреть, как он умирает. Я не могу. Это неправильно. Это всё неправильно. Должен быть способ. Должен быть хоть какой-то способ. Думай, Асая, думай! Что ты можешь? Что у тебя есть? Пламя не работает. Силы почти не осталось. Что ещё? Что?! Она замерла на полушаге. Её спина напряглась, пальцы застыли в волосах. Я видел, как она медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на меня. И в этом взгляде было что-то новое. Не страх. Не отчаяние. Решимость. Та самая, которую я видел у неё перед каждым боем. Но сейчас к ней примешивалось что-то ещё — что-то, отчего моё сердце пропустило удар. Сомнение? Страх? Или что-то совершенно иное? — Чёрт возьми, — прошептала она, и её голос прозвучал так тихо, что я едва расслышал. — Возможно, это самая большая глупость, которую я когда-либо делала. Серьёзно. Самая большая. И возможно, ты меня за это возненавидишь. Будешь считать конченой идиоткой. Будешь прав. Но я... я ничего не могу с этим поделать. Я должна попробовать. Я не понял. Не успел. Только нахмурился, открыл рот, чтобы спросить, о чём она, — но она уже сорвалась с места. Её движение было стремительным, порывистым — она не шла, она почти бросилась ко мне, сократив расстояние в одно мгновение. И прежде чем я успел что-то сказать, прежде чем успел даже вдохнуть, она уже опустилась на колени прямо передо мной. Так близко. Слишком близко. Её колени упёрлись в холодную землю по обе стороны от моих бёдер, и я почувствовал жар её тела — он исходил от неё волнами, обжигающий и живой. Её дыхание — горячее, частое, сбивчивое — касалось моего лица, и в этом дыхании было что-то, отчего моё сердце забилось быстрее. Её глаза встретились с моими — янтарно-розовые, огромные, полные страха и решимости одновременно, — и в них было столько всего, что у меня перехватило дыхание. А потом её руки взметнулись вверх. Ладони — тёплые, дрожащие, с обломанными ногтями и запёкшейся кровью на костяшках — легли на мои щёки. Не грубо, но властно. Её пальцы скользнули по скулам, обхватили моё лицо, и она притянула меня к себе — резко, без колебаний, без той осторожности, с которой обычно прикасаются к раненым. Наши лица оказались в каких-то жалких сантиметрах друг от друга. Я видел каждую ресницу, каждую каплю влаги в её глазах, каждую трещинку на её разбитых губах. Видел, как дрожит её нижняя губа — то ли от страха, то ли от холода, то ли от чего-то совсем другого. А потом она поцеловала меня. Мир взорвался. Исчез. Перестал существовать. Не было ни леса, ни боли, ни ростка, ни крови. Только она. Только её губы на моих. Это не было нежным, осторожным прикосновением — нет. Это был поцелуй, рождённый отчаянием. Страстью, которая вырвалась наружу, потому что другого выхода не осталось. Её губы впились в мои — и я почувствовал всё сразу. Их тепло, их мягкость, их влажность, их лёгкую, едва заметную дрожь. Они были разбитыми, эти губы — я знал это, видел запёкшуюся кровь в уголках, — но сейчас, прижимаясь к моим, они казались самыми живыми, самыми настоящими из всего, что я когда-либо ощущал. Её верхняя губа прижалась к моей, а нижняя скользнула чуть ниже, захватывая мою — не грубо, но уверенно. Я почувствовал, как она чуть приоткрыла рот, и её дыхание — горячее, сбивчивое — коснулось моих губ, смешиваясь с моим собственным. Это было интимно. Слишком интимно. Так, как никогда раньше. Она целовала меня не так, как целуют в фильмах — красиво, плавно, с отработанной грацией. Нет. Её поцелуй был настоящим. Сырым. Настоящим настолько, что у меня перехватило дыхание. Я чувствовал, как её губы двигаются — медленно, неуверенно, но с какой-то отчаянной, всепоглощающей нежностью. Она пробовала меня на вкус — осторожно, будто боялась, что я исчезну. Её губы скользнули по моим — сначала в одну сторону, потом в другую, — и каждое это движение отдавалось во мне волной дрожи. Она касалась меня так, будто я был единственным, что имело значение. Будто весь мир сузился до этого момента — до этого прикосновения, до этого дыхания, до этого тепла. Её пальцы, всё ещё сжимавшие мои щёки, дрожали. Я чувствовал эту дрожь кожей — мелкую, нервную, неконтролируемую. Она боялась. Боялась того, что делала. Боялась моей реакции. Боялась, что я оттолкну её — как делал всегда. Но я не оттолкнул. Я просто замер, глядя на неё широко распахнутыми глазами, и не мог пошевелиться. Не мог ответить. Не мог ничего. Только чувствовал. Моё сердце колотилось где-то в горле. Мысли разбегались, как испуганные птицы. «Что она делает? Почему она это делает? Почему я не могу пошевелиться? Почему я не могу оттолкнуть её? Почему... почему я не хочу её отталкивать?» Я не знал ответа. Не знал ничего. Я просто сидел, прижавшись спиной к старому дубу, и чувствовал, как она целует меня. И это было... неправильно. Нелогично. Не похоже на всё, что я знал о себе. А потом пришёл жар. Он зародился где-то в губах — в том самом месте, где она касалась меня, — и хлынул вниз, в грудь, в живот, в самые кончики пальцев. Он был обжигающим, всепоглощающим, как лава, как расплавленное золото. Он растекался по венам с невероятной скоростью, захватывая каждую клеточку моего тела, и там, где он проходил, боль отступала. Не исчезала — нет, росток никуда не делся, — но этот жар был сильнее. Он не сжигал — он согревал. Он не уничтожал — он пробуждал. Мои руки, только что бессильно лежавшие на земле, вдруг ожили. Они поднялись сами — я не контролировал их, не осознавал, что делаю, — и легли на её талию. Я почувствовал ткань её разорванной формы под своими пальцами, почувствовал тепло её тела сквозь неё, и мои ладони сжались — не грубо, но крепко. Я притянул её ближе, и она не сопротивлялась. Наоборот — она подалась вперёд, её тело прижалось к моему, и я почувствовал, как бьётся её сердце. Быстро. Гулко. В унисон с моим. Её губы стали мягче. Она больше не впивалась в меня — она целовала меня медленно, осторожно, почти нежно. Её верхняя губа скользнула по моей нижней, и я почувствовал каждую крошечную трещинку на её коже, каждую неровность, каждую каплю запёкшейся крови. А потом мои губы дрогнули в ответ — сами, без моего ведома, без моего разрешения. Я ответил на её поцелуй — неуверенно, неловко, — и она вздрогнула. Её пальцы на моих щеках сжались чуть сильнее, и на одно короткое, бесконечное мгновение всё остальное перестало иметь значение. ******************************************** ❗от лица автора❗ Лес замер. Деревья, только что шелестевшие листвой под холодным ночным ветром, затихли, будто сам мир решил не мешать тому, что происходило под старым дубом. Лунный свет, пробивавшийся сквозь плотные кроны, падал на две фигуры — одну, прижатую спиной к шершавому стволу, и вторую, сидящую на её коленях. Они были изранены, истерзаны, покрыты грязью и кровью, но сейчас это не имело значения. Сейчас имели значение только они. Только этот момент. Только это прикосновение. Асая сидела на коленях Мегуми, подавшись вперёд всем телом, и её ладони всё ещё сжимали его щёки. Её пальцы, тонкие и дрожащие, скользнули выше — к вискам, к спутанным, влажным от пота прядям, — и зарылись в его волосы. Она не думала об этом. Не планировала. Просто её руки сами нашли путь, и теперь она держала его так, будто он был самым дорогим, самым хрупким существом в этом мире. Её глаза были закрыты, ресницы дрожали, а губы — разбитые, с запёкшейся кровью в уголках — двигались медленно и осторожно, с той особенной, всепоглощающей нежностью, которая рождается только на грани отчаяния. Внутри неё всё дрожало. Она сама не понимала, что делает. Вернее, понимала — слишком хорошо понимала, — и от этого было только страшнее. Она целовала его, и каждая секунда этого поцелуя отдавалась в ней эхом сомнения. «Что я творю? Что, если он оттолкнёт меня? Что, если он сейчас откроет глаза и посмотрит на меня тем своим холодным взглядом — тем самым, которым он смотрел на меня столько раз? Тем самым, который говорил: "Ты мне не нужна"?» Но она не могла остановиться. Потому что его губы были такими тёплыми. Потому что его дыхание смешивалось с её. Потому что, впервые за этот бесконечный день, он не был холодным. Он не был отстранённым. Он был здесь. С ней. И она чувствовала, как его руки — те самые руки, которые столько раз бросали её через плечо на тренировках, — лежат на её талии. Не отталкивают. Держат. И от этого хотелось плакать. Она целовала его, и с каждым движением её губ в него вливалось тепло. Не обычное — нет. Это было её тепло. Тепло её тела, тепло её души, тепло того самого пламени, что всегда горело внутри неё. Оно перетекало из неё в него — через прикосновение губ, через кончики пальцев, через каждую точку, где их тела соприкасались. И оно было не просто горячим — оно было живым. Дышащим. Мегуми чувствовал это. Чувствовал, как его тело наполняется жаром — не обжигающим, а мягким, успокаивающим. Он чувствовал, как боль отступает, как мышцы расслабляются, как дыхание становится глубже. Он чувствовал её — так близко, так невозможно близко, — и не хотел, чтобы это заканчивалось. Но вместе с теплом пришло и смятение. Его мысли метались, сталкиваясь друг с другом, как раненые птицы. «Что я делаю? Почему я не могу остановиться? Я должен оттолкнуть её. Должен сказать, что это неправильно. Что мы не должны. Что я не заслуживаю...» Но он не говорил. Не отталкивал. Его руки, лежавшие на её талии, сжались чуть сильнее, и он ответил на поцелуй — неуверенно, неловко, но с той же отчаянной, всепоглощающей нежностью, которую она вкладывала в каждое своё движение. Их губы двигались в унисон — медленно, осторожно, как будто каждый из них боялся разрушить этот хрупкий, невозможный момент. Но воздух кончился. Асая почувствовала, как лёгкие начинают гореть, как перед глазами плывут круги — не от боли, а от нехватки кислорода. Она отстранилась — всего на мгновение, всего на несколько сантиметров, — чтобы сделать вдох. Её дыхание было рваным, прерывистым, грудь вздымалась и опускалась, как после долгого бега. Она всё ещё держала его лицо в своих ладонях, и её пальцы дрожали. Её губы приоткрылись, хватая холодный ночной воздух, и она уже собиралась снова прижаться к нему, уже собиралась продолжить этот невозможный, сводящий с ума поцелуй... А потом она снова прильнула к нему. Без слов. Без колебаний. С тем же напором, с той же отчаянной, всепоглощающей страстью, что и в первый раз. И когда её губы снова коснулись его, Мегуми почувствовал жар — новую волну, которая накрыла его с головой. Она была сильнее первой. Глубже. Она ударила в грудь, растеклась по венам, по мышцам, по костям, и на мгновение он перестал чувствовать что-либо, кроме неё. Кроме этого тепла. Кроме этого огня, который не сжигал, а исцелял. Асая целовала его — глубоко, страстно, — и её губы были такими горячими, что он чувствовал их жар каждой клеточкой своего тела. Она вкладывала в этот поцелуй всё, что у неё осталось — всю свою силу, всю свою надежду— и он принимал это. Принимал её. Без страха. Без сомнений. Без той стены, которую строил годами. И в этот момент — в этот единственный, бесконечный момент — ничто другое не имело значения. А росток? Росток замер. Бутоны, только что клацавшие зубами и тянувшиеся к Асае с голодной, хищной жадностью, вдруг застыли. Их лепестки, влажные от крови, дрогнули и безвольно обвисли, как умирающие цветы, которые больше не могли держаться. Зубы — мелкие, острые, как иглы, — перестали клацать. Они просто висели, будто мёртвые ветки, будто что-то, что потеряло всякую волю к жизни. Корни, оплетавшие рёбра Мегуми, перестали пульсировать. Они всё ещё были внутри него, но больше не росли. Не двигались. Не причиняли боли. Как будто тепло Асаи, проникавшее в него с каждым поцелуем, было для них ядом — или, наоборот, лекарством, которое усыпило их бдительность.