Там, где мое пламя касается твоей тени

❗от лица автора❗ Пляж опустел. Белый песок, ещё хранивший дневное тепло, тянулся вдоль береговой линии, и волны накатывали на него с мерным, убаюкивающим шёпотом. Солнце почти скрылось за горизонтом, окрашивая небо в глубокие оттенки алого и фиолетового — цвета запёкшейся крови и умирающего дня. В этом угасающем свете три фигуры, расположившиеся на пляжных матрасах, казались частью какого-то сюрреалистичного спектакля — настолько неестественно спокойными они выглядели посреди творящегося вокруг хаоса. Над ними возвышалась гигантская завеса — полупрозрачный купол, отрезавший этот клочок побережья от остального мира. Здесь, в этом изолированном пространстве, тишина казалась не просто отсутствием звуков, а чем-то физически ощутимым, вязким и тяжёлым. Тишина хищников, затаившихся перед броском. Махито лежал, закинув руки за голову, и смотрел в небо. Его длинные волосы, стянутые в несколько хвостов, рассыпались по ткани, а на лице играла та самая ленивая, почти детская улыбка, которая так не вязалась с его истинной природой — природой существа, рождённого из человеческого страха. Его гетерохромные глаза — один серый, как небо перед грозой, другой голубой, как льдинка, — смотрели в темнеющую высь с выражением праздного любопытства. Ханами сидела поодаль, выпрямив спину, и её пустые глазницы были устремлены к горизонту. Её поза была неподвижной, как у статуи, и только ветер шевелил костяные ветви на её плечах. Дзёго — сгорбленный, с вулканической головой, напоминающей миниатюрный кратер, — нервно постукивал пальцами по колену. Его единственный глаз горел тусклым оранжевым светом, а из трещин в коже сочился жар — сдерживаемая ярость, готовая вырваться наружу. А перед ними, лицом к морю, стоял Гэта. Его одежда колыхалась на ветру, руки были засунуты в карманы. Он смотрел на закат с выражением, которое трудно было прочитать — не то задумчивость, не то предвкушение. В его глазах отражалось умирающее солнце, и в этом отражении было что-то древнее. Что-то, что помнило сотни таких закатов и надеялось увидеть ещё сотни. — Сатору Годжо, — произнёс он наконец, нарушая тишину. Его голос был спокойным, но в нём слышалась та особая интонация, которая появлялась, когда он говорил о чём-то по-настоящему важном. — Сильнейший маг современности. Человек, способный в одиночку переломить ход любой битвы. Пока он существует, все наши планы — не более чем детские игры. Сначала мы должны убрать его с доски. Ослепить. Связать. Заставить бессильно наблюдать. — Именно поэтому мы здесь, — Махито лениво повернул голову, даже не пытаясь скрыть зевок. — Чтобы решить эту проблему. И завеса — наш первый ход. Такой элегантный барьер, непреодолимый только для него. Он будет видеть свою школу, своих драгоценных учеников, но не сможет и пальцем пошевелить, чтобы им помочь. Это будет мучительно. Забавно. — Забавно? — проскрежетал Дзёго, и из трещины на его виске с шипением вырвалась струйка раскалённого дыма. — Ты, кажется, не понимаешь. Годжо — не проблема, над которой можно веселиться. Он — катастрофа. Стихия. Он не станет стоять и смотреть. Он будет пытаться сломать барьер. И, зная его силу, у него может получиться. — В этом-то и суть, — Гэта наконец обернулся, и на его губах заиграла лёгкая, почти незаметная усмешка. — Он будет пытаться. Изо всех сил. Он обрушит на барьер всю свою мощь, всю свою легендарную технику. И пока он будет занят попытками прорваться сквозь завесу, пока каждый его мускул, каждая частичка его проклятой энергии будут направлены на разрушение, — мы будем делать свою работу. Мы отвлечём его. Все вместе. Заставим его сосредоточиться на нас. А ты, Махито... Он сделал паузу, и их глаза встретились. — Ты должен пробраться в школу. Тихо. Незаметно. Как призрак. Как тень. Пока Годжо будет биться о барьер, как мотылёк о стекло, ты проскользнёшь внутрь. Он не должен заметить тебя. Никто не должен. Он будет уверен, что главная угроза — снаружи. Что главный бой идёт здесь. И ошибётся. Фатально ошибётся. Махито медленно сел на матрасе, скрестив ноги. Его улыбка стала шире — задумчивой, почти хищной. — Значит, я — тень, — произнёс он, растягивая слова. — Пока вы вчетвером устраиваете спектакль снаружи, я делаю то, что нужно, внутри. Это всё равно, что пытаться обокрасть дракона, пока он дышит огнём. Он будет видеть только пламя. А я в это время уже буду внутри. Это... элегантно. Мне нравится. — Пальцы Сукуны, — сказал Гэта, и слово это упало тяжело, как приговор. — Найди их. Забери. Это ключ ко всему. Ключ к абсолютному хаосу. Без них все наши планы — лишь пустая трата времени. Если представится возможность — забери и сосуд. Но пальцы в первую очередь. Ханами медленно перевела взгляд на Гэту. Её пустые глазницы, казалось, смотрели прямо сквозь него, и в воздухе разлился знакомый холод. «Тогда я могу убить их всех, — прозвучал её голос в их головах, низкий и глухой, как далёкий гул земли. — Каждого, кто окажется в этой школе. Учителей. Учеников. Всех, кто встанет на пути. Это очистит путь. Это будет эффективно». Гэта задумался. Его взгляд стал absent — он что-то просчитывал, взвешивал, оценивал риски. Ветер трепал его волосы, а он стоял неподвижно, как статуя. — Нет, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал твёрже. — Я тоже думал об этом. Прикончить каждого из этих детишек — заманчивая идея. Это ослабило бы школу, посеяло бы хаос, заставило бы Годжо страдать. Но... — его глаза сузились, — не трогай сосуд Сукуны. Пока что. Он слишком непредсказуем. Кто знает, что этот мальчишка может вытворить, если его загнать в угол. Кто знает, что может вытворить Сукуна, если почувствует угрозу. Итадори Юджи должен остаться жив. Махито тихо рассмеялся — легко, почти мелодично, но в этом смехе слышалось что-то жуткое, что-то, что напоминало о том, кем он был на самом деле. — Ты думаешь, это Сукуна контролирует его? — спросил он с насмешкой. — О, нет. Всё наоборот. Этот придурок Юджи держит Сукуну внутри себя. Своей волей. Своей глупой, благородной, совершенно идиотской волей. Как бы я ни пытался — а я пытался, поверь, — он не сдаётся. Просто так Сукуна не вырвется. Он вцепился в контроль мёртвой хваткой. Сам он его не выпустит. Он сделал паузу, и его улыбка стала более... загадочной. В его глазах блеснуло тайное знание. — Но есть другой рычаг. Другой способ. Не давить на Юджи — давить на кое-кого ещё. На того, кто связан с Сукуной иначе. Тоньше. Глубже. Опаснее. Дзёго подался вперёд. Его единственный глаз блеснул, и песок под ним зашипел от жара. — О ком ты? — проскрежетал он. — Асая Хомура, — произнёс Махито, растягивая имя, будто пробуя его на вкус. — Маленькая, дерзкая, совершенно безбашенная девчонка. С огнём внутри. С таким огнём, какого я не видел уже очень давно. Ханами медленно повернула голову к Махито. В её пустых глазницах что-то дрогнуло. «Ты говоришь о ней с таким трепетом, — прозвучал её голос. — Но я видела её. Чувствовала её пламя. Она — ничто. Обычный человек. Глупая девчонка, которая кидается в самое пекло, пытаясь защитить тех, кто ей дорог. Она слаба. Она бесполезна». — Ты видела лишь оболочку, Ханами, — Махито покачал головой, и его улыбка стала снисходительной. — Я же был внутри. Внутри Сукуны. Внутри его сознания, когда он смотрел на неё. Я видел этот взгляд. Ты не понимаешь. Там, в глубине его пустых, алых глаз, было что-то, чего нет, когда он смотрит на кого-то другого. Это не просто голод. Не просто желание убить. Это одержимость. Он оставил на ней свой след. Вложил в неё что-то. Может быть, искру своей силы. Может, метку. А может, он просто ждёт. Ждёт, когда она окажется на грани. И когда это случится... он вырвется сам. Не ради себя. Ради неё. Он перевёл взгляд на Гэту, и его голос зазвучал уверенно, как приговор. — Она — ключ к Сукуне. Если мы хотим вернуть Короля Проклятий, она нам нужна. Живая. Она — рычаг. Гэта смотрел на Махито долгим, изучающим взглядом. — С чего ты так уверен? — спросил он. — С чего ты взял, что какая-то девчонка может стать спусковым крючком для самого Сукуны? — Потому что я знаю это. Я видел их встречи. Я был там, в его мыслях, когда он касался её, когда он говорил с ней, когда смотрел, как она умирает, но не сдаётся. Есть связь, поверь мне. Глубокая. Тёмная. И пока мы её не используем, убивать её — бессмысленная трата ценного ресурса. Ханами медленно перевела взгляд с Махито на Гэту. В воздухе вокруг неё чувствовалось напряжение. «Если она встанет на пути, — прозвучал её голос. — Ты описываешь её так, будто она способна это сделать. Будто она сможет помешать нам. Но я видела её. Она — всего лишь глупая девчонка, которая бросается в бой, защищая своих друзей. Она слаба». — Именно поэтому она и опасна, — ответил Махито, и его улыбка стала чуть более зловещей. — Не своей силой. Своей глупостью. Своей готовностью жертвовать собой. Это делает её непредсказуемой. И это же делает её ценной. Сукуна видит это. Чувствует это. Он узнаёт это. И он захочет это сломать. Или присвоить. И именно поэтому она — ключ. Он перевёл взгляд на Гэту. — Я не говорю, что её нужно убить. Пока что. Сейчас она полезнее живой. Если мы сможем использовать её, чтобы выманить Сукуну... или чтобы сломать Юджи... это будет гораздо эффективнее, чем просто убить её. Гэта задумался. Его пальцы в карманах чуть сжались. — Хорошо, — произнёс он наконец. — Мы не трогаем её. Пока что. Она может оказаться полезной. Но если она встанет на пути... если она попытается помешать... — Тогда я сам разберусь с ней, — закончил Махито, и его улыбка стала шире. — Но поверь мне — до этого не дойдёт. Она слишком занята защитой своих друзей. А когда она увидит, что они в опасности... вот тогда и начнётся самое интересное. Он откинулся обратно на матрас и уставился в темнеющее небо, на котором уже загорались первые, пока ещё тусклые звёзды. В его глазах было что-то, что трудно описать словами. Предвкушение. Любопытство. И тень того самого голода, который он видел в глазах Сукуны. Гэта повернулся к морю и сложил руки за спиной. — Тогда решено. Мы активируем завесу в нужный момент. Годжо будет снаружи. Махито проникает в школу и находит пальцы. Ханами и Дзёго держат оборону. Сосуд и девчонку — не трогать без крайней необходимости. Вопросы? Вопросов не было. Ветер с моря принёс запах соли и близкой бури. И где-то там, за горизонтом, за непреодолимой стеной барьера, школа магии Токио жила своей обычной жизнью. Там готовились к турниру, смеялись, тренировались, спорили и ссорились. Там ничего не знали о том, что игра уже началась. И что одна из её учениц, сама того не ведая, держала в руках ключ к чему-то гораздо более тёмному, чем она могла себе представить. Асая Хомура, простая девчонка с огнём в сердце, не знала, что за ней уже началась охота. Что древнее зло, запертое в теле её друга, уже обратило на неё свой взгляд. И что тот, кого она боялась больше всего на свете, возможно, был её единственной надеждой на спасение. ****************************************** ❗от лица автора❗ Лес замер. Деревья, только что шелестевшие листвой под холодным ночным ветром, затихли, будто сам мир решил не мешать тому, что происходило под старым дубом. Лунный свет, пробивавшийся сквозь плотные кроны, падал на две фигуры, и в этом серебристом сиянии они казались почти призрачными — два израненных, истерзанных существа, нашедших друг друга посреди хаоса. Асая сидела на земле, привалившись спиной к шершавому стволу старого дуба. Кора впивалась в позвоночник сквозь разорванную форму — грубая, холодная, — но она не обращала на это внимания. Боль от ран, от синяков, от глубокого пореза на боку, оставленного Май, стала фоновой, привычной, как шум дождя за окном. Все её чувства, всё её внимание были сосредоточены на нём. На Мегуми. Его голова покоилась у неё на коленях — тяжёлая, тёплая, — и она чувствовала, как его дыхание, ровное и спокойное, касается её бедра. Впервые за этот бесконечный день он не хмурился. Не морщился от боли. Не сжимал челюсти до скрежета. Просто спал — или был без сознания, она не могла сказать точно, — но его лицо было умиротворённым. Почти умиротворённым. Тени под глазами стали чуть менее глубокими, морщинка между бровей разгладилась, и он выглядел так, будто ему наконец-то позволили отдохнуть. Её пальцы медленно, почти невесомо скользили по его волосам. Тёмные пряди, спутанные и влажные от пота, пропускали сквозь себя её прикосновение, и она перебирала их — одну за другой, — распутывая маленькие узелки, убирая волосы с его лба. Она делала это не задумываясь, инстинктивно, как делают те, кто провёл слишком много времени рядом с раненым и уже не может сидеть без дела. Это было странно. Непривычно. Она никогда раньше не позволяла себе такой нежности — по крайней мере, не с ним. Но сейчас, когда он лежал перед ней такой беззащитный, такой... её, она не могла остановиться. «Я прибью тебя, когда ты очнёшься, — подумала она, и в этой мысли не было злости. Только усталая, почти нежная ирония. — Серьёзно. За то, что заставил меня так волноваться. За то, что я чуть не поседела, пока тащила тебя через этот проклятый лес. За то, что ты такой тяжёлый. За то, что ты... за всё. Я прибью тебя, Мегуми Фушигуро. А потом... потом, наверное, даже не знаю что сделаю. Она перевела взгляд на его грудь. Росток всё ещё был там — уродливый, чужеродный нарост, торчащий из солнечного сплетения. Его бутоны поникли, зубы перестали клацать, и вся эта жуткая конструкция выглядела так, будто засохла. Умерла. Или просто заснула. Асая не знала точно. Она никогда не сталкивалась ни с чем подобным и понятия не имела, что сделало её пламя — убило эту тварь, усыпило или просто ослабило настолько, что она перестала шевелиться. Но сейчас, глядя на обвисшие лепестки и безвольно повисшие корни, она чувствовала странную смесь надежды и страха. Надежды — потому что, возможно, самое страшное было позади. Страха — потому что она не знала, что будет, когда Мегуми проснётся. «Он будет в ярости, — подумала она, и её пальцы на мгновение замерли. — Когда очнётся и вспомнит, что я сделала. Как я сжигала его изнутри своим пламенем. Как я... поцеловала его. Он, наверное, решит, что я сошла с ума. Решит, что это было ошибкой. Решит, что я... что я не должна была. И, возможно, он будет прав». Она вздохнула и снова принялась перебирать его волосы, пытаясь отвлечься от этих мыслей. Сейчас было не время для самобичевания. Сейчас ей нужно было время. Время, чтобы восстановить силы. Время, чтобы Мегуми успел прийти в себя — хотя бы немного, хотя бы настолько, чтобы она могла дотащить его до помощи. Время, чтобы её собственное пламя, всё ещё тлеющее где-то глубоко внутри, успело восстановиться. Она чувствовала себя опустошённой. Выжатой до капли. Той силы, что пробудилась в ней во время битвы с Ханами, больше не было — она ушла, оставив лишь слабый, едва тлеющий уголёк. И сейчас, сидя под этим старым дубом с головой Мегуми на коленях, она понимала: ещё один бой она она пока наверно не выдержит. А потом она услышала это. Сначала ей показалось, что это ветер. Лёгкий шорох листьев, потревоженных ночным бризом. Но ветер не шептал. Ветер не напевал. А этот звук — этот странный, едва различимый звук, доносившийся откуда-то из темноты, — был именно напевом. Тихим, мелодичным, почти детским. «...три, четыре — кто там ходит в этом мире? Пять, шесть — у души есть вес. Семь, восемь — я пришёл к вам в гости...» Слова были бессвязными, лишёнными смысла, но в них была какая-то жуткая, завораживающая ритмичность. Они звучали как считалочка, которую повторяют дети на школьном дворе, — и от этого несоответствия между невинностью мелодии и тем, что она предвещала, у Асаи по спине пробежал холодок. Ледяной, чужой, противоестественный. Он пробрался под кожу, заставил волосы на затылке встать дыбом. Она замерла. Её пальцы, только что перебиравшие волосы Мегуми, остановились. Сердце пропустило удар. А потом забилось с такой силой, что она услышала его стук в ушах. А потом она услышала шаги. Не крадущиеся. Не осторожные. Лёгкие, почти танцующие. Кто-то шёл через лес, даже не пытаясь скрыться, — наоборот, он, кажется, наслаждался каждым своим движением. В его походке был ритм — он не просто шёл, а приплясывал, перескакивая с пятки на носок, как ребёнок, играющий в классики. Его босые ноги ступали по холодной земле бесшумно, но каждый шаг сопровождался новым куплетом этой странной, бессмысленной песенки. «...девять, десять — я пришёл проверить. Кто здесь смелый? Кто здесь живой? Кто здесь хочет поиграть со мной?» Медленно, очень медленно, Асая обернулась. Сначала — только силуэт. Высокий, худощавый, с длинными волосами, которые покачивались в такт его движениям. Он был ещё далеко, на границе поляны, и лунный свет не достигал его лица — только очертания фигуры, тонкой и какой-то неестественно гибкой. Его руки были подняты, и пальцы — длинные, изящные, с неестественно подвижными суставами — двигались в сложном, завораживающем танце. Они переплетались, разъединялись, снова сходились, будто он плёл невидимую паутину, и между ними что-то мелькало. Маленькие предметы, которые он подбрасывал в воздух и ловил с небрежной, почти презрительной лёгкостью. Асая прищурилась, вглядываясь в темноту. Фигура приближалась, выходя из теней на залитую лунным светом поляну, и с каждым шагом детали становились всё яснее. Длинные волосы цвета бледного лунного света, стянутые в несколько хвостов, которые покачивались при каждом движении. Босые ноги, бесшумно ступающие по холодной земле. Лицо — молодое, почти красивое, с тонкими, изящными чертами, которые могли бы показаться привлекательными, если бы не выражение. Если бы не глаза. Один серый, как грозовое небо перед бурей, глубокий и холодный. Другой голубой, как замёрзшая вода, яркий и почти светящийся в темноте. Они смотрели на мир с выражением такого искреннего, почти детского любопытства, что от этого становилось ещё более жутко. Она пыталась понять, что у него в руках. Маленькие предметы. Несколько. Они мелькали между его пальцами, подбрасываемые в воздух и ловимые с небрежной, почти презрительной лёгкостью. Один. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Шесть. Он жонглировал ими, даже не глядя, и при этом продолжал бормотать себе под нос какой-то бессвязный монолог. Асая прищурилась, и в этот момент луна вышла из-за туч, заливая поляну серебристым светом. И она увидела. Это были пальцы. Иссохшие, сморщенные, серые — как тот, что она видела однажды. Как те, что были частью Сукуны. Шесть пальцев Сукуны, которые он подбрасывал в воздух и ловил с той же небрежностью, с какой ребёнок подбрасывает камешки на пляже. Шесть древних артефактов, каждый из которых содержал в себе частицу самого страшного проклятия в истории, — и он играл с ними, как с игрушками. Её сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом забилось с такой силой, что она услышала его стук в ушах. Гулкий. Быстрый. Оглушительный. И в этот момент он её заметил. Их взгляды встретились. Его пальцы остановились в воздухе, и один из пальцев — самый маленький — выпал из его руки и упал на землю с тихим, почти неслышным стуком. Но он даже не взглянул на него. Его гетерохромные глаза — серый и голубой — были прикованы к ней. Улыбка, ещё мгновение назад широкая и беззаботная, дрогнула и медленно сползла с его лица, сменившись чем-то совершенно иным. Не страхом. Не гневом. Интересом. Глубоким, жадным, всепоглощающим интересом. Он узнал её. Сразу. Мгновенно. Почувствовал ту энергию, что пульсировала внутри неё, — ту самую, которую он ощутил ещё тогда, когда был внутри Юджи, когда наблюдал за ней глазами Сукуны. Тогда это было похоже на вспышку — яркую, горячую, притягательную. Запах, который нельзя забыть. Привкус на языке, который ни с чем не спутать. След, оставленный Королём Проклятий в теле обычной девчонки. — Ого, — выдохнул он, и его голос прозвучал тихо, почти благоговейно. — Асая Хомура. Надо же. Вот так встреча. А я-то думал, что ты где-то там, сражаешься с Ханами. А ты, оказывается, здесь. Сидишь. Гладишь своего парня по голове. Ждёшь. Он склонил голову набок, и его улыбка вернулась — на этот раз другая. Не весёлая. Не беззаботная. Задумчивая. Изучающая. Голодная. Асая замерла. Её пальцы, только что перебиравшие волосы Мегуми, остановились. Она не шелохнулась — только медленно, очень медленно подняла голову и встретилась взглядом с Махито. И в этот момент прошлое накрыло её с головой — резко, неумолимо, как волна, которую невозможно остановить. ******************************************* ❗флешбэк ❗ Это случилось накануне турнира. Спортивный зал давно опустел — Нобара, ворча что-то про «этих киотских выскочек», ушла переодеваться, Мегуми отправился проверять снаряжение, Панда и Инумаки ушли к себе. Гул голосов стих, шаги затихли в коридоре, и в зале повисла та особенная, гулкая тишина, которая бывает только в пустых помещениях после долгого дня. Воздух пах деревом, пылью и усталостью. Асая сидела на холодном полу, прислонившись спиной к стене, и пыталась унять дрожь в пальцах после изнурительной тренировки. Перед глазами всё ещё стояло лицо Май — её ядовитая ухмылка, её меч у горла, — и внутри медленно, но верно закипала злость. Юджи стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и молчал. Слишком долго молчал. Его обычная улыбка исчезла, сменившись чем-то, что она редко видела на этом вечно жизнерадостном лице. Тяжесть. Тень. Груз, который он носил в себе и никому не показывал. — Юджи? — позвала она, выводя его из оцепенения. Он вздрогнул, будто очнувшись ото сна, и посмотрел на неё. В его глазах — обычно таких тёплых, таких живых, таких полных света — была тьма. Глубокая, застарелая тьма, которую она никогда раньше не замечала. — Асая, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал тише, чем обычно. — Я должен тебе кое-что рассказать. Про то, что случилось. Про Дзюнпея. Про... про то, с чем мы столкнулись. Я давно хотел, но всё не было момента. А сейчас... сейчас, перед турниром, ты должна знать. На случай, если... Он осёкся, не закончив фразу. — Рассказывай, — тихо сказала она. И он рассказал. Медленно, запинаясь, подбирая слова, которые, казалось, причиняли ему физическую боль — каждое слово как осколок стекла, который нужно вытащить из раны. Он говорил о существе, которое называло себя Махито. О проклятии, рождённом из человеческой ненависти и страха — из того самого, что люди прячут глубоко внутри. О том, как оно выглядит: высокий парень с длинными светлыми волосами, собранными в хвосты, с лицом, которое можно было бы назвать красивым, если бы не глаза. Один серый, как грозовое небо перед бурей. Другой голубой, как замёрзшая вода. О том, как оно улыбается — постоянно, беззаботно, — и как эта улыбка не исчезает даже тогда, когда его руки по локоть в крови. — Он меняет души, Асая, — голос Юджи дрогнул, и он на мгновение отвёл взгляд, будто пытаясь справиться с нахлынувшими воспоминаниями. — Прикасается к человеку, и... и душа меняется. Он может перекроить её, как кусок глины. Превратить человека в чудовище. Не только тело — саму суть. Всё, что делало его человеком, — исчезает. Остаётся только то, что он создал. То, во что он играл. Он называет это искусством. Представляешь? Искусством. — Дзюнпей... — прошептала Асая, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Да. — Голос Юджи стал глухим. — Он убил Дзюнпея. Не просто убил — изуродовал. Превратил в монстра. А когда наигрался — выбросил, как сломанную игрушку. Я... я пытался остановить его. Но не смог. Он слишком силён. Слишком быстр. И он... он не воспринимает это всерьёз. Для него всё это — игра. Люди — игрушки. Смерть — развлечение. Он смеялся, Асая. Всё время смеялся, пока мы сражались. Танцевал. Пел какие-то дурацкие песенки. Как будто это был не бой, а... прогулка в парке. Юджи замолчал, опустив голову. Его пальцы сжались в кулаки — она видела, как побелели костяшки, как напряглись мышцы на предплечьях. Когда он снова заговорил, его голос был тихим, почти сломленным. — Не смотри на его внешность, Асая. Он выглядит как беззаботный дурак. Ведёт себя как ребёнок. Шутит, танцует, поёт свои песенки. С ним даже хочется... поговорить. Посмеяться. Но это ловушка. Это всё — ловушка. Он опасен. Очень опасен. Если ты когда-нибудь увидишь его — не пытайся драться. Беги. Зови на помощь. Делай что угодно, только не стой с ним лицом к лицу. Пожалуйста, Асая. Я не хочу... я не хочу потерять и тебя тоже. Она ничего не ответила. Просто смотрела на него — на его сжатые кулаки, на побелевшие костяшки, на тени под глазами, на дрожащие губы, — и чувствовала, как внутри разрастается холодная, тяжёлая ярость. Она не знала Дзюнпея хорошо, но она помнила его. Помнила его затравленный взгляд. Помнила, как дрожали его плечи, когда она вытирала кровь с его лица там, в переулке. Помнила его мать, которая пила вино и смеялась, пытаясь скрыть свою печаль. И теперь она знала, кто эту хрупкую, едва зародившуюся надежду растоптал. Воспоминание схлынуло так же резко, как и нахлынуло. Асая моргнула — и снова оказалась в настоящем. Под старым дубом. С существом, стоящим в нескольких шагах от неё. Она медленно, очень медленно поднялась на ноги. Каждое движение отдавалось болью в израненном теле, но она заставила себя выпрямиться. Её мышцы дрожали, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё ещё стояло лицо Юджи — его тени под глазами, его дрожащие губы. «Не стой с ним лицом к лицу». Но выбора не было. Она встала между Махито и Мегуми — и подняла глаза. — Ты — Махито, — произнесла она, и её голос прозвучал ниже, чем обычно. В нём не было страха. Только холод. Только сталь. Только та самая ярость, что копилась внутри неё с того самого разговора. — Проклятие, рождённое из человеческой ненависти. Ты меняешь души. Уродуешь людей. Перекраиваешь их сущность, как кусок глины. Ты убил Дзюнпея. Ты превратил его в монстра. А потом выбросил, как сломанную игрушку. Махито приподнял бровь. На его лице отразилось что-то среднее между удивлением и восхищением. — Ого, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало искреннее, почти детское изумление. — А ты, я смотрю, подготовилась! Устроила целое расследование. Выяснила, кто я, что я, чем дышу и чем питаюсь. Может, ещё и расписание моё знаешь? Когда я сплю, когда ем, когда играю с людьми? — Он тихо рассмеялся и покачал головой. — Это даже... приятно. Знаешь, обычно я сам подбираюсь к людям незаметно, а тут — ты. Сидишь тут, в темноте, и уже всё про меня знаешь. Как сталкер. Или как фанатка. У меня, кажется, появилась первая фанатка. Ну, кроме тех, что уже умерли. Он прижал руку к груди в притворно-смущённом жесте и отвесил шутливый поклон. — Польщён. Правда. Очень польщён. Асая не ответила на его улыбку. Её лицо оставалось каменным, но внутри всё клокотало. Ярость и страх — две неразлучные спутницы — смешались в один обжигающий коктейль, который пульсировал в висках и заставлял сердце биться быстрее. Она чувствовала, как её пламя — то самое, что только что уснуло где-то глубоко внутри, — снова начинает шевелиться, пробуждаясь от прикосновения чужой, враждебной энергии. Махито склонил голову набок, разглядывая её с откровенным любопытством. Его гетерохромные глаза блестели в лунном свете, а пальцы, сжимавшие пальцы Сукуны, медленно перебирали их, как чётки. — Я помню тебя, — произнёс он, и его голос стал чуть тише, чуть интимнее. — Помню твой запах. Помню твою энергию. Я чувствовал её тогда, когда был рядом с Юджи. Когда был рядом с Сукуной. Она... другая. Не такая, как у всех. В ней есть что-то, что он оставил. Что-то тёмное. Что-то, что отличает тебя от остальных. Он сделал паузу, и его улыбка стала шире — задумчивой, изучающей, почти мечтательной. — Я ведь должен был просто пробежать мимо. Тихо. Незаметно. Как мышка. Сделать своё дело и исчезнуть, пока Годжо не заметил. Но ты заставила меня остановиться. А я не люблю, когда планы нарушаются. Но в этот раз... в этот раз я, пожалуй, не против. Мне стало любопытно. Что в тебе такого? Почему он тебя не убил? Может, ты умеешь делать что-то, чего не умеют другие? Может, у тебя есть секрет? Он развёл руками, и пальцы Сукуны в его ладони блеснули в лунном свете. — Так что давай, — сказал он, и его улыбка стала шире, в ней появилось что-то почти детское, нетерпеливое. — Развлеки меня. Покажи, что в тебе такого особенного. Я ждал этого момента. Правда, ждал. Не разочаруй, ладно? Терпеть не могу, когда разочаровывают. ********************************************* Она встала. Каждое движение отдавалось болью — рёбра ныли, порез на боку саднил, мышцы дрожали от перенапряжения. Но она заставила себя выпрямиться. Опустилась на колени рядом с Мегуми — всего на мгновение. Её пальцы скользнули по его щеке, убирая влажную прядь с лица. «Давай быстрей очнись», — мысленно прошептала она, прислоняя его спиной к шершавому стволу дуба. Потом выпрямилась, развернулась и встретилась взглядом с Махито. Их глаза встретились — её, янтарно-розовые, горящие изнутри тем особенным светом, что появляется только на грани отчаяния, и его, гетерохромные: один серый, как грозовое небо, другой голубой, как замёрзшая вода. В этом взгляде, в этом безмолвном пересечении двух миров — человеческого и того, что им только притворялось, — повисло что-то осязаемое. Воздух между ними словно уплотнился, стал вязким, как смола. Никто не отводил глаз. Никто не моргал. Два существа, разделённые пропастью природы, смотрели друг на друга — и каждый видел то, что хотел видеть. Он — загадку, которую нужно разобрать. Она — угрозу, от которой нельзя отступать. «Что мне делать? — мысли Асаи метались, как раненые птицы в клетке. — Я почти ничего о нём не знаю. Юджи рассказал слишком мало. Слишком быстро. Тогда, в том пустом зале, он говорил сбивчиво, проглатывая слова, и его глаза были полны такого ужаса, какого я никогда у него не видела. "Он меняет души, Асая. Прикасается — и всё. Человек перестаёт быть собой. Превращается в чудовище". Он успел рассказать только это. Только то, что этого нельзя допустить. Что одного прикосновения достаточно. И ещё — что Махито силён. Особый уровень. Мне не победить его в бою. Значит, нужно держать дистанцию. Не давать ему приблизиться. Тянуть время. Может быть, Мегуми очнётся. Может быть, кто-то придёт. Может быть...» «Итак, — размышлял Махито, разглядывая её с откровенным, почти детским любопытством, какое бывает у ребёнка, нашедшего на пляже необычный камень. — Вот она. Та самая. Я столько раз видел её глазами Сукуны — но вживую, вот так, лицом к лицу, впервые. Честно говоря, я ожидал чего-то более... внушительного. Она маленькая. Израненная. Едва стоит на ногах. Обычная. Таких — тысячи. Ну, разве что глаза интересные — такой цвет редко встречается. И этот огонь внутри — я чувствую его, он пульсирует где-то глубоко, как сердце. Но всё равно не понимаю. Не понимаю, почему Сукуна не убил её. Почему он столько раз оставлял её в живых — хотя мог прикончить одним движением. Я помню его взгляд. В нём было что-то... особенное. Что-то, чего я не видел у него раньше. И я хочу понять, что именно. Хочу разобрать её, как часовой механизм, и посмотреть, что внутри. Может быть, тогда я пойму». — Какого чёрта тебе надо? — её голос прозвучал глухо, но твёрдо, как камень. — Что вы задумали? Зачем тебе пальцы Сукуны? Махито улыбнулся — широко, почти радостно, — и его пальцы, сжимавшие иссохшие артефакты, пришли в движение. Он подбросил один из пальцев в воздух, поймал его тыльной стороной ладони, перебросил в другую руку. Движения были плавными, отточенными, почти гипнотическими. — О, так ты заметила! — воскликнул он с наигранным восторгом, и его голос эхом разнёсся по притихшей поляне. — А я уж думал, ты так и будешь стоять и сверлить меня взглядом. Это даже немного неловко, знаешь ли. Когда на тебя смотрят так пристально, а ты даже не представился толком. Я, между прочим, Махито. Очень приятно. Надеюсь, взаимно? Хотя, судя по выражению твоего лица, — он склонил голову набок, — не очень. Он сделал шаг в сторону — лёгкий, танцующий, почти невесомый. Асая тут же ответила тем же, смещаясь ровно настолько, чтобы оставаться между ним и Мегуми. Её ноги бесшумно скользнули по холодной земле. Махито заметил это движение — его улыбка стала чуть шире, в глазах мелькнуло что-то острое. «Защищает, — отметил он про себя. — Даже сейчас. Даже зная, что не сможет меня остановить. Интересно, это инстинкт или осознанное решение? И что будет, если я сделаю вид, что атакую его — этого её парня? Она бросится наперерез? Пожертвует собой? Наверное, да. И это... любопытно». Он сделал ещё шаг — она снова ответила. Он ускорился — она не отстала, хотя по её напряжённым мышцам было видно: каждый рывок даётся ей с трудом. Круг. Ещё круг. Они кружили по поляне в этом странном, безмолвном танце: он наступал, она отступала, держа дистанцию ровно настолько, чтобы он не мог дотянуться. Её глаза не отрывались от него ни на секунду — она следила за его руками, за его плечами, за каждым его движением. «Не дать ему коснуться меня, — стучало у неё в голове. — Это главное. Он может сколько угодно говорить, шутить, улыбаться этой своей дурацкой улыбкой — но если он коснётся меня, всё кончено. Юджи говорил: одно прикосновение. Всего одно. И я перестану быть собой. Превращусь в чудовище. Как Дзюнпей. И тогда Мегуми останется один. Я не могу этого допустить. Не могу. Держи дистанцию. Следи за его руками. Не позволяй ему сократить разрыв». — Зачем мне пальцы? — переспросил Махито, продолжая свою неспешную, хищную прогулку. — Долгая история. Скучная. Тебе не понравится. Давай лучше поговорим о чём-нибудь более... занимательном. Например, о твоём друге. — Он кивнул в сторону Мегуми, и Асая инстинктивно сместилась ещё на полшага, заслоняя его. — Он так жалко выглядит. Прямо аж... душераздирающе. Это растение из него — оно вообще должно там расти? Мне кажется, нет. Но кто я такой, чтобы судить? Может, у вас тут мода такая. Ботанический стиль. Очень авангардно. Твой друг — законодатель мод, а ты — его муза. Трогательно. Прямо до слёз. «Он смеётся надо мной, — Асая стиснула зубы так, что желваки заходили на скулах. — Хочет, чтобы я сорвалась. Бросилась на него. Совершила ошибку. Тогда он убьёт меня — играючи, — и доберётся до Мегуми. Не дождётся. Я не доставлю ему такого удовольствия. Но как же трудно... как трудно стоять и слушать это. Видеть эту улыбку. Слышать этот голос — лёгкий, почти добрый. Он говорит о моём друге, который умирает, как о... как о мебели. Как о декорации. Как о чём-то, что не имеет значения». — Хватит переводить тему, чёртов ты урод, — процедила она. Слова вырвались раньше, чем она успела их остановить. — Что. Тебе. Нужно. Махито замер на полушаге. Его улыбка на мгновение изменилась — стала не весёлой, а хищной, голодной. Но уже через секунду он снова сиял, как ни в чём не бывало. — Господи, как обидно, — произнёс он с притворной печалью, прижимая руку к груди. — А я-то думал, мы подружимся. Я тут шёл, надеялся на тёплый приём, а ты... Впрочем, ладно. Я не обидчивый. Он снова двинулся — но теперь быстрее, резче, как змея, которая устала ждать. Его тело среагировало с пугающей скоростью. Он сократил дистанцию в одно мгновение — и его рука метнулась к ней, целясь в плечо. Асая ждала этого. Она бросилась в сторону — отчаянно, на пределе сил, — и перекатилась по земле, чувствуя, как острые камни впиваются в спину. Вскочила на ноги. Снова встала между ним и Мегуми. Её дыхание было рваным, грудь вздымалась, но она не отступила. Махито посмотрел на свою руку с разочарованием. — Ой. Не попал. Какая досада. А ведь я был так близко. «Быстрая, — подумал он с оттенком уважения. — Очень быстрая. Для человека, который едва стоит на ногах. Рефлексы, инстинкты. И эта готовность защищать. Но я всё ещё не вижу главного. Он снова начал кружить, и она снова двинулась вместе с ним. Их танец продолжался — бесконечный, изматывающий, — и каждый круг стоил ей последних сил. — Знаешь, что меня интересует? — спросил он задумчиво, почти интимно, понизив голос. — Ты пахнешь им. Сукуной. Он оставил в тебе что-то. Какую-то метку. Какой-то след. И я хочу понять, что именно. Потому что, честно говоря... — он склонил голову набок, разглядывая её так, как коллекционер разглядывает картину, — ...я не вижу в тебе ничего особенного. Обычная. Никчёмная. Таких, как ты, — тысячи. Но он не убил тебя. Столько раз мог — и не убил. Почему? Что он в тебе нашёл? Я хочу это увидеть. Хочу понять. ********************************************* Поляна превратилась в арену. Два силуэта — один высокий, гибкий, двигающийся с неестественной, танцующей грацией, и второй — меньше, израненный, но полный отчаянной, несгибаемой решимости — кружили между деревьями в смертельном танце. Лунный свет пробивался сквозь кроны, и в его серебристом сиянии каждое их движение казалось застывшим во времени — как кадры древней фрески, изображающей битву человека с демоном. Махито наступал. Его атаки были стремительными, как броски змеи, и каждый раз, когда его рука рассекала воздух, Асая чувствовала, как смерть проходит в миллиметре от неё. Он не просто хотел ударить — он хотел коснуться. Прикоснуться к её душе. Изменить её. Перекроить по своему вкусу, как он делал это с десятками других. И она знала: одного касания достаточно. Одного — и она перестанет быть собой. Она уворачивалась. Отпрыгивала. Перекатывалась по земле, чувствуя, как острые камни впиваются в спину, как ветки хлещут по лицу, оставляя новые царапины. Её мышцы горели, дыхание стало рваным и хриплым, но она не останавливалась. Не могла. Потому что за её спиной, привалившись к старому дубу, лежал Мегуми. И если она упадёт — он умрёт. Эта мысль пульсировала в её сознании, как второй пульс, заставляя двигаться даже тогда, когда тело уже отказывалось слушаться. «Я не могу, — билось в голове. — Не могу больше. Ещё немного — и я просто рухну. Но если я рухну... если я упаду... он доберётся до Мегуми. Он изменит его душу. Или мою. Или обе сразу. Я не могу этого допустить. Не могу. Должна... должна продержаться. Ещё минуту. Ещё секунду. Ещё...» Махито снова рванулся вперёд. Его тело, казалось, на мгновение размылось в воздухе — так быстро он двигался. Асая едва успела среагировать: она бросилась в сторону, чувствуя, как его пальцы скользнули по воздуху в сантиметре от её плеча. Ещё чуть-чуть — и он бы коснулся её. Ещё один такой выпад — и всё будет кончено. «Так не может продолжаться, — подумала она, приземляясь на одно колено и тут же вскакивая. — Он быстрее. Он сильнее. Он не устаёт. А я... я на пределе. Если я буду только уклоняться, он рано или поздно достанет меня. Нужно атаковать. Нужно дать отпор. Пусть даже бесполезный. Пусть даже отчаянный. Но я не могу просто ждать, пока он убьёт меня». И когда Махито снова бросился на неё — с той же лёгкой, почти игривой грацией, — она сделала то, чего он не ожидал. Она не стала уклоняться. Вместо этого она резко развернулась на пятке и ударила. Её нога — та самая, на которую она едва могла опираться после всех ранений, — взметнулась вверх и со всей силы врезалась ему в бок. Удар был грубым, отчаянным, но неожиданным. Махито, не ожидавший такого отпора, пошатнулся и отступил на шаг. Всего на шаг — но этого хватило, чтобы между ними снова появилось расстояние. — Ого, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало искреннее удивление, смешанное с чем-то похожим на восхищение. Он потрогал ушибленный бок, и на его лице медленно расплылась широкая, довольная улыбка. — А это было... довольно-таки неплохо. Серьёзно. Я не ожидал. Ты не просто уклоняешься — ты ещё и бьёшь в ответ. Он склонил голову набок, разглядывая её с новым, обострённым интересом. В его гетерохромных глазах — сером и голубом — горел азарт. Чистый, незамутнённый азарт. — Но знаешь, — продолжил он, и его улыбка стала шире, — одного удара недостаточно. Давай, покажи мне ещё. Покажи, на что ты способна. Я хочу видеть твой огонь. Хочу видеть твою ярость. Хочу... повеселиться. Он снова рванулся к ней — на этот раз быстрее, агрессивнее, без тени игривости. Его рука метнулась вперёд, целясь прямо в неё. Асая отпрыгнула назад, чувствуя, как воздух рассекается в сантиметре от её лица. Её спина врезалась в ствол дерева — старого, массивного дуба, — и она поняла: бежать некуда. Махито был уже перед ней. Его рука снова метнулась вперёд — и Асая, повинуясь чистому инстинкту, бросилась вниз, пригибаясь к самой земле. Его пальцы врезались в ствол прямо над её головой. Кора треснула, разлетаясь щепками. Он промахнулся — и на этот раз его промах был настолько близок, что она почувствовала ветер от его движения на своей коже. — Ой, — произнёс он с наигранным разочарованием, выдёргивая руку из дерева. — Опять не попал. Ты уворачиваешься, как... как маленькая, юркая мышка. Это начинает раздражать. Но в то же время... — он посмотрел на неё, и его глаза блеснули в лунном свете, — ...это весело. Очень весело. Асая воспользовалась моментом. Она откатилась в сторону, вскочила на ноги и выбросила руку вперёд. С кончиков её пальцев сорвался поток пламени — алого, ревущего, живого. Огонь метнулся к Махито, освещая поляну яркой, почти ослепительной вспышкой. На мгновение всё вокруг стало оранжевым — деревья, трава, лицо Махито, искажённое удивлением. Он отпрыгнул назад, уходя от огня. Пламя лизнуло траву там, где он только что стоял, и погасло, оставив после себя лишь запах гари и обугленный след на земле. — Огонь! — воскликнул Махито, и в его голосе прозвучал почти детский восторг. Он смотрел на неё — на её выставленную вперёд руку, на её горящие глаза, на дым, поднимающийся от обугленной травы, — и его улыбка стала ещё шире. — Настоящий, живой огонь! Я чувствовал его раньше, но видеть... видеть — это совсем другое. Это... великолепно. Просто великолепно. Знаешь, я начинаю понимать, что Сукуна в тебе нашёл. Огонь — это страсть. Это ярость. Это жизнь. И ты — вся в огне. Ты горишь, Асая Хомура. И я хочу увидеть, как далеко этот огонь может разгореться. Он снова рванулся к ней, но Асая уже была готова. Она выставила перед собой руки, и пламя вспыхнуло с новой силой — на этот раз не узким лучом, а широкой стеной, которая закружилась вокруг неё, создавая огненный щит. Алые языки взметнулись вверх, образуя купол, который отделил её от Махито. Жар был таким сильным, что трава под ногами начала дымиться, а воздух загудел и завибрировал, искажаясь от перепада температур. Махито остановился. Его рука, уже готовая нанести удар, замерла в воздухе. Он смотрел на этот огненный щит — на эти ревущие, танцующие языки пламени, — и в его глазах было что-то, что Асая не могла понять. Не страх. Не гнев. Скорее... восхищение? Изумление? Или что-то ещё — что-то, от чего ей становилось не по себе. Он смотрел на неё так, как художник смотрит на незаконченную картину. Как скульптор смотрит на кусок глины, из которого можно вылепить что угодно. — Ого, — выдохнул он, и его голос прозвучал почти благоговейно. — А это что-то новенькое. Огненный щит. Ты полна сюрпризов, Асая Хомура. Правда, полна. Я начинаю думать, что ты гораздо интереснее, чем я предполагал. Гораздо, гораздо интереснее. Она стояла в центре огненного вихря, тяжело дыша, и смотрела на него сквозь стену пламени. Её руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле, но она не опускала ладоней. Она держала щит. Держала из последних сил. Каждая секунда этого противостояния высасывала из неё энергию, и она чувствовала, как пламя внутри постепенно угасает, как силы покидают её. «Я не могу долго так, — пронеслось у неё в голове. — Пламя истощает меня. Ещё немного — и оно погаснет. А он... он всё ещё стоит. И улыбается. Как будто это всё — просто игра для него. Как будто моя жизнь, моя душа, всё, что я есть, — это просто... развлечение». Махито тем временем медленно обошёл огненный купол по кругу, разглядывая его с любопытством. Его пальцы, всё ещё сжимавшие пальцы Сукуны, неторопливо перебирали их — ритмично, почти гипнотически. — Знаешь, — произнёс он задумчиво, и его голос стал тише, интимнее, — я мог бы просто подождать. Ты устаёшь. Твой огонь слабеет. Я это чувствую. Ещё минута — и ты рухнешь. Но... — он остановился и посмотрел на неё сквозь пламя, и в его глазах мелькнуло что-то острое, голодное, — ...это было бы скучно. А я не люблю скуку. Я хочу видеть, как ты горишь. Хочу видеть, как ты сражаешься. Хочу... поиграть. Он развёл руками, и его улыбка стала шире. ******************************************** Пламя угасало. Асая чувствовала это каждой клеточкой своего израненного тела — не просто физически, но где-то глубже, в том потаённом месте, где жил её огонь. Огненный щит, только что ревевший вокруг неё, дрожал и истончался, как пламя свечи на ветру. Языки пламени становились всё ниже, всё прозрачнее, и сквозь них она видела его — высокий, гибкий силуэт, который медленно, неумолимо приближался. Она попыталась влить в щит ещё силы — но внутри была лишь пустота. Гулкая, звенящая пустота. Её резерв был исчерпан почти до дна. Махито тоже это заметил. Его улыбка стала шире. — Ой, — протянул он с притворным сочувствием, останавливаясь в нескольких шагах от неё. — Кажется, твой огонёк гаснет. Какая жалость. А я так надеялся, что ты ещё немного поиграешь со мной. Ну, знаешь, как в детстве: разожжёшь костёр — и сидишь, смотришь, как он горит. Только твой костёр... — он склонил голову набок, разглядывая догорающее пламя, и в его гетерохромных глазах отразились последние алые всполохи, — ...был особенно красивым. Он резко выбросил руку вперёд — и его плоть пришла в движение. Асая увидела, как его предплечье раздулось, исказилось, и в следующую секунду из него вырвался огромный костяной молот — массивный, уродливый, покрытый острыми наростами. Он обрушил его на неё сверху, целясь прямо в голову. Она едва успела отскочить. Молот врезался в землю там, где она только что стояла, и поляна содрогнулась от удара. Во все стороны брызнули комья земли и ошмётки травы. Асая перекатилась через плечо, чувствуя, как острые камни впиваются в спину, и вскочила на ноги. — Ой, не попал! — воскликнул Махито с наигранным разочарованием, выдёргивая молот из земли. Его рука снова приняла нормальную форму, и он помахал ею в воздухе, как бы разминая. — Какая досада. Ну ничего, я попробую ещё раз. Ты же не против? Мне кажется, ты не против. У тебя такое лицо, будто ты только и мечтаешь, чтобы я продолжал. Он снова атаковал. Его вторая рука превратилась в гигантский шип — длинный, острый, как копьё, — и метнулась к ней, рассекая воздух с влажным, свистящим звуком. Асая бросилась вправо, чувствуя, как шип вонзается в землю в сантиметре от её ноги. Земля треснула, и из трещины вырвались новые, более мелкие шипы — они росли, ветвились, пытаясь достать её. Она отпрыгнула назад, едва удержавшись на ногах. — Знаешь, что самое интересное в изменении души? — спросил Махито, выдёргивая шип из земли. Он говорил легко, непринуждённо, как будто они сидели за чашкой чая, а не сражались не на жизнь, а на смерть. — Это не просто «раз — и готово». Нет. Это целый процесс. Целое искусство. Сначала ты прикасаешься — вот так, кончиками пальцев, — и чувствуешь её. Душу. Она под кожей, глубоко, но я её чувствую. Она как... как вода. Тёплая, текучая. И в ней есть всё: страхи, надежды, воспоминания. Знаешь, что я там нахожу чаще всего? Его рука снова превратилась в молот, и он обрушил его на неё. Асая увернулась, перекатившись под ударом, и выбросила ладонь вперёд — пламя сорвалось с её пальцев и ударило ему в грудь. Он отдёрнулся, потушил огонь одним движением, но улыбка не исчезла. — Страх, — продолжил он, как ни в чём не бывало. — Страх — это самое вкусное. Он лежит на поверхности, как пенка на молоке. Страх смерти, страх боли, страх одиночества. У каждого свой набор. Я люблю его трогать. Чуть-чуть надавить — и человек уже кричит. А если надавить сильнее — он ломается. Это прекрасно. Ты когда-нибудь видела, как ломается человек? Не физически — душевно? Это как... как трещина на стекле. Сначала маленькая, едва заметная. Потом — больше. Потом — ещё больше. А потом — бах! — и всё. Человека больше нет. Есть только то, что я из него сделал. Он снова атаковал — на этот раз обеими руками. Одна превратилась в хлыст, усеянный шипами, вторая — в огромный, уродливый кулак. Хлыст рассёк воздух, целясь ей в ноги. Асая подпрыгнула, пропуская его под собой, но кулак уже летел ей в лицо. Она выставила перед собой руки, и пламя вспыхнуло стеной — кулак врезался в огонь, и Махито отдёрнул его с тихим шипением. — Ай! — он потряс обожжённой конечностью. — Горячо! Очень горячо! А ты кусаешься, как маленькая злая кошка. Мне это нравится. Он снова атаковал — и она снова уклонялась. Прыжок влево. Перекат. Ещё один выброс пламени — на этот раз слабее, едва достаточный, чтобы заставить его отдёрнуть руку. Она пятилась, отступала, но он неумолимо сокращал дистанцию. Между ними висело напряжение — осязаемое, плотное, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть в любой момент. Каждый его шаг отдавался в ней волной мурашек, каждый его взгляд заставлял сердце сжиматься в ледяной ком. Воздух между ними был пропитан запахом гари, пота и того особого, сладковатого аромата, который исходил от него — запаха проклятия, запаха смерти, запаха чего-то, что не должно существовать в этом мире. — Я ведь не просто меняю форму, — продолжал он, и его голос был полон того особого, жуткого вдохновения, которое появлялось у него только тогда, когда он говорил о своей «работе». — я захожу внутрь. В самую глубину. Туда, где лежат все твои секреты. Все твои страхи. Все твои воспоминания. Я вижу их, как на ладони. Вот, например, ты. Что я вижу в тебе? Страх за этого парня — того, что лежит там, под деревом. Страх, что он умрёт. Что ты не сможешь его защитить. И ещё... — он прищурился, вглядываясь в неё, — ...страх перед Сукуной. Перед тем, что он оставил в тебе. Ты боишься этого. Боишься, что станешь такой же, как он. Что тьма внутри тебя однажды проснётся и поглотит всё. Это... интересно. Очень интересно. Асая замерла на долю секунды. Его слова попали в цель — точно, болезненно. И он это заметил. Его улыбка стала шире. — О, я прав? — спросил он почти нежно. — Конечно, прав. Я всегда прав в таких вещах. Это моя специализация. Я — художник, а души — мой холст. И ты, Асая Хомура, — очень, очень интересный холст. Он снова атаковал. На этот раз — волной. Его тело исказилось, раздулось, и из него во все стороны вырвались десятки шипов — длинных, острых, смертоносных. Они летели прямо на неё, и Асая поняла: увернуться не получится. Слишком много. Слишком быстро. Она выбросила руки вперёд, и пламя вспыхнуло с новой силой — уже не щит, а стена. Сплошная, ревущая, обжигающая. Шипы врезались в неё и вспыхнули, сгорая дотла. Но сила удара была такой, что Асаю отбросило назад. Она пролетела несколько метров и врезалась спиной в ствол дерева — того самого старого дуба, который возвышался на краю поляны. Удар выбил воздух из лёгких. Перед глазами заплясали искры. Когда она открыла глаза, Махито уже стоял перед ней. Шипы вокруг дерева смыкались — он создал их из земли, из своих рук, из самого воздуха. Они окружили её, отрезая все пути к отступлению. Она дёрнулась влево — шипы. Вправо — шипы. Она была в ловушке. Полной, абсолютной. — Ну вот, — произнёс он, останавливаясь прямо перед ней. Его руки вернулись в нормальную форму, и он медленно, почти лениво разминал пальцы. — Кажется, ты попала в тупик. В буквальном смысле. Это даже немного... символично. Ты, я и старое дерево. Как сцена из какой-нибудь трагической пьесы. Только автора у этой пьесы нет. И финал... — он сделал паузу и улыбнулся, — ...финал ещё не написан. Она стояла, прижавшись к дубу, и чувствовала, как страх — липкий, холодный, всепоглощающий — растекается по венам. Её сердце колотилось где-то в горле. Дыхание стало рваным и поверхностным. Она видела его глаза — серый и голубой, — и в них горел азарт. Чистый, незамутнённый азарт охотника, загнавшего добычу. Он был так близко, что она чувствовала исходящий от него холод — неестественный, чужой. Она чувствовала запах его кожи — странный, ни на что не похожий. Она видела, как двигаются его пальцы, как пульсирует жилка на его шее, как расширяются его зрачки. И в этом взгляде, в этой близости, в этом напряжении было что-то, отчего ей хотелось закричать. Но она не кричала. Она просто смотрела на него и ждала. ********************************************* Махито медленно поднял руку. Всего одну. Он не стал превращать её в молот или шип — просто оставил как есть. Длинные, изящные пальцы с неестественно подвижными суставами, которые она уже так хорошо запомнила за эти минуты. Они были в каких-то жалких сантиметрах от её лица, и Асая чувствовала исходящий от них холод — не физический, а какой-то иной, глубинный, пробирающий до самой души. Она стояла, прижавшись спиной к шершавому стволу старого дуба, и смотрела на него снизу вверх. Он был выше неё — намного выше, — и ей приходилось чуть задирать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. В его глазах — сером и голубом — плясали искры веселья. Он наслаждался. Наслаждался её страхом, её беспомощностью, тем, как она вжимается в дерево, не в силах пошевелиться. И от этого осознания внутри неё закипала ярость — горячая, обжигающая, — смешанная с ледяным, парализующим ужасом. — Какого чёрта тебе от меня надо? — её голос прозвучал хрипло, но в нём звенела сталь. Она не отводила взгляда. — Что вы задумали? Зачем вы напали на школу? Зачем тебе пальцы Сукуны? Махито склонил голову набок, разглядывая её с тем же ленивым, кошачьим любопытством. Его улыбка стала шире. — О, так ты хочешь залезть в наши дела? — переспросил он с наигранным удивлением. — Думаешь, я так тебе всё это быстро и рассказал? Ну, знаешь, я, конечно, люблю поговорить, но всему есть предел. Даже у меня. Он поднёс указательный палец ближе — теперь между его кожей и её лицом оставался буквально миллиметр. Она чувствовала исходящий от него холод — неестественный, чужой, проникающий под кожу. Она видела каждую линию на его пальце, каждую крошечную морщинку. Этот палец мог изменить её душу. Одно прикосновение — и всё. — Хотя, знаешь, — продолжил он задумчиво, и его голос стал тише, интимнее, — жалко, что я встретил только тебя, а не кого-то ещё из твоих друзей. Честное слово, жалко. Я бы с удовольствием... поиграл с каждым из них. Не убил бы — нет, это слишком скучно. Я бы превратил их в нечто... особенное. В нечто уродливое. В нечто, что даже родная мать не узнала бы. Представляешь, как это было бы весело? Асая почувствовала, как внутри всё холодеет. Он говорил это так легко, так непринуждённо, будто речь шла о погоде. — И знаешь, с кого бы я начал? — он чуть наклонился ближе, и его палец завис в воздухе прямо перед её глазом. — С того паренька. Фушигуро, да? Так, кажется, его зовут. Того, что лежит там, под деревом. Я бы взял его душу — такую холодную, такую закрытую, — и сделал бы из неё что-то... горячее. Что-то живое. Что-то, что кричало бы и умоляло. А ты бы на это смотрела. Ты ведь не смогла бы отвести взгляд, правда? Она не ответила. Не могла. Её горло сдавил спазм. Он говорил о Мегуми. О том, кто лежал там, беспомощный, в нескольких десятках метров от них. О том, кто был ей... дорог. — А потом я бы взялся за остальных, — продолжил Махито, и его голос был полон того особого, жуткого вдохновения. — За этого розоволосого дурака, который думает, что может меня остановить. За эту громкую девчонку с молотком. За того, что говорит только ингредиентами. За каждого. И когда я закончу, ты бы их даже не узнала. Но ты бы знала, что это они. Знала бы и не могла ничего сделать. Это было бы... прекрасно. Он поднёс палец ещё ближе — теперь он почти касался её кожи. Она чувствовала, как холод от его пальца расходится по лицу, как он проникает под кожу, как он тянется к чему-то глубоко внутри неё. К её душе. Она знала: ещё мгновение — и он коснётся. И всё будет кончено. — Не трогай меня, — прошептала она, и её голос дрожал от страха и ненависти. — Ублюдок. Она зажмурилась. Отвернула голову в сторону, вжимаясь щекой в шершавую кору. Она не хотела видеть этого. Не хотела видеть его улыбку, его глаза, его палец, который вот-вот изменит всё. Она просто ждала. Махито замер. Его палец завис в воздухе в миллиметре от её виска. Он смотрел на неё — на её зажмуренные глаза, на её дрожащие губы, на её побелевшие костяшки, вцепившиеся в кору, — и улыбался. Широко. Довольно. — «Не трогай меня, ублюдок», — повторил Махито, растягивая слова, пробуя их на вкус. — Как грубо. А я-то думал, мы уже перешли на «ты». Ну, знаешь, как старые друзья. Вместе гуляем по лесу, болтаем о душах, ты пытаешься меня сжечь, я пытаюсь тебя убить. Обычный вечер. Обычное знакомство. А ты — «ублюдок». Обидно. Правда, обидно. Он не отодвинулся. Наоборот — подался чуть ближе, и его палец по-прежнему завис в миллиметре от её виска. Она чувствовала его — не прикосновение, но присутствие. Холод, исходящий от его кожи, странный, неестественный холод, который не имел ничего общего с температурой воздуха. Он проникал под кожу, растекался по венам, смешиваясь с тем остаточным жаром, что ещё тлел внутри неё после битвы. И от этого контраста — его холод и её огонь — по телу бежали мурашки. Она открыла глаза. Медленно, нехотя, будто каждое движение давалось ей с огромным трудом. И встретилась с ним взглядом. Он был так близко. Невыносимо, невозможно близко. Она видела каждую деталь его лица — каждую ресницу, каждую чёрточку его улыбки, каждую искру в его гетерохромных глазах. Серый, как грозовое небо, и голубой, как замёрзшая вода. Они смотрели на неё с таким выражением, что у неё перехватило дыхание. Это был не просто интерес. Не просто азарт. Это было... предвкушение. Он наслаждался. Наслаждался каждым мгновением её страха. «Господи, — пронеслось у неё в голове, и мысли эти были быстрыми, отрывистыми, как удары сердца. — Он так близко. Слишком близко. Я чувствую его дыхание. Чувствую его холод. Ещё немного — и он коснётся. И тогда всё. Я умру. Или стану чем-то хуже смерти. И я не успею... не успею сказать ему... не успею ничего изменить. Мегуми — он там, под деревом, и этот корень всё ещё в нём. Я должна вырвать его. Должна помочь ему. Должна предупредить остальных. Но она не могла пошевелиться. Страх сковал её тело, сделал его чужим и непослушным. Она просто стояла, прижавшись к дубу, и смотрела на него. А он смотрел на неё. И между ними, в этом крошечном пространстве, повисло напряжение — осязаемое, плотное, как натянутая до предела струна. Махито медленно, почти лениво повёл пальцем в воздухе — туда-сюда, туда-сюда, — описывая крошечные круги прямо перед её лицом. Он не касался её. Но был так близко, что она чувствовала движение воздуха от его пальца на своей коже. Она вздрогнула. Он заметил. — Ой, — произнёс он с наигранным удивлением. — Ты дёрнулась. Знаешь, у тебя такая реакция, будто я — твой самый страшный кошмар. Хотя, наверное, так и есть. Я ведь могу сделать с тобой всё, что захочу. Он снова повёл пальцем — на этот раз чуть ближе. Она снова вздрогнула. Он снова заметил. И улыбнулся — широко, довольно. — Знаешь, что мне нравится в людях? — спросил он, и его голос был полон того особого, жуткого вдохновения. — Ваша надежда. Даже сейчас, когда я стою перед тобой, когда мой палец в миллиметре от твоей души, ты всё ещё на что-то надеешься. На чудо. На спасение. На то, что кто-то придёт и вытащит тебя отсюда. Но никто не придёт. Твои друзья заняты. Твой Годжо заперт снаружи. А ты — ты здесь. Со мной. И только я решаю, что с тобой будет дальше. Он поднёс палец ещё ближе. Теперь между его кожей и её лицом не осталось почти ничего — только воздух, только страх, только бешено колотящееся сердце. Она чувствовала, как её собственный огонь — тот самый, что только что погас, — начинает снова разгораться где-то глубоко внутри. Но это был другой огонь. Не тот, которым она сражалась. Этот был рождён не яростью — отчаянием. И он пульсировал где-то в груди, расползаясь по венам, смешиваясь с холодом, исходящим от него.