Там, где мое пламя касается твоей тени

❗от лица Фушигуро❗ Я сидел на кровати в своей комнате, откинувшись спиной на подушку, и пытался собрать мысли воедино. Получалось плохо. Прошло уже минут пять — или, может быть, пятнадцать, я не считал, — с тех пор как я очнулся, но в голове всё ещё был туман. Густой, вязкий, непроглядный. Воспоминания всплывали обрывками, как осколки разбитого зеркала, и каждый раз, когда я пытался ухватить что-то целое, оно рассыпалось, ускользало, оставляя только смутные образы и отголоски боли. Ханами. Я помнил её. Высокая, мускулистая фигура, безликий череп с пустыми глазницами, костяные ветви на плечах. Помнил, как сражался с ней — сначала с Камо и Инумаки, потом с Маки. Помнил, как мы загнали её в лес, как атаковали с двух сторон. А потом — боль. Невыносимая, разрывающая, когда росток вонзился в мою грудь и начал прорастать внутрь, оплетая рёбра. Помнил, как упал на колени. Как не мог дышать. А потом — темнота. И в этой темноте — её лицо. Асая. Она появилась из ниоткуда, как всегда. Я помнил её глаза — янтарно-розовые, горящие, полные решимости. Помнил её голос — хриплый, сорванный, но всё ещё твёрдый. Помнил, как она держала меня, как тащила через лес, как её пальцы сжимали мою талию, а моя рука лежала на её плече. Помнил, как она что-то говорила — но слова расплывались, теряли смысл. А потом — снова темнота. И всё, что было дальше, тонуло в этой темноте, как в чёрной воде. Я сидел и пытался вспомнить хоть что-то ещё. Что случилось после того, как мы вышли из леса? Почему я здесь, а не в лазарете? Сколько времени прошло? В висках пульсировала тупая боль — отголосок того, что Шоко вытащила из меня остатки ростка. Я чувствовал себя опустошённым. Не только физически — ментально. Словно из меня вырвали что-то важное, оставив только пустоту. В коридоре послышались шаги. Быстрые, громкие, совершенно не пытающиеся быть тихими. А потом — голоса. Возбуждённые, спорящие, перебивающие друг друга. Я узнал их сразу: Юджи и Нобара. Они снова о чём-то спорили — как всегда, как в любой другой день, — и их голоса звучали так обыденно, так привычно, что на мгновение мне показалось, будто ничего не случилось. Будто не было ни турнира, ни Ханами, ни всего этого кошмара. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. — Эй, блин, я первый зашёл! — воскликнул Юджи, вваливаясь в комнату и едва не спотыкаясь о порог. Его розовые волосы были взъерошены и торчали в разные стороны, на скуле темнел свежий синяк — багровый, переходящий в фиолетовый, — а рука была замотана бинтом, но он улыбался. Той самой широкой, невыносимо жизнерадостной улыбкой, которая всегда появлялась у него в самые неподходящие моменты. Его глаза сияли, и весь его вид говорил: «Я жив, и это главное». — Ага, конечно! — Нобара оттолкнула его плечом, протискиваясь вперёд. Её рыжеватые волосы, обычно аккуратно подстриженные до плеч, были растрёпаны, на щеке темнела царапина, но двигалась она с той же уверенной, порывистой грацией, что и всегда. В одной руке она держала большую картонную коробку с пиццей, исходящую паром и запахом расплавленного сыра и томатного соуса. — Я вообще-то первая узнала, что он очнулся. И вообще, ты всю дорогу ныл, что хочешь есть, а теперь ещё и вперёд лезешь. — Я не ныл! Я констатировал факт! Я голодный маг, который только что сражался с той тварью, между прочим! — Ты сражался ? — Нобара приподняла бровь, скептически оглядывая его с головы до ног. — По-моему, ты в основном висел вниз головой, пока Тодо тебя не спас. И вообще, ты уверен, что это была она? Ты вообще кого-нибудь видел, кроме Тодо и его... странных вопросов? — Я видел! — возмутился Юджи, обиженно потирая плечо. — Просто... ну, Тодо был рядом, и он такой: «Брат мой, я разберусь с этой деревяшкой, а ты иди». И я пошёл. Потому что Тодо бы меня не бросил. — Брат? — Нобара фыркнула, и в её глазах заплясали искры веселья. — Ты с ним знаком от силы пару дней. А он уже тебя братом называет. Это какая-то... магия Тодо. Или секта. Я ещё не решила. Может, он тебя завербовал? Может, ты теперь часть его культа? «Церковь Высоких Женщин с Огромной...» — Не произноси это вслух! — Юджи замахал руками, и его щёки слегка покраснели. — Тодо — хороший парень! Просто... у него свои странности. Но он реально сильный. И он спас меня. И вообще, хватит про Тодо, дай пиццу. — Не дам, — Нобара скрестила руки на груди, всё ещё прижимая коробку к себе. — Это моя пицца. Я её купила. Я ради неё полчаса в очереди стояла, между прочим. Пока вы там сражались с деревьями, я, можно сказать, рисковала жизнью в очереди. Там была толпа. И одна женщина пыталась отжать последний кусок с пепперони. Но я её победила. Взглядом. — Ты кого угодно победишь взглядом, — заметил Юджи, потирая плечо, которым он ударился при падении. — Особенно когда голодная. Кстати, об этом... Она уже собиралась сесть на стул, но Юджи, пытаясь протиснуться мимо неё к заветной коробке, задел её локтем. Нобара пошатнулась — и в следующий момент её нога, выставленная вперёд с почти балетной точностью, оказалась ровно на пути Юджи. Он запнулся об неё, взмахнул руками, как ветряная мельница, попавшая в ураган, и с грохотом рухнул на пол. Коробка с пиццей, которую Нобара уже успела поставить на тумбочку, к счастью, не пострадала. — Ты!.. — Юджи вскинул голову, глядя на неё снизу вверх с выражением глубочайшего предательства. — Ты мне подножку поставила! — Я? — Нобара захлопала ресницами с таким невинным видом, будто только что не отправила его в нокаут. — Я просто стояла. Это ты на меня налетел, между прочим. Вечно ты, Итадори, как слон в посудной лавке. Слоник. Маленький, розовенький слоник. С розовыми волосами. И с розовыми щеками. И вообще, ты сам виноват — нечего было лезть к моей пицце. — Я не слоник! — возмутился Юджи, поднимаясь с пола и потирая ушибленный локоть. — И пицца не твоя! Она... она общая! Мы команда! У нас всё общее! — Общее — это тренировки, синяки и Годжо с его дурацкими заданиями, — парировала Нобара. — А пицца — это личное. Это святое. Ты посягнул на святое, Итадори. — Я просто хотел кусочек! — Ты уже съел три кусочка, пока мы шли сюда! Я считала! — Ты считала?! — Юджи выглядел искренне потрясённым. — Зачем ты считала мои куски пиццы?! — Чтобы знать, сколько ты мне должен! — Нобара широко улыбнулась и с победным видом плюхнулась прямо на мою кровать. Матрас прогнулся под её весом, и меня слегка качнуло. Она поставила коробку с пиццей мне на ноги, открыла крышку и, достав очередной кусок, откусила его с таким наслаждением, будто это была первая еда за последнюю неделю. — О, Фушигуро, ты уже очнулся! Серьёзно, это, по-моему, твоё какое-то... прикол — постоянно без сознания быть. Ты прям как принцесса из фильмов. Лежишь тут, бледный, загадочный, ждёшь, пока тебя спасут. Принц на белом коне. Только без коня. И без принца. И вообще, ты больше похож на Белоснежку после отравленного яблока. — Я не ждал, — процедил я. — И я не похож на Белоснежку. — Похож, — хором ответили они. Юджи, поднявшись с пола и отряхнувшись, подошёл к кровати и плюхнулся на край, рядом с Нобарой. Та великодушно протянула ему кусок пиццы — он схватил его с такой жадностью, будто не ел неделю, и впился зубами. — Так о чём мы? — спросила Нобара, отрываясь от пиццы и глядя на меня. — А, точно. О том, что ты всё пропустил. Пока ты лежал тут и изображал овощ, мы, между прочим, узнали кое-что интересное. — Что именно? — я нахмурился. — Ну, во-первых, Годжо сражался не с каким-то там огненным парнем, — начала Нобара, откладывая недоеденный кусок обратно в коробку и вытирая пальцы салфеткой. — Ну, то есть там был один, который поливал всё огнём — Дзёго, кажется. Маленький такой, с головой как вулкан. Но Годжо с ним быстро разобрался. А вот потом... потом появился какой-то лысый странный мужик. Серьёзно, лысый. Абсолютно. Как колено. И он был... ну, не то чтобы сильный, но странный. Очень странный. Он всё время говорил что-то про то, что хочет сделать из Годжо вешалку. — Вешалку? — я приподнял бровь. — Вешалку, — подтвердил Юджи, кивая с серьёзным видом. — Мы сами не поняли. Но Годжо, кажется, это позабавило. Он такой: «О, я всегда мечтал стать вешалкой!» — и начал с ним... ну, играть. Как кошка с мышью. А потом этот лысый свалил. Или Годжо его вырубил. Мы не поняли — мы в этот момент уже... кхм... подслушивали в другом месте. — Откуда вы вообще всё это знаете? — спросил я, переводя взгляд с одного на другого. — Вас же там не было. Вы сражались. Откуда вы знаете, с кем дрался Годжо? Нобара и Юджи переглянулись. На их лицах отразилось что-то среднее между смущением и заговорщицкой гордостью. — Ну, — начал Юджи, потирая затылок, — мы... эм... мы подслушали. — Подслушали? — я прищурился. — Мы стояли около кабинета Годжо, — призналась Нобара, и в её голосе прозвучала нотка вызова, будто она ждала, что я начну осуждать. — Там были Годжо, Яга-сенсей и Утахимэ. Они обсуждали всё, что произошло. Ну, мы и... приложили уши к двери. Чисто случайно. Мы просто шли мимо, а дверь была приоткрыта. — Очень случайно, — подтвердил Юджи. — Мы вообще не планировали. Просто... ну, было интересно. И мы подумали: а почему бы и нет? Мы же тоже участвовали. Мы имеем право знать. — И что вы услышали? — спросил я, подавляя вздох. — Ну, во-первых, Годжо сказал, что этот лысый — он, оказывается, не просто так напал, — Нобара понизила голос, будто нас всё ещё могли подслушать. — Ему кто-то приказал. Какой-то... кто-то, кто стоит за всем этим. Годжо назвал имя, но мы не расслышали — Утахимэ в этот момент что-то уронила. Короче, этот лысый — он типа как пешка. Им кто-то управляет. И этот кто-то — он настоящая угроза. Годжо сказал, что нужно найти этого... ну, того, кто за всем стоит. Потому что пока он на свободе, школа в опасности. — Ещё они говорили про то, что взяли этого лысого в заложники, — добавил Юджи, понижая голос до шёпота. — Ну, типа, Годжо его скрутил и сказал что-то вроде: «Ты расскажешь мне всё, что знаешь, или я сделаю из тебя вешалку по-настоящему». Мы не поняли, шутил он или нет. Но этот лысый, кажется, испугался. Потому что он начал говорить. Что-то про то, что они хотели забрать пальцы Сукуны. И про то, что их главный — он... ну, он не человек. И не проклятие. Что-то среднее. Что-то очень древнее. — А потом нам пришлось свалить, — закончила Нобара, недовольно поморщившись. — Потому что Яга-сенсей вдруг сказал: «Кажется, за дверью кто-то есть». И мы рванули оттуда быстрее, чем Тодо от вопроса про женщин. Так что конец разговора мы пропустили. Я сидел, переваривая услышанное. Значит, всё это было не просто нападением. Это была организованная атака. Кто-то — кто-то очень сильный и очень древний — стоял за Ханами, за Дзёго, за Махито. Кто-то, кто управлял ими. Кто-то, кто хотел заполучить пальцы Сукуны. И этот кто-то всё ещё на свободе. Я слушал их и чувствовал, как внутри нарастает раздражение. Нет, не на них. На ситуацию. На то, что я ничего не понимал. На то, что картинка не складывалась. — Я вообще ничего не понимаю, что вы сейчас говорите, — произнёс я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Кто все эти люди? Откуда они взялись? Почему они напали на школу? Я не понимаю. Я был там, в лесу, я сражался ,а потом... потом всё как в тумане. А теперь вы рассказываете мне про каких-то незнакомцев, которые напали на школу, и я должен просто... принять это? Нобара вздохнула и откинулась на спинку кровати. — Чёрт возьми, Фушигуро, оглох? — она покачала головой, но в её голосе не было злости. Только усталость. — Мы тоже не знаем, что там было. Мы лишь подслушали разговор Годжо с Ягой и Утахимэ. И то — не весь. Нас чуть не спалили, пришлось сваливать. Мы знаем ровно столько же, сколько и ты. Ну, может, чуть больше. Но никто нам ничего не объяснял. — И не объяснит, — добавил Юджи, потирая переносицу. — Ты же знаешь, как это работает. Взрослые маги — они всегда всё решают за нас. «Вы ещё дети, вам не нужно знать». «Это слишком опасно». «Мы сами разберёмся». А потом мы оказываемся в лесу, сражаемся с проклятиями особого уровня и чуть не умираем. И никто не говорит нам, что, чёрт возьми, происходит. Он замолчал на мгновение, глядя куда-то в стену. Его лицо, обычно такое открытое и жизнерадостное, сейчас было хмурым и уставшим. — Знаешь, — продолжил он тише, — я думаю, кто-то будет это объяснять обычным студентам? Вряд ли. Им проще сказать: «Всё в порядке, опасность миновала, идите отдыхать». А мы останемся с вопросами. С кучей вопросов, на которые никто не ответит. Нобара кивнула, соглашаясь. — Именно, — сказала она. — Поэтому мы и подслушивали. Потому что иначе мы бы вообще ничего не узнали. А так — хотя бы имеем представление. Пусть и обрывочное. Я смотрел на них — на Юджи, который сидел, опустив плечи и глядя в пол, на Нобару, которая скрестила руки на груди и хмурилась, — и чувствовал странную смесь благодарности и горечи. Они пытались. Пытались узнать правду, даже когда им никто не хотел её говорить. Они рисковали — пусть и по-своему, — чтобы понять, с чем мы столкнулись. Но даже с их рассказами картина оставалась неполной. Слишком много пробелов. Слишком много вопросов без ответов. ******************************************* Я смотрел на них — на Юджи, который вдруг затих, на Нобару, которая уставилась в стену, — и чувствовал, как внутри разрастается странное, неприятное ощущение. Что-то было не так. Они о чём-то молчали. О чём-то, что не решались сказать. — Подождите, — произнёс я, и мой голос прозвучал медленнее, чем обычно. — А где Хомура? Юджи дёрнулся. Едва заметно — но я увидел. Его пальцы, только что державшие кусок пиццы, дрогнули, и он опустил руку, даже не заметив этого. Нобара замерла, и её ладонь, тянувшаяся к коробке, остановилась в воздухе, будто наткнувшись на невидимую стену. Они переглянулись — тот самый быстрый, тревожный взгляд, который говорил больше, чем любые слова. Взгляд, которым обмениваются люди, когда знают что-то, чего не хотят говорить. Я переводил взгляд с одного на другого, пытаясь прочитать их лица. Юджи смотрел куда-то в пол — в одну точку, будто там, на дощатом полу, был написан ответ. Нобара — в стену, прямо над моим плечом, будто там висела какая-то невероятно интересная картина. Она кусала губу — нервный жест, которого я почти никогда у неё не видел. И это молчание, эта внезапная тишина, эта перемена в их лицах — всё это говорило громче любых слов. — Эй, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Равнодушно. Как обычно. Как будто мне было всё равно. — Серьёзно. Я просто спросил. Где она? Мне казалось, она будет первой, кто придёт позлорадствовать. Или поиздеваться. Или сказать что-нибудь про то, как я выгляжу. Ну, знаете, в своём репертуаре. «О, Фушигуро, ты похож на бледную поганку». Или «Как спалось, зануда?». Или что-то в этом роде. Разве нет? Я говорил это и старался сохранить лицо. Старался, чтобы голос звучал ровно, как всегда — без эмоций, без дрожи, без всего того, что сейчас клокотало у меня внутри. Чтобы они не заметили, как сильно я хочу знать ответ. Как сильно я боюсь его услышать. Потому что если бы она была в порядке, она бы уже была здесь. Она всегда была здесь. Всегда. После каждой битвы, после каждого ранения. Она приходила — с лекарствами, с шутками, с этой своей невыносимой, раздражающей заботой. Она сидела на краю моей кровати и говорила что-то про то, какой я зануда и как ей надоело меня спасать. И я делал вид, что меня это раздражает. «Хотя на самом деле я ждал этого. Ждал, когда она придёт. Ждал, что дверь откроется и она войдёт — растрёпанная, с синяками, с этой своей вечной ухмылкой. Она бы плюхнулась на мою кровать, не спрашивая разрешения, и сказала бы что-то вроде: "О, ты уже очнулся? Довольно-таки неплохо для того, кто чуть не стал цветочной клумбой". Я бы что-то резкое в ответ. Она бы рассмеялась — звонко, искренне. И всё было бы... нормально. Всё было бы как всегда». Но дверь не открывалась. Асая не входила. И Нобара с Юджи переглядывались так, будто решали, кто первым скажет мне то, что я не хотел слышать. — Понимаешь, Фушигуро, — начала Нобара, и её голос прозвучал непривычно тихо, почти осторожно, как будто она боялась, что её слова могут меня сломать, — там кое-что случилось. Мы хотели рассказать, но... не знали, как. Не знали, когда ты будешь готов. — Да, — перебил Юджи, и его голос был таким же тихим и серьёзным. Он наконец отложил недоеденный кусок пиццы обратно в коробку и вытер пальцы о штаны — машинально, не глядя. — Не всё так, как мы хотели. В общем... — Он замолчал, будто не зная, как продолжить. Нобара снова бросила на него быстрый взгляд. Её пальцы нервно теребили край салфетки — той самой, что лежала на тумбочке. Она разрывала её на мелкие кусочки, белые клочки падали на одеяло, а она даже не замечала этого. Просто рвала и рвала, пытаясь занять руки, пытаясь отвлечься. — В смысле? — я нахмурился, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. Этот ком подступал к горлу, мешал дышать, и я ненавидел его. Ненавидел то, что не мог контролировать собственные эмоции. — Где, чёрт возьми, эта Хомура? Серьёзно, что она опять какую-то ерунду сделала? Вы что, оба язык проглотили? Нобара и Юджи снова переглянулись. На этот раз их взгляд был дольше. Тяжелее. Нобара сглотнула — я видел, как дёрнулся её кадык. Она опустила глаза на свои руки — на растерзанную салфетку, от которой почти ничего не осталось, только маленькие белые клочки, разбросанные по одеялу, как снег. — В общем, — начала она, тщательно подбирая слова, и её голос звучал так, будто каждое слово давалось ей с огромным трудом, будто она несла на плечах тяжесть, которую не могла переложить ни на кого другого, — понимаешь, Фушигуро... После того, как она притащила тебя к школе... — Да, — подхватил Юджи, и его голос был таким же напряжённым, почти хриплым. — Она, в общем, она притащила тебя к школе. Отдала врачам. Точнее, не отдала — просто оставила около входа. Там как раз была Утахимэ, она тебя и подобрала, позвала Шоко. А потом... — он осёкся, не в силах закончить фразу. — Что — потом? — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. Я сам услышал эту резкость — она резанула воздух, как лезвие. Но я не мог ничего с собой поделать. — А потом она пропала, — закончила Нобара, и её слова упали в тишину, как камни в воду. Тяжёлые. Холодные. Окончательные. — Просто... исчезла. Мы не знаем, куда. Мы везде искали её — и в лесу, и в школе, и вокруг. Мы не знаем, что там произошло, когда вы шли. Панда говорит, что вы вышли из леса сразу за ним, он видел вас, вы были рядом. А потом... потом вы будто потерялись. Он пытался вернуться, искать вас, но... было уже поздно. — Мы всё обыскали, — добавил Юджи. — Лес, школу, центр, территорию вокруг. Мы не знаем, куда она могла деться. Шоко говорит, что осмотрела тебя — и больше никого не видела. Как будто... как будто Асая просто исчезла. Испарилась. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Холодная. Всепоглощающая. Она исчезла. Асая исчезла. После того, как она тащила меня через лес, истекая кровью. После того, как она поцеловала меня. После того, как её тепло спасло мне жизнь. Она просто... исчезла. И я не понимал, почему это так сильно меня задело. Она была просто напарницей. Коллегой. Товарищем по команде. Мы сражались вместе, тренировались вместе, спорили и ссорились. Она раздражала меня — своей громкостью, своей непредсказуемостью, своей глупой привычкой лезть в самое пекло, не думая о последствиях. Она была обузой. Она была проблемой. Она была... она была... «Кем она была для меня? — эта мысль пронзила сознание, как лезвие, острое и безжалостное. — Просто ещё один маг? Просто человек, с которым меня свела судьба? Тогда почему сейчас, когда её нет, я чувствую это? Почему эта пустота внутри меня такая... огромная? Почему я не могу перестать думать о ней?» Я пытался убедить себя, что это просто ответственность. Просто долг. Я всегда отвечал за тех, кто был рядом. Всегда защищал их. И когда один из них исчезал, я должен был найти его. Это было логично. Рационально. Так, как я привык думать. Но где-то глубоко внутри — в том месте, куда я боялся заглядывать, — я знал правду. Она стала для меня чем-то большим. Чем-то, чему я не мог дать названия. Чем-то, что пугало меня до чёртиков. И я не понял, в какой момент это произошло. Может быть, когда она стояла передо мной в одном полотенце, перекинув мокрые волосы на одну сторону, и смотрела на меня с этой своей дерзкой ухмылкой. Может быть, когда она поцеловала меня там, в лесу, и её тепло разлилось по моему телу, убивая росток. Может быть, когда она тащила меня на себе, спотыкаясь о корни, но не отпуская ни на секунду. А может быть — гораздо раньше. Когда она впервые улыбнулась мне и сказала: «Привет. Я Асая». А я просто развернулся и ушёл. Я отказывался признавать это. Отказывался даже думать об этом. Потому что если признать — значит открыть ящик Пандоры. Значит позволить себе чувствовать то, что я запрещал себе чувствовать годами. Значит стать уязвимым. А я не мог позволить себе быть уязвимым. Не сейчас. Не после всего, что случилось. — Утахимэ говорила, что видела её, — произнесла Нобара, и её голос вырвал меня из раздумий. — Ну, когда всё закончилось. Асая выглядела довольно-таки хорошо. Ну, нормально. Насколько это вообще возможно после такого боя. Она просто... оставила тебя. Сказала лишь: «Помогите ему. Эта тварь внутри, я думаю, сгорела». И всё. А потом просто ушла. — Ушла? — я поднял глаза. — Куда? — Мы не знаем, — ответил Юджи. — Годжо говорит, что, возможно, ей нужно просто отдохнуть. Прийти в себя. Набраться сил и энергии. Она потратила слишком много — ты же сам видел, что она делала. Этот огонь, который она использовала... это было что-то невероятное. Но оно высосало из неё всё. Может быть, ей просто нужно время. — Да, — кивнула Нобара. — Мы думаем, что, скорее всего, ей нужно расслабиться и прийти в себя. Она пережила слишком много за один день. Сначала бой с Май, потом Ханами, потом ещё и тебя тащила через лес... Кто угодно бы сломался. А она... она просто ушла. Наверное, ей нужно побыть одной. Подумать. Восстановиться. Мы не знаем, где её искать, и, честно говоря... есть только один выход. — Дать ей время, — продолжил за неё Юджи. — Просто... дать ей время. Она должна вернуться, когда посчитает нужным. Когда будет готова. Мы не можем заставить её. Она... она всегда была такой. Делает всё по-своему. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри закипает что-то среднее между гневом и отчаянием. Они говорили разумные вещи. Логичные. Правильные. Но я не мог их принять. — Посчитает нужным? — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Вы думаете, эта идиотка посчитает нужным, когда ей нужно вернуться? Господи, что вообще у неё на уме происходит у этой глупой девчонки? Она могла быть ранена. Она могла истекать кровью где-нибудь в лесу, пока вы тут рассуждаете о том, что ей нужно «время»! Я старался говорить равнодушно. Старался, чтобы это звучало как обычное раздражение — такое же, какое я всегда проявлял, когда речь заходила о ней. Но, кажется, у меня не получалось. Потому что Нобара и Юджи переглянулись — и усмехнулись. Едва заметно, уголками губ. Но я увидел. И от этой усмешки мне стало ещё хуже. — В общем, правда, ей нужно дать время, — сказала Нобара, потянувшись за очередным куском пиццы. Она говорила с набитым ртом, но это не мешало ей выглядеть так, будто она только что выиграла спор. — Фушигуро, не будь такой злюкой. Тебе надо поесть. Вот, пицца. Хоть что-нибудь съешь. Ты вообще когда в последний раз ел? А пил? Ты выглядишь так, будто тебя неделю в подвале держали. Серьёзно, съешь кусочек. Это приказ. Как старшая по званию. Или по возрасту. Или по уровню крутости. — Эй! — возмутился Юджи, но без настоящей злости. — Я вообще-то тоже хочу быть крутым! Но пицца... пицца — это святое. Фушигуро, правда, съешь. Это же пицца. Еда богов. Я серьёзно. После неё всё становится лучше. Даже настроение. Даже если тебя только что чуть не убило растение-мутант. — Не думаю, что после того, как из меня вырвали эту тварь, пицца — это лучшая еда, — процедил я, глядя на коробку, которая всё ещё стояла у меня на ногах. — Ой, да ладно тебе! — Нобара закатила глаза и запихнула в рот ещё один кусок. — Пицца — это всегда лучшая еда. В горе и в радости. В болезни и в здравии. Пока смерть не разлучит нас. Клянусь. — Клянёшься пиццей? — хмыкнул Юджи. — Это сильно. Они оба уплетали свои куски с таким видом, будто ничего не произошло. Будто не было ни турнира, ни Ханами, ни того, что один из нас пропал. Будто всё было... нормально. И я не мог понять, как они это делают. Как они могут сидеть здесь, есть пиццу и шутить, когда где-то там — возможно, прямо сейчас — с ней что-то случилось. Когда она, может быть, ранена. Или... нет, об этом я даже думать не хотел. «Где она? — мысли снова и снова возвращались к ней, как заезженная пластинка. — Что с ней могло случиться? Она вытащила меня, она была рядом, она держала меня за руку... а потом исчезла. Просто исчезла. Почему? Куда она могла пойти? Почему не осталась? Почему не сказала никому? Что, чёрт возьми, произошло в том лесу, чего я не помню?» Я вспоминал обрывки: тёмные деревья, корни под ногами, её голос — «держись за меня, мы почти дошли». Её рука на моей талии, тёплая и сильная. Её дыхание, сбивчивое и частое. А потом — темнота. И в этой темноте — ничего. Что случилось после того, как я отключился? Что она видела? С кем она говорила? Почему она ушла? — Серьёзно, Фушигуро, ешь, — голос Нобары снова вырвал меня из раздумий. Она протягивала мне кусок пиццы, и её лицо было непривычно серьёзным, несмотря на все шутки. — Иначе, вряд ли Асая обрадуется, когда придёт, а ты будешь тут весь... лежать. И умрёшь от голода. Вот это будет номер. Она вернётся, а ты уже... ну, всё. Скелет. Или ещё хуже — ещё более тощий, чем обычно. — Да, серьёзно, — подхватил Юджи, кивая с набитым ртом. — Хотя бы ради Асаи это сделай. Она столько сил потратила, чтобы вытащить тебя. А ты тут голодовку устраиваешь. Неблагодарный. Я дёрнулся, услышав её имя. И они это заметили. — Хватит говорить про это, — отрезал я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Не вижу смысла, почему вы включили сюда Хамуру. И вообще, какого чёрта вы так спокойно едите, если эта идиотка может натворить какой-нибудь ерунды? Она же... она же вечно лезет, куда не надо. Вечно ввязывается в неприятности. Вечно... Я осёкся, потому что Нобара вдруг хмыкнула и отложила недоеденный кусок. — А я, в принципе, её понимаю, — сказала она, и в её голосе прозвучала странная, почти сочувственная нотка. — Она была с тобой слишком долго. На турнире. В лесу. Тащила тебя на себе. Возможно, она просто поехала кукухой. Ну, знаешь, как это бывает: слишком много Фушигуро — и крыша едет. Серьёзно, ты же, наверное, её достал. Своим нытьём. Своим. Своим вечным хмурым лицом. Я бы на её месте тоже сбежала. — А может, он не просто её достал, — вдруг произнёс Юджи, и его голос прозвучал задумчиво, почти мечтательно. Он посмотрел на меня — долгим, изучающим взглядом, — и на его губах заиграла лёгкая, понимающая усмешка. — А по-моему, Фушигуро переживает за неё. Да, Фушигуро? Довольно-таки сильно. Ты посмотри, как он переменился, когда узнал, что она пропала. Сразу стал... другой. Более... живой, что ли. Более эмоциональный. Для Фушигуро это — прогресс. — Да, — подхватила Нобара, и её глаза загорелись опасным огоньком. — Может, у вас что-то такое интересное было в лесу, чего мы не знаем? Отчего наш Фушигуро растопил своё злое сердечко? Ну, признавайся. Что там произошло, пока мы сражались? Почему ты так за неё переживаешь? Почему у тебя глаза такие... встревоженные? — Не несите ерунды, — отрезал я, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Ничего между нами там не было. Просто... просто если эта идиотка пострадает, Годжо опять всё спихнет на нас. Вы же знаете это. Скажет: «Почему вы не присмотрели за ней? Почему не защитили?» И нам придётся отдуваться. Вот и всё. Ничего больше. Я говорил это и старался, чтобы голос звучал ровно. Холодно. Как обычно. Но где-то глубоко внутри — в том самом месте, которое я так тщательно оберегал, — я знал, что это ложь. И, кажется, они тоже это знали. Потому что переглянулись снова — и улыбнулись. Повисла пауза — не неловкая, а задумчивая. Юджи сидел на краю моей кровати и смотрел куда-то в угол комнаты, но взгляд его был отсутствующим. Я видел, как в нём что-то происходит. Какая-то внутренняя работа. Он словно перебирал воспоминания — те, что остались после турнира, после боёв, после всего, что мы прошли. Его лицо, обычно такое открытое и жизнерадостное, сейчас было серьёзным. Слишком серьёзным для него. Я смотрел на него и думал. «Он стал сильнее». Не просто физически — хотя это тоже было правдой. Его удары стали точнее. Его движения — быстрее. Его контроль над проклятой энергией — тоньше. Он рос не по дням, а по часам, как будто сама судьба подгоняла его в спину. Но дело было не только в теле. Дело было в нём самом. В том, как он держался. В том, как он смотрел на мир. В той тихой, непоколебимой уверенности, которая появилась в его глазах после всего, что мы пережили вместе. «Он стал намного сильнее, — подумал я, и эта мысль была горькой и тёплой одновременно. — Даже больше, чем я мог представить. Когда мы только встретились, он был просто парнем, который съел палец Сукуны и не знал, что делать со своей силой. А теперь... теперь он — воин. Настоящий. Он сражается так, будто всегда это умел». — Юджи, — произнёс я, и мой голос прозвучал тише, чем я ожидал. Он поднял голову и посмотрел на меня — розовые волосы растрёпаны, на щеке свежий синяк, но в глазах — тот самый тёплый свет, который никогда не гаснет. — А? Что такое, Фушигуро? Я покачал головой. — Ничего. Просто... ты стал сильнее. Намного. Я это заметил. Он улыбнулся — широко, искренне, той самой улыбкой, которая всегда меня раздражала и одновременно... нет, не раздражала. Что-то другое. — Спасибо, — сказал он просто. — Но мне ещё далеко до тебя. Ты же у нас гений, Фушигуро. А я так... просто стараюсь не отставать. Я хотел ответить что-то — что он неправ, что он давно уже не «просто старается», что он стал тем, на кого можно положиться в бою и в жизни, — но не успел. Потому что в этот момент пространство рядом с кроватью, буквально в полуметре от Юджи, пошло рябью. Воздух сгустился, исказился, и из этой ряби, как из портала, шагнула огромная фигура. Тодо. Он появился из ниоткуда — массивный, как скала, заполнивший собой половину комнаты. Его мускулы бугрились даже в расслабленном состоянии, а на лице играла та самая широкая, полная обожания улыбка, которую он приберегал только для одного человека. — Да! — прогремел он, и его голос эхом отразился от стен. — Это мой брат! Он смотрел на Юджи. Только на Юджи. Как будто ни меня, ни Нобары, ни всей остальной вселенной не существовало. Его глаза сияли тем особым светом, который появлялся у него только при виде Итадори — светом абсолютной, непоколебимой, почти религиозной братской любви. — Мой драгоценный брат Юджи! — продолжил он, делая шаг к кровати и разводя руки в стороны, будто хотел заключить его в объятия. — Он вроде классный, да? Вы это заметили? Заметили, какой он классный? Ну конечно, заметили. Потому что это Юджи. Мой Юджи. Мой брат. Лучший из всех, кто когда-либо ходил по этой земле. Посмотрите на него! Посмотрите на эту мощь! На эту грацию! На эту невероятную, сногсшибательную, абсолютно великолепную... — Тодо! — перебил Юджи, вскакивая с кровати. Его лицо было смесью радости и смущения. — Ты чего здесь? Откуда ты вообще взялся? Тодо остановился и скрестил руки на груди. Его улыбка стала чуть менее широкой, но не менее тёплой. — Я пришёл к своему брату, — ответил он так, будто это было самой очевидной вещью в мире. — Мы должны тренироваться. Турнир окончен, но наша битва только начинается. Ты и я — вместе. Как и должно быть. Нобара, стоявшая у стены, медленно перевела взгляд с Тодо на Юджи, потом на меня. Её лицо выражало крайнюю степень недоумения. — Я чего-то не понимаю, — сказала она медленно. — Когда вы успели стать братьями? Вы же друг друга только на турнире встретили. И вообще — Тодо из Киото. А ты из Токио. Вы враги вообще-то. Или как? Тодо перевёл на неё взгляд — на секунду, всего на одну короткую секунду, — и его лицо стало серьёзным. — Кровные узы, — произнёс он веско, — не имеют ничего общего с географией. Или с турнирами. Или с враждой. Братство — это то, что рождается в сердце. В тот момент, когда я встретил Юджи, я понял: вот он. Мой брат. Тот, кого я искал всю жизнь. Тот, с кем я пойду до конца. Он снова посмотрел на Юджи, и его глаза засияли. — Да, Юджи? Ты же чувствуешь это? Юджи вздохнул — но это был не раздражённый вздох. Скорее, обречённо-тёплый. — Чувствую, Тодо. Конечно, чувствую. Тодо кивнул с глубоким удовлетворением, а потом перевёл взгляд на меня. Его глаза — маленькие, прищуренные — изучали меня несколько секунд. А потом он хмыкнул. — Фушигуро, — произнёс он. — Ты сражался хорошо. Я видел. Твоя техника впечатляет. Но тебе не хватает страсти. Огня. Ты слишком холодный. Слишком расчётливый. Ты должен научиться чувствовать битву. Чувствовать своего противника. Чувствовать своего брата. — Я не твой брат, — отрезал я. — Верно, — согласился Тодо без тени обиды. — Ты не мой брат. Ты — брат моего брата. И этого достаточно. Он снова повернулся к Юджи и положил свою огромную ладонь ему на плечо — так, что Юджи чуть присел под её тяжестью. — Завтра, — сказал он. — Тренировка. На рассвете. Я покажу тебе новый приём. Ты будешь готов? Юджи открыл рот, чтобы ответить, но Тодо не дал ему такой возможности. Его глаза вспыхнули тем самым безумным, фанатичным огнём, который не предвещал ничего хорошего, и он вдруг рванулся вперёд, пытаясь заключить Юджи в свои медвежьи объятия. — Брат! — взревел он. — Дай я обниму тебя! Мы должны отпраздновать наше воссоединение! Настоящие мужчины выражают чувства через физический контакт! Глаза Юджи расширились до размеров блюдец. Он видел, как эти ручищи — каждая размером с его голову — тянутся к нему, и инстинкт самосохранения сработал быстрее, чем разум. — Нет-нет-нет, Тодо, стой! — закричал он, уворачиваясь от захвата с ловкостью, которой позавидовал бы любой маг. — Мы уже обнимались! Сегодня! Три раза! Хватит! Он рванул к двери, распахнул её с такой силой, что она ударилась о стену, и вылетел в коридор. Его крик эхом разнёсся по всему жилому крылу: — ТОДО, БЛИН, СЕРЬЁЗНО, ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ! У НАС БЫЛА ВСЕГО ОДНА ТРЕНИРОВКА! ОДНА! Но Тодо уже нёсся за ним — огромный, неумолимый, как локомотив, — и его лицо сияло от счастья. — Именно поэтому наша связь так крепка! — проорал он в ответ. — Одной тренировки достаточно, чтобы понять: мы созданы друг для друга! Мы — братья! Остановись и прими мою любовь! Юджи вылетел на школьный двор, даже не удосужившись надеть обувь. Его босые ноги зашлёпали по прохладной вечерней траве, а руки отчаянно молотили воздух. Он петлял между деревьями, перепрыгивал через скамейки, уворачивался за угол здания — но Тодо не отставал ни на шаг. Он преследовал его с той же целеустремлённостью, с какой сражался на турнире. Только теперь его оружием были не кулаки, а объятия. — СТОЙ, БРАТ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ УБЕГАТЬ ОТ СВОЕЙ СУДЬБЫ! ТВОЯ СУДЬБА — ЭТО Я! ТВОЙ БРАТ! ТОДО АОЙ! — Я НЕ ХОЧУ ТАКУЮ СУДЬБУ! — заорал Юджи в ответ, перепрыгивая через клумбу с цветами. — Я ХОЧУ ОБЫЧНУЮ ЖИЗНЬ! БЕЗ БЕЗУМНЫХ БРАТЬЕВ! — ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ВЫБИРАТЬ! БРАТСТВО — ЭТО ДАР! ПРИМИ ЕГО! Их крики разносились по всей территории школы, вспугивая птиц с деревьев и заставляя случайных прохожих — а точнее, пару младших учеников, которые как раз шли в столовую, — замирать с открытыми ртами. Никто не решался вмешиваться. Мы с Нобарой остались стоять у двери. Я смотрел на эту картину — на здоровенного мужика, который с криками «БРАТ!» гонялся за розоволосым парнем по всему двору, — и чувствовал странную смесь эмоций. Где-то глубоко внутри мне хотелось провалиться сквозь землю. Но где-то ещё глубже — мне было всё равно. Это было настолько абсурдно, настолько нелепо, настолько... по-юдживски, что я даже не удивился. Нобара стояла рядом со мной, скрестив руки на груди и наблюдая за происходящим с выражением лица, которое я мог бы описать только как «крайняя степень недоумения, граничащая с принятием». Юджи в этот момент попытался спрятаться за деревом, но Тодо просто вырвал это дерево с корнем и отбросил в сторону. Юджи взвизгнул и рванул дальше. — Я вообще не понимаю, что происходит, — произнесла Нобара медленно, не отрывая взгляда от этой сцены. Её голос был спокойным, но в нём слышалось что-то такое... смиренное. Как будто она уже прошла все стадии принятия и теперь просто наблюдала за хаосом со стороны. Я пожал плечами. — Видимо, это не наше дело. Нобара кивнула — медленно, задумчиво, — а потом повернулась ко мне. В её глазах мелькнул опасный огонёк — тот самый, который всегда появлялся, когда она собиралась сказать что-то, от чего мне хотелось провалиться под землю. — Кстати, о делах, — произнесла она. — Ты так и не ответил. Что там было в лесу? С Асаей? Я стиснул зубы. Она не отстанет. Никогда не отстаёт. — Ничего не было, — отрезал я. — Угу, — сказала она. — Конечно. Ничего. Именно поэтому ты сейчас смотришь в окно, так и ждёшь что она зайдёт! Я не ответил. Потому что — и она это знала — так оно и было. А за окном Юджи продолжал удирать от Тодо. Его крики — «СПАСИТЕ! КТО-НИБУДЬ! ВЫЗОВИТЕ ГОДЖО!» — становились всё тише, пока он скрывался за поворотом. Тодо нёсся за ним, не отставая ни на шаг, и его рёв — «НИКТО НЕ СПАСЁТ ТЕБЯ, БРАТ! ТОЛЬКО Я! ТВОЙ БРАТ!» — эхом разносился по вечернему небу. Двое идиотов. Один — слишком любящий, другой — слишком любимый. И где-то в глубине души я знал: именно это делает их сильнее. Эту связь. Это доверие. Эту дурацкую, абсурдную, невозможную дружбу, которая превращает чужаков в братьев, а врагов — в семью. ******************************************* Я сидел на скамейке в раздевалке и зашнуровывал кроссовки. Новые, ещё не разношенные, они пахли резиной и фабричным клеем — запах был резким, химическим, совсем не похожим на тот, что остался на моей старой обуви после леса. Там пахло землёй, хвоей, гарью. И её волосами. Я тряхнул головой, отгоняя непрошеную мысль. Пальцы двигались машинально — крючок, петля, затянуть, — но внутри всё было натянуто, как струна, которую вот-вот порвут. Турнир не отменили. Эта мысль до сих пор не укладывалась в голове. После всего, что случилось, — после нападения Ханами, после того, как Махито проник на территорию школы, после того, как Сукуна едва не вырвался, — старейшины просто пожали плечами и сказали: «Продолжайте». Им было всё равно. Им всегда было всё равно. Лишь бы турнир закончился чьей-нибудь победой. Лишь бы отчитаться. Лишь бы поставить галочку. Люди для них — просто пешки на доске. Студенты — расходный материал. Мы все — строчки в отчёте. Я дёрнул шнурок сильнее, чем нужно. Петля затянулась туго, почти до боли. Хорошо. Боль отрезвляла. Помогала не думать о том, что она до сих пор не вышла из лазарета. Не думать о том, как она выглядела, когда я видел её в последний раз — бледная, осунувшаяся, с алыми всполохами, угасающими в глазах. Не думать о том, что я... Шнурок снова поддался. Я затянул его ещё раз. Ещё туже. — О, ты уже на ногах! Дверь раздевалки распахнулась с таким грохотом, будто в неё вломился отряд спецназа. На пороге возник Годжо — в своей неизменной расслабленной позе, с неизменной улыбкой, которая могла бы осветить целый город, если бы он захотел. В руке он вертел софтбольный мяч — тот самый, с красными швами, — подбрасывал и ловил, подбрасывал и ловил. Его пальцы двигались с небрежной лёгкостью фокусника, который давно перестал удивляться собственным трюкам. — А я думал, ты ещё дрыхнешь, — продолжил он, проходя внутрь так, будто эта раздевалка принадлежала лично ему. — Ну, знаешь, после всего этого... — он неопределённо помахал мячом в воздухе, очерчивая круг, который, видимо, должен был символизировать весь тот хаос, что мы пережили, — ...безумия. После битвы с Ханами. После того, как ты чуть не стал цветочной клумбой. После того, как Сукуна... — он осёкся на полуслове, но тут же вернул улыбку на место. — Ну, ты понял. А ты уже форму надеваешь. Молодец. Даже быстрее, чем я ожидал. Ты вообще спал? — Нам нужно быть готовыми, — ответил я, не оборачиваясь. — Если турнир продолжают, значит, мы играем. — Ага, — протянул Годжо и плюхнулся на скамейку напротив меня с такой грацией, будто это был королевский трон. — Турнир. Конечно. Старейшины, знаешь ли, те ещё ребята. Им плевать, что у нас тут чуть не случился конец света. Им плевать, что половина студентов едва на ногах стоит. Им плевать, что кое-кто... — он осёкся, но лишь на мгновение, и я заметил, как его пальцы чуть сильнее сжали мяч, — ...кое-кто ещё не вернулся. Главное — чтобы турнир закончился чьей-нибудь победой. Чтобы можно было записать результат в отчёт и забыть до следующего года. Как будто ничего не случилось. Как будто мы тут не спасали мир. Я стиснул зубы и потянулся за софтбольной перчаткой. Старая кожа скрипнула под пальцами — звук был сухим, знакомым, почти успокаивающим. Я провёл большим пальцем по потёртости на внутренней стороне. Перчатка помнила десятки тренировок. Помнила удары мяча, которые я принимал. Помнила всё. В отличие от меня, она не пыталась ничего забыть. — Это не наше дело, — сказал я. — Наше дело — играть. И победить. — Ну да, ну да, — Годжо подбросил мяч особенно высоко. Тот взлетел почти до потолка, на мгновение замер в воздухе, словно раздумывая, не остаться ли там навсегда, а потом описал дугу и вернулся обратно в его ладонь с мягким хлопком. — Кстати, о делах. Ты, наверное, думаешь о Хомуре, да? Мои пальцы замерли в миллиметре от перчатки. Всего на долю секунды. Но он заметил. Он всегда всё замечал, даже сквозь свою дурацкую повязку, которая, казалось, должна была скрывать от него мир. Но он видел больше, чем кто-либо другой. Видел то, что я прятал даже от себя. — С чего вы взяли? — мой голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Так ровно, что это само по себе было ответом. Годжо усмехнулся — широко, открыто, по-годжовски. — Да брось, Фушигуро. Не будь такой занудой. Думаешь, я не знаю, что ты переживаешь? У тебя на лице всё написано. Вот здесь, — он ткнул пальцем в воздух где-то в районе моего лба, не касаясь, но я почти почувствовал это прикосновение, — и вот здесь, — палец переместился чуть ниже, к переносице. — И вот здесь, — теперь он указал на мои сжатые челюсти. — Ты хмуришься так, будто завтра конец света. Хотя, учитывая наши будни, конец света — это просто вторник. У нас тут, знаешь ли, каждый день — апокалипсис. А ты всё равно хмуришься. Привыкнуть уже пора. Я раздражённо выдохнул и натянул перчатку. Кожа обхватила ладонь туго, как вторая кожа. Я сжал кулак, проверяя посадку. Идеально. Как всегда. — Мне до неё дела нет, — произнёс я. Слова были холодными. Чёткими. Как ледяные кристаллы, которые я выкладывал одно за другим. — Она сама ввязалась. Сама пошла. Я её не просил. Пусть разбирается со своими проблемами. У меня своих хватает. — Угу, — протянул Годжо. — Конечно. Именно поэтому ты сейчас завязываешь шнурки уже в пятый раз. И да, они уже завязаны. Минуты четыре как. Я считал. У меня, знаешь ли, отличное чувство времени. И отличное чувство юмора. А у тебя — отличное чувство завязывания шнурков. Прямо талант. Я замер. Опустил взгляд на кроссовки. Шнурки были завязаны. Аккуратно. Крепко. Идеальными двойными узлами, которые я сам не помнил, как сделал. И я продолжал теребить их, как идиот. Я отдёрнул руку, чувствуя, как к щекам приливает жар — горячий, предательский, неконтролируемый. Годжо хмыкнул. Он откинулся на спинку скамейки и закинул ногу на ногу, принимая позу философа, который сейчас изречёт великую мудрость. — Знаешь, что я думаю? — он покрутил мяч в пальцах, и красные швы замелькали, как пульс на мониторе. — Ты переживаешь. И это нормально. Это по-человечески. Она — часть команды. Вы вместе сражались. Она тащила тебя на себе через лес, когда ты был с этим ростком в груди. Ты думаешь о ней. Это не слабость. Это... ну, как бы сказать... — он задумался на секунду, а потом его улыбка стала шире, — ...это по-фушигуровски. Ты всё отрицаешь, но мы-то знаем. Мы-то видим. Я молчал. Челюсть сжалась так, что зубы заскрипели. Каждый мускул на моём лице был напряжён, и я знал, что он это видит. Знал, что он читает меня, как открытую книгу. И от этого хотелось провалиться сквозь землю. Или ударить его. Или и то, и другое одновременно. Годжо вздохнул — на этот раз без театральности, по-настоящему, — и поднялся со скамейки. Мяч в его руке замер. — С ней всё будет хорошо, — сказал он, и его голос стал чуть мягче. Без обычных шуток. Без насмешек. Без этого вечного «я-знаю-больше-чем-ты». — Ей просто нужно время. Побыть одной. Прийти в себя. Слишком много всего случилось. Слишком быстро. Она сильная. Ты же знаешь. Сильнее, чем кажется. Сильнее, чем она сама думает. Она справится. И скоро вернётся. Я уверен. Он направился к двери. Его шаги были лёгкими, почти бесшумными — он всегда двигался так, будто не касался земли. У самого выхода он остановился и обернулся через плечо. Его улыбка вернулась — но теперь в ней было что-то тёплое. Почти отеческое. — Так что не вешай нос, Фушигуро, — он подбросил мяч и поймал его за спиной, не глядя. — Ты и так хмурый, как грозовая туча. Если будешь продолжать в том же духе, у тебя к тридцати годам будет такое выражение лица, что дети на улице будут разбегаться. А девочки — особенно одна конкретная девочка, которая, скажем так, небезразлична к тебе, — не любят, когда парни хмурятся. Им, знаешь ли, нравится, когда им улыбаются. Это такая древняя магия. Улыбка. Попробуй как-нибудь. Вдруг понравится? Он уже взялся за ручку двери, когда я услышал собственный голос: — А что, если она не вернётся? Слова вырвались сами. Раньше, чем я успел их остановить. Раньше, чем успел напомнить себе, что это не моё дело. Что мне всё равно. Что я не должен спрашивать. Годжо замер. Мяч в его руке остановился на полпути. Он не обернулся, но я видел, как чуть напряглись его плечи — едва заметно, на долю секунды. А потом он медленно повернул голову и посмотрел на меня через плечо. Его глаз — тот самый, что был виден сквозь приспущенную повязку, — смотрел на меня без насмешки. Без шуток. — Вернётся, — сказал он. — Я знаю. Я в неё верю. И ты тоже веришь. Просто боишься себе в этом признаться. Потому что признаться — значит сделать себя уязвимым. А ты, Фушигуро, ненавидишь быть уязвимым. Я тебя понимаю. Правда. Но иногда... — он сделал паузу, и его голос стал совсем тихим, — ...иногда стоит рискнуть. Иногда стоит признаться — хотя бы себе. Особенно когда на кону кто-то, кто тебе небезразличен. Он замолчал. А потом его улыбка вернулась — широкая, яркая, невыносимая. — Ну всё, хватит с тебя мудрых советов. А то ты сейчас растаешь, и мне придётся собирать тебя с пола. Давай, собирайся. Софтбол сам себя не выиграет. И, Фушигуро? Я поднял глаза. — Когда будешь бить по мячу, представь, что это лицо того, кто тебя бесит. Ну, или лицо того, кто заставил тебя волноваться. Говорят, помогает. Проверено. Он подмигнул, открыл дверь и вышел, оставив после себя только эхо шагов и лёгкий запах дорогого одеколона. Я остался сидеть на скамейке. Перчатка всё ещё была на руке — холодная, чужая. За окном слышались голоса: Юджи кричал что-то про подачу, Нобара смеялась, Тодо, кажется, снова звал кого-то братом. Солнце заливало поле золотом, и его лучи падали на пол раздевалки длинными, тёплыми полосами. «Она сильная. Она справится. Она вернётся». Я сжал кулак в перчатке и разжал. Сжал и разжал. А потом медленно стянул её с руки и посмотрел на свою ладонь. Пальцы всё ещё дрожали — едва заметно, но дрожали. От напряжения. От невысказанных слов. От того, что я не мог перестать думать о ней, как бы ни старался. «Иногда стоит рискнуть. Иногда стоит признаться — хотя бы себе». Я стиснул зубы и надел перчатку снова. А потом встал и вышел на поле — туда, где солнце заливало траву золотом, а ветер пах скошенной зеленью и летом. Юджи махал мне битой, его розовые волосы сияли на солнце, как маяк. Нобара поправляла наколенники. Годжо стоял на противоположном конце поля и подбрасывал мяч с таким видом, будто весь мир был одной большой игрой, а он — её бессменным ведущим. — Ну что, Фушигуро, — крикнул он, и его голос эхом разнёсся над полем. — Готов? Или всё ещё думаешь о том, как бы посильнее ударить по мячу? Я встал на позицию и поднял перчатку. Мяч уже летел в мою сторону — быстрый, резкий, как молния. Я поймал его с глухим хлопком, который отозвался в ладони приятной, знакомой болью. — Готов, — ответил я. Ко всему. К игре. К тому, что будет после неё. И к тому, что я, возможно, когда-нибудь смогу признаться — хотя бы себе. ******************************************** Солнце стояло высоко — яркое, почти белое, заливающее поле светом так, что трава казалась светящейся изнутри. День для софтбола выдался идеальный: ни облачка на небе, лёгкий ветерок гулял по полю, принося запах скошенной травы и разогретой земли. Где-то на трибунах перекрикивались студенты, а по краю поля расхаживал Годжо Сатору с неизменной улыбкой, изображая из себя судью, тренера и группу поддержки в одном лице. Его белые волосы сияли на солнце так, что на них было больно смотреть, а чёрная повязка, скрывающая глаза, придавала ему вид человека, который знает что-то, чего не знает никто. — Ну что, дамы и господа, великие маги и не очень! — его голос разнёсся над полем, усиленный какой-то хитрой техникой. — Сегодня мы станем свидетелями эпической битвы! Нет, не битвы с проклятиями — это было вчера. Сегодня — софтбол! Команда Токио против команды Киото! Ставки высоки, напряжение зашкаливает, а у меня тут свисток, и я не боюсь им пользоваться! — Это просто товарищеский матч, — заметила Маки с трибуны. — Маки, ты разбиваешь мне сердце! — Годжо театрально схватился за грудь. — Для меня софтбол — это всегда эпическая битва! Итак, команды, занять позиции! Команда Киото выстроилась на поле с той особой, высокомерной грацией, которая всегда их отличала. Май Зенин стояла на второй базе, поигрывая битой, и на её губах блуждала та самая ядовитая ухмылка, которая могла вывести из себя даже святого. Её короткие зелёные волосы были собраны в аккуратный хвост, а движения — плавные, кошачьи, полные скрытой угрозы. Рядом с ней Камо поправлял перчатку — его лицо было бесстрастным, как маска, а глаза холодно сканировали поле, просчитывая каждую возможную траекторию. Момо парила на метле над дальней частью аутфилда, и ветер трепал её светлые волосы. Мива стояла на первой базе, нервно переминаясь с ноги на ногу и бросая быстрые, неуверенные взгляды на своих товарищей. И где-то в дальней части поля, громоздкий и неповоротливый, возвышался Мехамару — огромная металлическая марионетка, которая скрипела при каждом движении. Наша команда была... другой. Юджи на питчерской горке сиял так, будто внутри него горела собственная звезда. Его розовые волосы торчали во все стороны, а глаза горели тем особым, заразительным энтузиазмом, который мог поднять настроение даже в самый тёмный день. Нобара заняла третью базу — её поза была расслабленной, но глаза внимательно следили за каждым движением соперников. Маки стояла на первой базе вместо меня — точнее, вместо того, кто должен был там стоять, — и держалась с той спокойной, непоколебимой уверенностью, которая всегда её отличала. Я стоял на левом аутфилде, сжимая перчатку и пытаясь выкинуть из головы всё лишнее. Годжо подбросил мяч в воздух — тот самый, с красными швами, — поймал его и швырнул Юджи. — Начинаем! Первая подача — и помните: я всё вижу! Юджи поймал мяч, перевернул его в пальцах, примеряясь. Его лицо на мгновение стало серьёзным — той особенной, сосредоточенной серьёзностью, которая появлялась у него только в бою и, как ни странно, в софтболе. Он размахнулся — широко, с оттягом, вкладывая в движение всё тело, — и мяч полетел. Звук был — как выстрел. Воздух рассекался с тихим, пронзительным свистом, и я на мгновение потерял мяч из виду, потому что он двигался быстрее, чем мой взгляд. Он пролетел над полем, как белая молния, и с глухим хлопком врезался в перчатку Нобары. Та даже пошатнулась от силы удара, но устояла. — Страйк! — заорал Годжо. — Один-ноль! Итадори, ты сегодня в ударе! Или это я так вдохновляю? — И то, и другое! — крикнул Юджи со смехом и поймал ответный мяч. Май, стоявшая на второй базе, фыркнула. — Один страйк — ещё не победа, — процедила она. — Посмотрим, как вы запоёте, когда мы начнём бить по-настоящему. — Ой, да ладно тебе, — отозвалась Нобара, поправляя перчатку. — Ты всегда такая язвительная или только по праздникам? — Я такая всегда, когда вижу бездарностей. — Девочки, девочки, — вмешался Годжо, разводя руками, — давайте оставим личные счёты для личного времени. А сейчас — игра! Следующая подача. Юджи снова размахнулся — и снова молниеносный бросок. На этот раз бита Май встретила мяч с громким, звонким треском. Мяч улетел высоко в небо, очерчивая идеальную дугу, и понёсся в мою сторону. Я побежал. Ноги сами несли меня по траве, глаза были прикованы к белой точке в небе, и мир сузился до этого мяча. Ветер в ушах. Трава под ногами. Сердце стучит где-то в горле. Прыжок — и мяч с глухим хлопком влетает в перчатку. Приземление на одно колено. — Аут! — голос Годжо. — Фушигуро ловит мяч! Классика! Вы видели этот прыжок? Десять баллов из десяти! Я поднялся с травы, бросил мяч обратно на питчерскую горку. Перчатка привычно скрипнула. Юджи поймал его и показал мне большой палец. Я кивнул в ответ. Игра продолжалась. Подача за подачей. Удар за ударом. Мяч летал над полем, как белая комета, и каждый раз, когда он приближался ко мне, тело реагировало на автомате — бежать, прыгать, ловить. Я делал это снова и снова, и с каждым разом это получалось всё лучше. Но мысли — мысли были не здесь. «Где она сейчас? Почему Годжо ничего толком не говорит? Ей нужно время... нужно побыть одной... нужно прийти в себя. Что это вообще значит? Что с ней случилось такого, что она не может восстановиться здесь, с нами? Почему она ушла куда-то, не сказав ни слова? Почему она всегда всё делает одна?» Я тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли, и встал в стойку. Новая подача. Юджи размахнулся — и мяч полетел. На этот раз Камо принял его на биту с холодной, расчётливой точностью. Удар — и мяч понёсся низко над землёй, срезая траву. Нобара метнулась вправо, выставила перчатку, но мяч чиркнул по самому краю и улетел дальше, за её спину. Она выругалась сквозь зубы и бросилась догонять, но было поздно. — Хит! — объявил Годжо. — Очко Киото! Май издала короткий, торжествующий смешок. Нобара, тяжело дыша, подобрала мяч и швырнула его обратно с такой силой, что Юджи едва поймал. — Ничего, — сказала она, отряхивая колени. — Следующий будет наш. «Асая бы поймала». Мысль пронеслась в голове прежде, чем я успел её остановить. «У неё реакция лучше. Она читала траекторию как-то иначе. Как будто видела будущее. Или как будто ей было всё равно, насколько это опасно. Она бросалась под любой мяч, под любой удар, под любую атаку — только бы защитить. Только бы успеть. Она всегда...» — Фушигуро! — голос Маки выдернул меня из раздумий. — Слева! Я моргнул — и увидел, как мяч летит в мою сторону. Камо снова ударил, на этот раз сильно, с замахом от плеча, вкладывая в удар всю свою холодную ярость. Я метнулся влево, чувствуя, как мышцы натягиваются до предела. Подкат. Перчатка выброшена вперёд — и мяч с глухим хлопком влетает в неё, отдаваясь вибрацией во всей руке. Я перекатился через плечо и вскочил на ноги, уже готовый бросать. — Аут! — снова крикнул Годжо. — Фушигуро, ты сегодня в ударе! Два аута подряд! Может, тебя что-то вдохновляет? Или кто-то? А? Не хочешь поделиться? — Ничего меня не вдохновляет, — ответил я, бросая мяч. — Просто играю. — Угу, — протянул Годжо, — «просто играю». С таким лицом, будто решаешь судьбу мира. Ладно, дело твоё. Я сжал челюсти и встал на позицию. Но мысли снова поползли в запретную сторону. «Она тащила меня на себе через весь лес. С этим ростком в груди. С этой штукой, которая пожирала меня изнутри. Я был беспомощен, как ребёнок, а она не бросила. Могла ведь. Должна была. Но не бросила. А теперь я стою здесь и играю в софтбол, как будто ничего не случилось. Как будто она не исчезла. Как будто я не думаю о ней каждую секунду. Почему я не могу перестать думать о ней? Почему она застряла в моей голове, как... как...» — Фушигуро! — снова голос Маки, на этот раз резче. — Мяч! Я поднял глаза — и увидел, как белый шар с красными швами летит прямо в меня. Я слишком поздно среагировал. Мяч ударился о край перчатки и отскочил в сторону, на траву. Я бросился за ним, подобрал и метнул обратно, но момент был упущен. — Ошибка! — объявил Годжо. — Фушигуро пропускает мяч! Невероятно! Это конец света? Или просто задумался о чём-то важном? — Соберись! — крикнула Нобара с третьей базы. — Ты что там, спишь?! Я стиснул зубы и встал в стойку. «Соберись. Соберись. Она вернётся. Она всегда возвращается. Просто играй. Просто делай свою работу». Следующий мяч я поймал — чисто, красиво, с прыжка, — и бросил обратно с такой силой, что Юджи присвистнул. Нобара одобрительно кивнула. Годжо что-то прокомментировал, но я не слушал. Я играл. Игра набирала обороты. Подача за подачей. Удар за ударом. Счёт рос. Киото наступали жёстко, без компромиссов. Май била с холодной, расчётливой злостью — каждый её удар был пропитан ядом, как и всё, что она делала. Камо подавал точно, выверенно, математически — его мячи летели по идеальным траекториям, и предугадать их было почти невозможно. Даже Мива, обычно робкая и неуверенная, сделала пару отличных бросков, которые застали врасплох нашу защиту. Момо координировала их с воздуха — она парила на метле над полем и выкрикивала указания, которые её команда выполняла с чёткостью часового механизма. Но мы держались. Юджи подавал с такой силой, что его мячи было почти невозможно отбить. Нобара ловила всё, что летело в её сторону, и огрызалась на каждую колкость Май. Маки на первой базе была как скала — ни один мяч не проходил мимо неё. И Тодо на трибуне орал так, что, казалось, само поле вибрировало от его голоса. — Брат! — кричал он, когда Юджи делал особенно удачную подачу. — Это было великолепно! Ты превзошёл самого себя! Ты лучший питчер в истории софтбола! Нет — в истории человечества! Нет — в истории Вселенной! — Тодо, это просто игра! — отозвался Юджи, но его уши покраснели от удовольствия. — Для меня это не просто игра! Это битва, в которой раскрывается истинная душа воина! И твоя душа, брат, сияет ярче солнца! Панда на соседнем сиденье закатил глаза, но флажком махать не перестал. Инумаки поднял табличку с надписью «Копченный лосось» — видимо, это должно было означать одобрение. Маки сохраняла невозмутимость, но уголок её губ чуть дёрнулся. Я стоял на аутфилде и пытался сосредоточиться. Мяч. Бита. Подача. Только это. Только игра. Никаких мыслей. Никаких воспоминаний. Никаких... И вдруг — вспышка. Это произошло неожиданно. Просто одна мысль зацепилась за другую, и перед глазами возникло: лес, ночь, запах гари и крови. Её лицо надо мной — бледное, израненное, но невероятно живое. Её руки на моих щеках — тёплые, дрожащие. Её глаза — янтарно-розовые, полные страха и решимости одновременно. Её губы на моих. Её поцелуй. Я замер посреди поля. Прямо во время игры. Ноги приросли к земле, руки опустились, и мир вокруг исчез. Был только тот момент — тот самый, который я гнал от себя все эти дни, пытался забыть, пытался убедить себя, что это ничего не значило, что это была просто необходимость, просто экстренная мера... Её губы — разбитые, искусанные, но невероятно тёплые. Её дыхание — горячее, рваное, смешанное с моим. Её пальцы, сжимающие мои щёки с такой силой, будто она боялась, что я исчезну. И тепло — то самое тепло, которое текло от неё ко мне, прогоняя холод и боль, останавливая росток. «Она поцеловала меня. Не потому что хотела. Потому что это был единственный способ спасти мне жизнь. Потому что её огонь мог сжечь проклятие изнутри, и она передала его через поцелуй. Это не было... это не было по-настоящему. Это была просто необходимость. Она бы сделала это для любого из команды. Для Юджи. Для Нобары. Для кого угодно. Это ничего не значит. Совсем ничего». Но пальцы сами сжались в кулак. И губы всё ещё помнили её вкус. — ФУШИГУРО! Голос Юджи разрезал воздух, как сирена. Я моргнул — и увидел, как мяч летит прямо в меня. Слишком поздно. Я не успевал ни поймать, ни увернуться. Мяч врезался мне в плечо — глухой, тяжёлый удар, от которого я пошатнулся, — и отлетел в сторону. Боль пронзила руку до самого локтя, но я почти не заметил её. Потому что стыд был сильнее. Стыд и злость на самого себя. — Какого хрена, Фушигуро?! — Юджи уже бежал ко мне через всё поле, размахивая руками. Его лицо было красным — то ли от бега, то ли от возмущения. — Ты о чём там вообще думаешь?! То ловишь, то пропускаешь! Сначала как робот, потом как овощ! Что с тобой?! — Ничего, — ответил я и поднял мяч с земли. — Ничего?! — Нобара уже была тут как тут, уперев руки в бока. Её глаза метали молнии. — Ты чуть не пропустил решающий мяч! Если бы он попал тебе в голову, а не в плечо, мы бы тут скорую вызывали! Ты вообще в игре или где? — Я в игре, — процедил я, потирая ушибленное плечо. Мышца уже начинала ныть, и я знал, что завтра там будет здоровенный синяк. — Ага, вижу, как ты в игре, — фыркнула Нобара. — Стоишь столбом и смотришь в никуда. О чём задумался? О ком задумался? Уж не о Хомуре ли? Я стиснул зубы. Имя повисло в воздухе, как набат. — Мне всё равно на неё, — сказал я. Слова были холодными, чёткими, отработанными. Как я репетировал их сотни раз в своей голове. — Ты это знаешь. Она сама ушла. Ей нужно время. Мне — нет. Я здесь, чтобы играть. И только. Нобара посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Я видел, как в её глазах мелькнуло что-то — не насмешка, не злость, а скорее усталая, понимающая грусть. Так смотрят на человека, который продолжает врать самому себе, и ты это знаешь, но не можешь ничего сделать. — Ну-ну, — сказала она тихо. — «Всё равно». Конечно. Так всё равно, что ты сейчас мяч пропустил, потому что витал мыслями неизвестно где. Так всё равно, что ты хмуришься весь день, как грозовая туча. Так всё равно, что у тебя глаза такие, будто ты не спал всю ночь и всю предыдущую. — Она помолчала и добавила уже мягче, без обычной резкости: — Я всё понимаю, Фушигуро. Правда. Думаешь, я не переживаю? Думаешь, Юджи не переживает? Мы все ждём, когда она вернётся. Но пока её нет — играй. Я ничего не ответил. Просто бросил мяч обратно и встал на позицию. — Мне всё равно, — повторил я, но на этот раз слова прозвучали тише. Неубедительнее. Как будто я сам в них не верил. Как будто я сам устал от этой лжи. Нобара хмыкнула, разворачиваясь и направляясь обратно на свою базу. — Ну, наверное, так и есть, — сказала она через плечо, и в её голосе была та особая, нобаровская интонация — смесь иронии и тепла. — «Всё равно». Конечно. Хотя кто его знает. Кто его знает... Она бросила на меня последний взгляд — быстрый, острый, как лезвие, — и отвернулась. Я остался стоять на поле. Плечо ныло, перчатка скрипела, солнце жгло затылок. Пот стекал по виску, и я смахнул его тыльной стороной ладони. Вокруг кипела игра — Юджи готовился к новой подаче, Камо переминался на базе, Май выкрикивала что-то язвительное, Годжо комментировал, Тодо орал про братство. Жизнь продолжалась. Я встал в стойку и приготовился к следующему броску. Мяч уже летел — белая точка в синем небе, очерчивающая идеальную дугу. Я побежал. Ветер в ушах. Трава под ногами. Прыжок. Мяч с глухим хлопком влетел в перчатку, отдаваясь знакомой, приятной вибрацией. — Аут! — голос Годжо. — Фушигуро возвращается в игру! Вот это я понимаю — характер! Я бросил мяч обратно и встал на позицию. Пальцы всё ещё помнили её тепло. Губы всё ещё помнили её вкус. И как бы я ни старался убедить себя, что мне всё равно, — я знал правду. Знал и ненавидел себя за неё.