Там, где мое пламя касается твоей тени

❗от лица Фушигуро❗ День медленно, будто нехотя, клонился к вечеру. Солнце, уставшее за долгие часы наблюдать за тренировками и турнирными баталиями, уже не пекло с прежней яростью, а лишь мягко золотило верхушки деревьев, отбрасывая на софтбольное поле длинные, ленивые тени. В воздухе, всё ещё тёплом и густом от запаха разогретой земли и скошенной травы, витало странное, щемящее чувство незавершённости. Оно поселилось здесь сразу после нападения на школу и теперь тихо, но настойчиво напоминало о себе в каждом вздохе, в каждом отведённом взгляде. Именно в этот момент на поле выкатили то, что осталось от Мехамару. Машина, собранная из обломков некогда грозной марионетки Кокичи Муты, представляла собой причудливое, почти сюрреалистическое зрелище. Огромная, грубо сваренная металлическая туша громоздилась на четырёх коротких, но устойчивых опорах. Её сердцевиной служил вращающийся барабан, куда были загружены новенькие, ослепительно-белые софтбольные мячи с алыми, словно свежие раны, швами. Длинная, суставчатая рука-рычаг, увенчанная клешнёй, заменявшей кисть, была напряжена и готова к броску. Вся конструкция глухо, утробно гудела, вибрировала, издавая скрежет и лязг, и от этого казалась не просто машиной, а каким-то диковинным, ожившим механическим зверем. Панда, стоявший рядом с этим творением, с гордостью взирал на дело своих лап (или, что вернее, на результат их сокрушительной работы). Именно он предложил использовать разгромленного в честном бою противника для тренировочных нужд. Идея, отдающая безумным гением, была, разумеется, с восторгом одобрена Годжо Сатору. — Это же гениально! — воскликнул он, хлопая в ладоши и сверкая своей неизменной улыбкой. — Экологично, экономично и невероятно забавно! Мехамару-кун, ты ведь не против, если мы тебя немного… модернизируем? Так сказать, дадим тебе новую, почётную роль в нашем образовательном процессе! Раздался сдавленный, полный обречённого достоинства механический вздох, похожий на шипение спускаемого пара. Кажется, Мехамару-сан, чьё сознание всё ещё было заперто в этих обломках, давно смирился со своей участью. — Ну вот и славно! — Годжо хлопнул в ладоши. — Правила просты, как на уроке этикета у Май! Эта чудесная машина будет подавать мячи. Каждый из вас по очереди должен либо отбить мяч битой, либо поймать его. Промах — минус очко вашей школе. Удачный удар или чистый приём — плюс. Идеальная, сногсшибательная ловля, от которой у меня захватывает дух, — плюс два! Судьёй, тренером и вашим покорным комментатором, как всегда, буду я! Первыми к барьеру вышли игроки Киото. Мива Касуми нервно сжимала биту, глядя на гудящую махину огромными, полными ужаса глазами. Она напоминала не мага, готовящегося к отражению атаки, а кролика, загипнотизированного удавом. Машина угрожающе загудела, её рука-рычаг резко дёрнулась, и снаряд с пушечным грохотом вырвался из клешни. Мива, издав сдавленный писк, зажмурилась и инстинктивно втянула голову в плечи. Мяч, словно разъярённый шершень, просвистел мимо её виска, обдав ветром, и с глухим стуком впечатался в защитную сетку. — Промах! Минус очко Киото! — театрально объявил Годжо. — Ничего страшного, Мива-тян, ты была великолепна! Очень изящно зажмурилась! — Я не зажмурилась! — заливаясь краской, возмутилась Мива. — Я просто... проводила его взглядом! Следующей была Момо Нишия. Она грациозно взмыла в воздух на своей метле, намереваясь поймать мяч в эффектном пике. Но машина, словно издеваясь, выстрелила по низкой, почти стелющейся над землёй траектории. Мяч чиркнул по самому краю её перчатки и бессильно укатился в траву. — Промах! — с наигранным сочувствием вздохнул Годжо. — Момо-тян, возможно, без метлы было бы сподручнее? Аэродинамика — дама коварная! Момо, гордо вздёрнув подбородок, спустилась на землю, всем своим видом показывая, что не нуждается в советах. Норитоши Камо, как и подобало наследнику древнего клана, действовал хладнокровно и точно. Он встал в стойку, его холодные глаза прищурились, оценивая вибрирующую машину. Выстрел. Его перчатка, описав короткий, выверенный полукруг, сомкнулась вокруг мяча. Глухой, сочный хлопок разнёсся над полем. Годжо одобрительно кивнул, но без лишнего энтузиазма — всё-таки это был Киото. Наступила очередь Токио. Нобара Кугисаки вышла вперёд с видом генерала, готовящегося к решающему штурму. Она не шла — она шествовала, поигрывая битой, как оружием, и смотрела на машину с выражением, которое не оставляло сомнений: «Я тебя сейчас разнесу на запчасти». Машина взревела и выплюнула мяч. Нобара размахнулась от самого бедра, вкладывая в удар всю свою досаду, всю нерастраченную ярость этих дней. Раздался оглушительный, как выстрел, треск, и мяч, превратившись в размытое белое пятно, улетел высоко за деревья, скрываясь из виду в темнеющем небе. — Очко Токио! — заорал Годжо. — Браво, Нобара! Этот мяч только что установил рекорд по дальности полёта! Если он кого-нибудь собьёт, это будет уже не наша проблема! — Так и было задумано! — фыркнула Нобара, отбрасывая биту с видом победительницы. Панда, будучи существом практичным, решил не рисковать с битой и просто поймал мяч. Его мощные, чёрно-белые лапы сомкнулись вокруг снаряда с такой силой, что тот жалобно скрипнул, рискуя лопнуть. Ещё одно очко Токио. И тут тишину разорвал голос, сравнимый по мощи с рёвом реактивного двигателя. — БРАТ! Из тени трибун, словно ожившая гора, выступил Тодо Аой. Каждый его шаг заставлял землю едва заметно вздрагивать. Его глаза, полные фанатичного обожания, были устремлены только на одного человека. — Я не мог оставаться в стороне, когда мой брат готовится к битве! — прогремел он. — Юджи! Я чувствую твой боевой дух! Ты и я — мы должны сразиться в этом эпическом противостоянии, которое войдёт в легенды! Я вызываю тебя! Только ты и я! Юджи, стоявший с битой в руках, обернулся и расцвёл той самой улыбкой — широкой, искренней, полной чистого, незамутнённого света. Казалось, само солнце на мгновение выглянуло из-за туч, чтобы поприветствовать его. — Тодо! — радостно воскликнул он. — Конечно, давай! Я всегда готов! Ты и я! И пусть софтбол решит, кто из нас лучший брат! — Клянусь, я не буду сдерживаться! — Тодо вытер скупую, воображаемую слезу. — Я буду играть в полную силу, ибо иного ты не достоин! — Я тоже! — Юджи встал в стойку, его мышцы напряглись. — Покажи мне свою мощь, брат! Тодо занял позицию, и машина, словно почувствовав накал момента, выстрелила с утроенной силой. Юджи сделал молниеносный замах и отбил мяч прямо в своего «брата». Тодо, не моргнув и глазом, выбросил вперёд руку и поймал снаряд голой ладонью, без всякой перчатки. — Великолепный удар! — взревел он. — Но я поймал его, потому что наша связь нерушима! — Ты поймал его, потому что ты размером со шкаф! — рассмеялся Юджи. — Это читерство! — Читерство? Нет, Юджи! Это любовь! Чистая, братская любовь! — Очко Токио за удар, очко Киото за приём! — быстро вклинился Годжо, давясь от смеха. — И внеочередное очко за самую драматичную сцену дня! А теперь — кто там следующий? У нас по плану Маки! Маки Зенин вышла вперёд с абсолютно невозмутимым, каменным лицом. Она неторопливо взяла биту, и в этом простом движении было столько спокойной, сдерживаемой мощи, что даже машина, казалось, на мгновение затихла. Её мышцы напряглись, когда Мехамару-подавальщик, собравшись с силами, выбросил мяч по низкой, коварной траектории. Маки размахнулась — резко, хлёстко, без единого лишнего движения. Звук удара был подобен пушечному выстрелу. Мяч, даже не думая менять траекторию, понёсся вперёд и с глухим, тошнотворным стуком врезался прямо в затылок Тодо, который, окрылённый своим триумфом, всё ещё стоял к ней спиной. На мгновение мир замер. Тодо пошатнулся. Его глаза, полные осознания неизбежного, расширились. Он начал заваливаться вперёд, как вековой дуб, вырванный с корнем ураганом. Земля содрогнулась, когда его массивное тело рухнуло на траву, подняв в воздух тучу пыли и опавших листьев. Повисла звенящая, гробовая тишина. Было слышно, как где-то вдалеке чирикнула вечерняя птица. И в этой тишине раздался душераздирающий крик Юджи. Он бросился к упавшему, упал на колени рядом с его неподвижным телом и схватил его за плечи. — ТОДО! НЕТ! — его голос срывался, полный неподдельного трагизма. — ТОДО, ПОЖАЛУЙСТА, НЕТ! НЕ УМИРАЙ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ УМЕРЕТЬ! МЫ ТОЛЬКО НАЗВАЛИ ДРУГ ДРУГА БРАТЬЯМИ! КАК Я БУДУ ЖИТЬ БЕЗ ТЕБЯ?! Тодо, который на самом деле был просто оглушён (чему способствовала его невероятно крепкая голова), чуть приоткрыл один глаз и слабо, едва заметно улыбнулся. — Брат... — прошептал он, и его голос был полон неземного блаженства. — Ты... ты плачешь обо мне... о своём никчёмном брате? — Конечно, плачу! — Юджи, войдя в роль, с надрывом шмыгнул носом. — Ты мой брат! Мой единственный, неповторимый, самый сильный и огромный брат в мире! Я без тебя пропаду! — Я... я тоже люблю тебя, брат... — Тодо вновь закрыл глаза, притворяясь, что отходит в мир иной. Нобара, наблюдавшая за этой сценой с открытым ртом, медленно перевела ошарашенный взгляд на Маки. — Маки... — тихо, почти благоговейно произнесла она. — Ты ведь это специально, да? Маки, даже не взглянув на неё, лишь едва заметно пожала плечами. Но в уголках её губ, обычно сжатых в тонкую, строгую линию, заиграла та самая, знаменитая, очень довольная и немного опасная улыбка. — Возможно. Панда, стоявший рядом с ней, молча поднял свою огромную лапу. Маки, не глядя, с глухим, увесистым шлепком дала ему пять. Звук разнёсся над полем, как печать, скрепившая этот момент. Годжо, который всё это время сдерживался из последних сил, наконец, взорвался гомерическим хохотом. Он смеялся, запрокинув голову и схватившись за живот. — Маки, ты... ты великолепна! — выдавил он сквозь смех. — Это было идеально! Технично, как удар мастера, и с отличным чувством юмора! Плюс два очка Токио за лучший удар дня! И ещё одно — за то, что Тодо наконец-то заткнулся! Ненадолго, но всё же! — Я всё слышу! — донёсся с земли слабый, но всё ещё грозный голос Тодо. В нём, впрочем, звучала скорее гордость, чем обида. — Эй! — возмутился Юджи, всё ещё стоя на коленях и обнимая своего «брата». — Что вы смеётесь?! Это же ужасно! Мой брат пострадал! Ему больно! Где ваше сострадание?! — Итадори, — Маки скрестила руки на груди и посмотрела на него тем самым, ничего не выражающим взглядом. — Он только что вызывал тебя на смертельную битву. Ты согласился. Всё по-честному. Юджи открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Крыть было нечем. Маки, как всегда, была абсолютно, пугающе права. — Ладно, — проворчал он, наконец, поднимаясь с колен и отряхивая пыль. — Но в следующий раз я сам его ударю. Дай мне только биту. — Непременно, — пообещала Маки и отошла в сторону, уступая место следующему игроку. Игра продолжалась, но этот момент — закатное солнце, облако пыли над упавшим Тодо, рыдающий над ним Юджи и скромно улыбающаяся Маки, — намертво отпечатался в памяти каждого, кто это видел. Это был тот самый, неповторимый дух Магической битвы: безумный, трагичный, душераздирающе смешной и в то же время полный странной, суровой нежности. ********************************************* Сумерки сгущались над школьным полем медленно, почти лениво, словно сама природа не хотела торопить этот странный, пропитанный напряжением вечер. Небо из золотого становилось густо-фиолетовым, а затем начало темнеть до чернильного, и на нём одна за другой загорались первые, ещё робкие звёзды. Воздух был тёплым и неподвижным, но в нём чувствовалось что-то тревожное — смутное, неясное предчувствие, от которого волосы на затылке вставали дыбом. Софтбольное поле, ещё час назад звеневшее от криков, топота и ударов мяча о биту, теперь погрузилось в неестественную, звенящую тишину. Матч закончился ничьей. Это слово до сих пор горчило на языке, вызывая глухое раздражение где-то в глубине груди. Никто не был доволен. Команда Киото, всё ещё стоявшая у скамеек, выглядела так, будто проглотила что-то кислое. Май Зенин, скрестив руки на груди, что-то язвительно выговаривала Маки — её голос, резкий и полный привычного яда, разрезал тишину. Маки, как всегда, оставалась непроницаемой, лишь изредка пожимая плечами, и это бесило Май до скрежета зубов. Камо перевязывал запястье, его лицо было холодным и бесстрастным, как маска. Момо парила на метле, нервно покусывая губу, а Мива теребила рукав формы с такой силой, будто хотела оторвать его. — И что теперь? — голос Май звучал резко, она обращалась то ли к Маки, то ли в пустоту. — Ничья? С Токио? Позор. Завтра я им покажу. Маки ничего не ответила, лишь бросила короткий взгляд в мою сторону. Я сделал вид, что не заметил. Наши — Юджи и Нобара — уже ушли в столовую, их смех ещё слабым эхом отдавался где-то вдалеке, но его почти заглушала эта странная, давящая тишина. Я стоял на краю поля, спиной к воротам, и медленно, палец за пальцем, стягивал с рук софтбольные перчатки. Кожа горела, натруженная за день. Каждое движение отдавалось глухой, ноющей болью в мышцах. Я старался выглядеть спокойным. Расслабленным. Как будто мне было всё равно. Как будто я не провёл эти дни, просыпаясь от каждого шороха и думая только об одном: где она, что с ней, вернётся ли она вообще. Я сжимал челюсти и делал вид, что всё в порядке. Что я не переживаю. Что я не злюсь. Но пальцы, стягивавшие перчатку, дрожали. Едва заметно, но дрожали. И я ненавидел себя за это. И тут я услышал шаги. Они доносились со стороны главных ворот — медленные, шаркающие, неровные. Не уверенная поступь ученика, спешащего на ужин, и не деловой шаг учителя. Это был звук, от которого у меня по спине пробежал холодок. Так ходят раненые. Так ходят те, кто на пределе. Я замер. Первым её заметил Камо. Он застыл с бинтом в руке и уставился куда-то в темноту. Затем Момо издала сдавленный вздох и медленно опустилась на землю. Мива проследила за их взглядами и ахнула, прижав ладонь ко рту. Даже Май замолчала на полуслове, резко обернувшись. Я видел, как дёрнулся её подбородок, как расширились глаза. Она смотрела туда же, куда и все. Я обернулся. В проёме ворот, на фоне сгущающейся тьмы, стояла фигура. Сначала я не узнал её. Просто силуэт, странный, изломанный, в рваной, окровавленной одежде. Но потом фигура сделала шаг в круг тусклого света от фонаря, и моё сердце пропустило удар. А затем забилось с такой силой, что кровь застучала в висках. Асая. Шок прокатился по моему телу ледяной волной. Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица, как пальцы, сжимавшие перчатки, онемели. Но я ничего не показал. Ни единым мускулом. Ни единым движением. Я просто стоял и смотрел, как она идёт через поле, и старался дышать ровно. Она была в той же самой одежде, в которой уходила на турнир. Вернее, в том, что от неё осталось. Форма висела лохмотьями, пропитанными засохшей кровью и грязью. Один рукав оторван почти полностью, открывая плечо, покрытое багровыми синяками и глубокими ссадинами. Ткань на груди разодрана в клочья, и сквозь прорехи виднелась бледная, исцарапанная кожа. На боку темнело огромное бурое пятно. Её волосы — длинные, спутанные, влажные — падали на плечи тяжёлыми, грязными прядями. В них застряли сухие листья, мелкие веточки и что-то, похожее на серый пепел. На лице — уставшем, осунувшемся — темнели свежие царапины. Одна, самая глубокая, тянулась от скулы к подбородку. Губы были искусанными, распухшими, с запёкшейся кровью в уголках. А под глазами залегли такие глубокие, чёрные тени, что казалось, она не спала целую вечность. — Это что… это же Хомура? — прошептала Мива, и её голос дрожал. — Что с ней случилось? — Не знаю, — так же тихо ответила Момо, не сводя с Асаи глаз. — Но выглядит она… ужасно. Май молчала. Её лицо застыло, как гипсовая маска. Она смотрела на Асаю с выражением, которое я не мог понять: смесь страха, вины и чего-то ещё, что она изо всех сил пыталась скрыть. Её пальцы, скрещенные на груди, побелели от напряжения. Маки сделала шаг вперёд. Её рука дёрнулась, словно она хотела подойти, поддержать, помочь. Но она замерла, глядя на меня. Как будто знала, что это должен сделать я. Я выронил перчатки. Они упали на траву с тихим, почти неслышным звуком, но в этой гробовой тишине он прозвучал как выстрел. Все взгляды метнулись ко мне. Я почувствовал это — как они смотрят, как ждут, как оценивают мою реакцию. И я ничего не показал. Я не бросился к ней. Не закричал. Просто стоял и смотрел, чувствуя, как внутри всё рушится, но снаружи оставаясь всё той же неподвижной, холодной статуей. Она остановилась в нескольких шагах. Подняла голову, и её уставшие, пустые глаза встретились с моими. В них на мгновение мелькнула искра. Узнавание. Облегчение. И в то же время — такая бесконечная, всепоглощающая усталость, что у меня защемило сердце. — Асая… — выдохнул я, и мой голос прозвучал хрипло, сдавленно. Я хотел сделать вид, что мне всё равно. Хотел пожать плечами и отвернуться. Хотел сказать что-то холодное, безразличное. Но не мог. Слова застревали в горле, а руки дрожали, и я ничего не мог с этим поделать. Шок всё ещё держал меня в своих ледяных тисках. — Привет, Фушигуро, — прошептала она. Её голос был слабым, надтреснутым, но в нём звучала та самая знакомая сталь. Вся ярость, всё беспокойство, весь страх, что копились во мне эти дни, вдруг вырвались наружу. Я шагнул к ней, сжимая кулаки, чувствуя, как дрожат руки, и уже не пытаясь это скрыть. — Где ты была?! — мой голос сорвался на крик. Я видел, как вздрогнула Момо, как Мива отступила на шаг, как расширились глаза Май. Мне было плевать. — Ты исчезла на несколько дней! Ни слова! Ни знака! Мы тут с ума сходили! Ты приходишь сюда, выглядишь как ходячий труп, и молчишь! Что с тобой случилось?! Она смотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я не мог понять. Ни страха, ни обиды. Только горькое, почти ироничное спокойствие. Как будто она уже прошла через что-то настолько страшное, что мой крик не мог её задеть. — Мне нужно было побыть одной, — тихо ответила она. — Отдохнуть. Прийти в себя. — Отдохнуть?! — я почти задохнулся от возмущения. — Ты выглядишь так, будто тебя пропустили через мясорубку! У тебя лицо в крови! Ты еле стоишь на ногах! И ты говоришь мне, что тебе просто нужно было «отдохнуть»?! — Да, — она посмотрела мне прямо в глаза, и от этого взгляда у меня перехватило дыхание. — Именно так, Фушигуро. Мне нужно было время. Я его взяла. Теперь я здесь. Всё. Она развернулась, чтобы уйти. Просто так — молча, оставляя меня с этой пустотой внутри. И вот тут я не выдержал. — Всё?! — я шагнул за ней и схватил её за запястье, не давая уйти. Она замерла, но не обернулась. Её кожа была холодной — неестественно холодной для такого тёплого вечера. — Ты думаешь, я поверю в это? Ты думаешь, я не вижу, что с тобой что-то случилось? Ты думаешь, я слепой?! Она медленно повернула голову и посмотрела на мою руку, сжимавшую её запястье. А потом перевела взгляд на моё лицо. В её глазах была такая глубокая, бесконечная усталость, что у меня внутри всё сжалось. — Отпусти, Фушигуро, — прошептала она. — Нет, — я сжал её запястье чуть сильнее. — Пока ты не расскажешь мне. Что произошло? Что с тобой случилось там? Я должен знать. — Зачем? — она выдернула руку из моей хватки, но не ушла. Просто стояла и смотрела на меня. — Зачем тебе это знать? Чтобы ты мог сказать мне, что я сама виновата? Что я опять влезла не в своё дело? Что я должна была слушаться тебя и не ходить туда? — Я… — я осёкся, потому что она была права. Именно это я и собирался сказать. — Я устала, — сказала она, и её голос дрогнул. — Очень устала. Я не хочу говорить об этом. Не сейчас. Может быть, никогда. И она пошла прочь — медленно, чуть пошатываясь, оставляя на траве едва заметный след. Я стоял и смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри разрастается пропасть. Вокруг меня перешёптывались ученики. — Вы видели её лицо? — тихо спросила Мива. — Что с ней произошло? — Не знаю, — ответила Момо. — Но это что-то ужасное. — Она была там, — глухо произнесла Май, и все повернулись к ней. — В том месте. Я знаю. Она была там, где никто не должен был оказаться. Маки подошла и встала рядом со мной, ничего не сказав. Она просто смотрела туда же, куда и я. — Она что-то скрывает, — произнёс я, не узнавая собственного голоса. — Знаю, — ответила Маки. — Но она вернулась. Это главное. Остальное — позже. Я стиснул зубы. Она была права. Асая вернулась. Но что-то в ней изменилось. Что-то, что я не мог понять. И это пугало меня больше всего. ******************************************** ❗от лица автора❗ Коридор жилого крыла тонул в мягком, приглушённом полумраке. Дневная суета давно улеглась, и только редкие лампы под потолком отбрасывали на деревянный пол длинные, дрожащие тени. За широкими окнами сгущались сиреневые сумерки, и первые звёзды уже проклюнулись на темнеющем небе, холодные и далёкие. В воздухе стоял запах старого дерева, чистящего средства для полов и едва уловимый аромат жасмина. Асая медленно брела по пустому коридору, и каждый шаг давался ей с невероятным трудом. Каждое движение отдавалось тупой, саднящей болью в израненных мышцах. Она всё ещё была в той же изорванной, покрытой засохшей кровью и грязью форме. Ткань на плече была разодрана, открывая багровые синяки и глубокие царапины. Распущенные, спутанные волосы, в которых всё ещё запутались сухие листья и серый пепел, падали на лицо, и у неё не было сил убрать их. Она опиралась рукой о прохладную стену, чувствуя, как шершавая штукатурка холодит разгорячённую ладонь. Ей хотелось только одного — добраться до своей комнаты, рухнуть на кровать и забыться сном без сновидений. Без его голоса. Без его прикосновений. Но мысли, тяжёлые и спутанные, как её волосы, не давали покоя. Она прокручивала в голове всё, что случилось: лес, Махито, его улыбка, его пальцы. А потом — Храм, холод, его голос, его прикосновения. И то, что он дал ей. То, что теперь текло в её венах вместе с её собственной кровью. Его сила. Его метка. «Если они узнают... если они поймут, что он сделал... они посмотрят на меня иначе. Как на чужую. Как на угрозу. Как на чокнутую, которая выдумывает какие-то небылицы. Которая говорит с Королём Проклятий. Которая сидела у него на коленях. Которая... позволила ему...» Она зажмурилась, отгоняя эти мысли. Нет. Никто не узнает. Она никому не расскажет. Даже Годжо. Особенно Годжо. Он слишком умный. Слишком проницательный. Он сразу всё поймёт. Она не заметила, как из бокового прохода бесшумно появился он сам. Годжо возник неожиданно, словно призрак, материализовавшийся из её собственных страхов. Его белоснежные волосы, обычно стоявшие дыбом, сейчас были чуть примяты, а неизменная чёрная повязка скрывала глаза, но не выражение лица. На его губах играла лёгкая, уже не такая беззаботная, как обычно, улыбка. Он сделал шаг, преграждая ей путь, и прислонился плечом к стене, окидывая её долгим, изучающим взглядом. Он ничего не знал. Не знал, где она была, что с ней случилось, через какой ад она прошла. Но он чувствовал. Чувствовал эту странную, тёмную, чужеродную энергию, что всё ещё витала вокруг неё, словно невидимый, но осязаемый след. Этот запах — запах древней крови, пепла и чего-то ещё, невыносимо холодного, — был ему знаком. Он чувствовал его раньше. От одного-единственного существа. — Ну и ну, Хомура, — произнёс он, и его голос, обычно полный ехидства и наигранного веселья, сейчас звучал на удивление мягко. — Ты, конечно, всегда любила производить впечатление, но сегодня ты явно перестаралась. Выглядишь так, будто лично провела воспитательную беседу с парочкой особых проклятий и забыла при этом поспать. Хотя бы недельку. И, знаешь... — он чуть наклонил голову, и его скрытый повязкой взгляд стал острым, как лезвие, — ...от тебя веет чем-то странным. Что-то холодное. Что-то... древнее. Ты где была? Асая вздрогнула, но не обернулась. Она продолжала смотреть в одну точку на стене. Сердце забилось быстрее. «Он чувствует. Он знает. Нет, не знает. Просто чувствует. Успокойся. Не говори ему. Не говори». — Там, — тихо, почти беззвучно произнесла она, и в её голосе не было привычной дерзости, только безграничная, всепоглощающая усталость. — Там, в лесу... было кое-что. Кое-кто. Не только Ханами. Годжо напрягся. Его улыбка стала чуть более натянутой. — Кое-кто? — переспросил он. — Ты о ком? Асая глубоко вздохнула и медленно, опираясь на стену, сползла по ней, садясь на корточки. Годжо, не говоря ни слова, опустился напротив, так что их лица оказались на одном уровне. От него пахло дорогим одеколоном и всё той же неуловимой силой. Его присутствие странным образом успокаивало — и одновременно пугало. Он был слишком близко. Слишком проницателен. — Там был... парень, — начала она глухим голосом, уставившись в одну точку на его груди. — Странный. Молодой. На вид почти мой ровесник. С длинными светлыми волосами, собранными в хвосты. Он не был похож на обычное проклятие. Он выглядел как человек. Но он им не был. Он... он улыбался. Всё время. Как будто всё это — одна большая игра. Как будто он просто развлекался. И он... он меняет души, Годжо. Просто прикасается к человеку — и душа меняется. Перекраивается. Уродуется. Он назвал это искусством. Годжо застыл. Его лицо превратилось в непроницаемую маску. — Махито, — произнёс он ледяным тоном. — Нерождённое проклятие из человеческой ненависти. Значит, он всё-таки пробрался сюда. И, судя по твоему рассказу, был не один. — Да, — кивнула Асая. — Ханами тоже была там. Они... работают вместе. В сговоре. Они действовали сообща, Годжо. Махито играл со мной. Он мог убить меня в любую секунду, но не делал этого. Ему было интересно. Он говорил, что чувствует во мне что-то, что отличает меня от других. Какой-то след. Он не сказал, чей именно. Но... Она осеклась, чувствуя, как к горлу подступает ком. Её пальцы, вцепившиеся в колени, побелели от напряжения. «Не говори. Не смей говорить о нём. Никто не должен знать. Они решат, что я сумасшедшая». — А ещё... — прошептала она, отводя взгляд, — у него были пальцы. Пальцы Сукуны. Он играл с ними, как с игрушками, Годжо. Подбрасывал их в воздух и ловил. Шесть штук. Я видела это своими глазами. — Пальцы? — Годжо напрягся ещё сильнее, и его голос стал жёстким. — Те, что хранились в школе? Те, что должны были быть под защитой? Значит, это он украл их из хранилища. Во время суматохи, пока мы все отвлеклись на Ханами. Он пробрался внутрь и забрал их. — Да, — выдохнула Асая. — Я не знаю, что они задумали. Я не понимаю, Годжо. Совсем не понимаю. Но они что-то планируют. Что-то... ужасное. Ханами, Махито... они не просто напали на нас. У них есть цель. И эти пальцы — часть их плана. Но я не знаю, какого именно. Я смотрела на них и не могла понять, что происходит. Это было так... так неправильно. Так страшно. Её голос сорвался, и она закрыла лицо ладонями, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Плечи задрожали. Всё, что она видела, всё, что она пережила, — это душило её. Она так устала. Так чертовски устала. Годжо молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Потом он тихо, со странной смесью горечи и злости, произнёс: — Я подозревал, что всё гораздо серьёзнее, чем кажется. Что за этим нападением стоит не просто кучка взбесившихся проклятий. У них есть лидер. Кто-то, кто направляет их, кто координирует их действия. И если они охотятся за пальцами... — он осёкся, не желая пугать её ещё больше. — Они играют в долгую игру. И мы пока не знаем правил. Он поднял на неё взгляд, полный решимости и тревоги. — Что было потом? После Махито? Как ты выбралась оттуда? Это был вопрос, которого она боялась больше всего. Внутри всё сжалось в ледяной ком. «Вот он. Момент истины. Скажи ему. Расскажи про Храм. Про холод. Про его голос. Про его предложение. Про то, что он дал тебе. Скажи!» Но она не могла. Слова застревали в горле, острые, как осколки стекла. Она представила, как изменится его лицо. Как исчезнет эта мягкость, сменившись подозрением. Или, что ещё хуже, страхом. Страхом перед ней. — Я не могу, — выдохнула она, поднимая на него заплаканные глаза. В её взгляде стояла такая всепоглощающая, нечеловеческая усталость, что Годжо осёкся. — Я правда не могу сейчас, Годжо. Не спрашивай. Пожалуйста. Я расскажу тебе всё. Обещаю. Завтра. Или послезавтра. Когда смогу. А сейчас... Она медленно, пошатываясь, поднялась на ноги, опираясь о стену. Годжо выпрямился следом, готовый подхватить её, если она упадёт. — Я так чертовски устала, — прошептала она, не глядя на него. — У меня нет сил. Ни рассказывать, ни стоять, ни дышать. Я просто хочу спать. Пожалуйста, пойми. Я не хочу об этом говорить. Не сейчас. Он смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Он видел, как она дрожит, как сжимается в комок, как борется с чем-то, что было сильнее её. Видел эту стену. И, вопреки своему обычному поведению, не стал её разрушать. — Ладно, — мягко сказал он. — Не сейчас, так не сейчас. Иди отдыхай, боец. Ты заслужила. — Вот и славно, — Асая попыталась улыбнуться, но вышла лишь тень улыбки. — Я пошла. Кровать. Подушка. Темнота. Это всё, о чём я сейчас мечтаю. — Звучит как отличный план! — он чуть улыбнулся в ответ. — Завтра, Хомура... постарайся выглядеть не как зомби. Турнир всё-таки. Хватит с нас ничьих. Она махнула рукой, не оборачиваясь, и побрела дальше по коридору, оставляя за собой едва заметный след не то пепла, не то пыли. Годжо остался стоять в пустом коридоре, глядя ей вслед. Его улыбка исчезла. Он смотрел на этот призрачный след и чувствовал, как от него веет ледяным холодом. Холодом, который он узнал бы из тысячи. — Что же ты скрываешь, Асая? — прошептал он в темноту. — И почему от тебя пахнет смертью? ******************************************** ❗от лица Асаи❗ Вода была почти обжигающе горячей. Я стояла, уперевшись ладонями в холодный кафель, и смотрела, как струи разбиваются о мои плечи, стекают по спине, по израненным рукам, по затёкшим от усталости ногам. Пар клубился вокруг плотной белёсой пеленой, и в этом тумане моё собственное тело казалось чужим. Далёким. Не совсем реальным. Как будто я всё ещё была там — в том месте, где холод проникал до костей, а стены состояли из черепов. Я смотрела, как вода уносит с собой грязь, засохшую кровь и серый пепел. Чужой пепел. Пепел из места, которого не должно существовать. У моих ног, смешиваясь с водой, кружилась и исчезала в сливе тёмная, ржавая взвесь — остатки того, что я пережила. И вместе с этой грязью, казалось, должно было уходить и напряжение. Но оно не уходило. Оно лишь пряталось глубже, сворачивалось тугим, ледяным комом где-то под сердцем. Я закрыла глаза — и лес нахлынул на меня, как удар под дых. Влажная земля, пропитанная дождём и кровью. Запах гари. Запах смерти. И он — Мегуми — лежащий на земле, привалившись спиной к старому дубу. Его лицо, всегда такое спокойное, такое отстранённое, было искажено болью. Из его груди торчал этот кошмарный росток. Я видела его так ясно, как будто это было не воспоминание, а реальность: четыре бутона с мелкими, острыми зубами, клацающими в такт его сердцебиению. Корни, прорастающие сквозь рёбра, оплетающие лёгкие, подбирающиеся к сердцу. Тёмные линии расходились от раны к плечам, к шее, к животу, как трещины на фарфоровой маске. Он умирал. Он умирал у меня на глазах. Я видела, как жизнь уходит из него. Видела, как он пытается встать — и не может. Как он смотрит на меня и не может ничего сделать. Фушигуро Мегуми — сильнейший маг теней, человек, который никогда не показывает слабость, — и он умирал. Беспомощный. Беззащитный. А я ничего не могла сделать. Совсем ничего. Мои пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. От этого воспоминания меня до сих пор трясло. Не от страха за себя — от ужаса за него. Я помнила, как моё сердце сжималось, как кровь стыла в жилах, как мир вокруг переставал существовать. Был только он. Только его боль. Только его дыхание — рваное, хриплое, затихающее. А потом... потом я сделала это. Воспоминание о поцелуе ударило меня, как молния. Яркое, обжигающее, постыдное — и в то же время вызывающее странную, щемящую нежность. Я помнила каждую деталь. Помнила, как подалась вперёд, не думая, не размышляя, просто повинуясь инстинкту. Помнила, как мои ладони легли на его щёки — холодные, бледные, влажные от пота и крови. Помнила, как его глаза — тёмные, глубокие, обычно такие непроницаемые, такие далёкие — расширились от удивления. В них было столько всего: боль, шок, непонимание. И что-то ещё, что я не могла — или боялась — назвать. Я поцеловала его. Не потому что он умирал. Не только поэтому. Я поцеловала его, потому что не могла иначе. Потому что это был единственный способ спасти его — да, но не только. Я поцеловала его, потому что я хотела. Потому что я так долго смотрела на него и думала: «Какие у него губы? Какие они на вкус? Что он сделает, если я прикоснусь к нему?» И когда он ответил — когда его руки легли на мою талию, когда он притянул меня ближе, — я чуть не сошла с ума. От страха. От счастья. От всего сразу. Мои губы до сих пор помнили его вкус. Солёный от крови, горький от боли, но под этим — что-то ещё. Что-то, что было просто им. Просто Фушигуро. И это что-то было... приятным. Безумно приятным. Я хотела, чтобы этот поцелуй длился дольше. Чтобы он не заканчивался. Чтобы мир вокруг исчез, и остались только мы двое под старым дубом. Но он закончился. И сразу после этого появился он. Махито. Чудовище, которое меняет души. И всё, что было до этого — поцелуй, тепло, надежда, — всё разбилось вдребезги. Я вспомнила его улыбку. Его лёгкую, танцующую походку. Его пальцы, жонглирующие пальцами Сукуны. Вспомнила, как он смотрел на меня — изучающе, голодно, как художник смотрит на чистый холст. Он хотел перекроить мою душу. Сделать из меня что-то уродливое. Что-то, что кричало бы и умоляло. И я ничего не могла сделать. Я была пустой. Выжатой. После того, что случилось с Мегуми, после поцелуя, после всего — во мне не осталось сил. Я просто стояла и смотрела, как он приближается. Вода всё лилась, а я стояла, дрожа всем телом, и не могла остановить поток мыслей. Они крутились в голове, как бесконечная карусель, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга. Мегуми. Поцелуй. Махито. Сукуна. Храм. Холод. Его прикосновения. Снова Мегуми. Что он теперь думает обо мне? Фушигуро. После того, что я сделала. После того, как я поцеловала его. Он ответил — да, он ответил. Но было ли это по-настоящему? Или он просто... инстинктивно среагировал? Или ему было всё равно, кто его целует, лишь бы это помогло? Моё сердце сжалось от этой мысли. Я хотела знать правду — и боялась её одновременно. Потому что правда могла быть жестокой. Он мог забыть. Мог сделать вид, что ничего не было. Мог оттолкнуть меня — как делал всегда. А что, если он жалеет? Что, если он считает это ошибкой? Что, если он сейчас лежит в своей комнате и думает: «Зачем она это сделала? Зачем я позволил?» И что, если он прав? Что, если это действительно была ошибка? Но тут же внутри поднималась горячая, упрямая волна протеста. Нет. Это не было ошибкой. Это было настоящим. Самым настоящим из всего, что со мной случалось. И я не могла — не хотела — жалеть об этом. В наступившей тишине было слышно только моё собственное дыхание — рваное, прерывистое, как после долгого бега. Я прислонилась лбом к холодному кафелю и замерла так на несколько секунд, пытаясь унять дрожь в теле. Не получалось. Я не знала, что делать. Не знала, как смотреть ему в глаза завтра. Не знала, что сказать. И самое страшное — я не знала, чего хочу больше: чтобы он помнил этот поцелуй или чтобы забыл Я закрыла глаза, и передо мной снова вспыхнули картины. Только теперь — не лес. Не Мегуми. А он. Сукуна. Его Храм. Это место, где сам воздух был пропитан древней, всепоглощающей тьмой. Где стены состояли из костей и черепов, а пол был устлан останками тех, кто имел глупость — или смелость — бросить ему вызов. Я снова почувствовала этот запах — сладковатый, тошнотворный запах старой крови и тлена. Снова увидела этот пульсирующий алый свет, который отбрасывал на стены длинные, дрожащие тени. Тени, которые двигались, даже когда я стояла неподвижно. Как будто сами кости жили своей собственной, потусторонней жизнью. Как будто они наблюдали за мной. И посреди всего этого — он. На своём троне из берцовых костей, перевитых сухожилиями. Расслабленный. Вальяжный. Абсолютный. Четыре алых глаза, горящих в полумраке, смотрели на меня с выражением, от которого у меня до сих пор кровь стыла в жилах. Так смотрят на вещь. На игрушку. На то, что принадлежит тебе по праву. Я помнила этот холод. Не просто физический — хотя он был невыносим, пробирал до костей, заставлял дрожать и мечтать о смерти. Нет. Это был холод его души. Холод, который высасывал из меня жизнь. Который гасил мой огонь. И я ничего не могла с этим сделать. Я просто сидела, свернувшись в комок на полу из черепов, и пыталась согреть себя руками. Мои пальцы синели. Мои губы дрожали. Моё дыхание выходило облачками пара и тут же исчезало, растворённое ледяным воздухом. Я чувствовала, как мой собственный огонь — то, что всегда было моей защитой, моей сутью, — угасает. Как он поглощается этими стенами. Как я становлюсь пустой. А потом он подошёл. Я помнила каждое его движение. Как он спустился с трона — медленно, с грацией хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Как он остановился в нескольких шагах от меня, скрестив руки на груди, и просто смотрел. Как он опустился на корточки передо мной — так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела. Как его пальцы — горячие, твёрдые, с лёгкими когтями на концах — коснулись моего лица. Сначала щеки. Потом виска. Потом губ. И от каждого прикосновения по телу разливалось тепло. Не обжигающее — мягкое, глубокое, живое. Оно прогоняло холод. Оно возвращало меня к жизни. Я помнила, как закрывала глаза. Как моё тело, предательское и слабое, тянулось к этому теплу. Как я позволяла ему касаться себя. Как я слушала его голос — низкий, вкрадчивый, обволакивающий. И как он сделал мне предложение. «Я могу дать тебе всё, что ты захочешь. Силу. Власть. Знания. Свободу для твоего драгоценного Фушигуро. Просто помоги мне. Просто скажи «да». Его слова до сих пор звучали в моей голове, как эхо. Они были отравой — сладкой, манящей, опасной. И самое страшное заключалось в том, что часть меня хотела согласиться. Не ради силы. Не ради власти. Ради него. Ради Мегуми. Ради того, чтобы он был свободен. любая сделка с ним — это ловушка. Любая его помощь — это цепь. И я не хотела быть его должницей. Не хотела принадлежать ему. Но он всё равно был здесь. В моей голове. В моих мыслях. В моём теле. Его сила — та, что он вложил в меня, исцеляя рану, — всё ещё пульсировала где-то глубоко внутри. Она была чужой. Тёмной. И она отзывалась на него. Я чувствовала это каждый раз, когда думала о нём. Каждый раз, когда вспоминала его прикосновения. Моё тело помнило его тепло. Мои губы помнили вкус его пальцев. И от этого мне становилось плохо. Страшно. Потому что я не знала, где заканчиваюсь я и начинается он. Не знала, что он сделал со мной. Что он продолжает делать. Мои чувства к нему были... неправильными. Непонятными. Я ненавидела его. Я боялась его. Я хотела, чтобы он исчез из моей жизни навсегда. Но где-то глубоко, в том тёмном уголке души, куда я боялась заглядывать, было что-то ещё. Что-то, похожее на... притяжение? Зависимость? Благодарность за тепло, что он дал мне? Я не знала. Я не понимала себя. И это пугало меня больше всего. — Ты даже сейчас думаешь про меня? Я замерла. Моё сердце пропустило удар, а потом забилось с такой бешеной силой, что я услышала его стук в ушах. Гулкий. Быстрый. Оглушительный. Этот голос. Он звучал не снаружи. Он звучал внутри. В моей голове. Прямо над ухом. Низкий, мурлыкающий, пропитанный той самой ленивой, самодовольной интимностью, от которой у меня кровь стыла в жилах. Вода всё так же лилась, горячая и неумолимая, но я перестала её чувствовать. Ощущение реальности утекало, как пар, поднимающийся к потолку. Я стояла, прижимаясь лбом к холодному кафелю, и не могла пошевелиться. Его присутствие заполнило собой всю кабинку, оно давило на плечи, сжимало горло, проникало под кожу вместе с этим невозможным, развратным, пугающим теплом. — Тише, мышка, — прошептал он мне на ухо, и его дыхание — горячее, влажное — коснулось моей шеи. Его пальцы, только что скользившие по позвоночнику, замерли на пояснице. Он не убирал их. Он держал меня, как держат пойманную птицу — нежно, но так, что не вырвешься. — Ты вся дрожишь. Тебе холодно? Или тебе... страшно? Я молчала, вжимаясь грудью в холодный кафель, пытаясь найти в этом холоде хоть какую-то защиту. Но его тепло было сильнее. Оно проникало сквозь кожу, растекалось по венам, смешивалось с моей кровью, и я ненавидела его за это. Ненавидела, что моё тело, предательское и слабое, отзывалось на его прикосновения. — Боишься, — сам ответил он за меня, и в его голосе было столько удовольствия, что меня передёрнуло. — Правильно боишься. Со мной надо бояться. Я ведь всё ещё могу передумать. Могу свернуть твою шейку прямо здесь. Одно движение — хрусть, — и нет больше глупой, дерзкой мышки, которая думала, что может мне указывать. Его пальцы скользнули вверх по моему боку, и я почувствовала, как его большой палец обводит контуры моих рёбер — медленно, изучающе. Как будто он считал их. Как будто он запоминал. — Но я не передумаю, — продолжил он задумчиво. — Ты слишком забавная. Особенно когда ты вот такая — мокрая, дрожащая, пытаешься делать вид, что не боишься. Твоё сердце колотится так громко, что я слышу его даже сквозь шум воды. Знаешь, что это? Это адреналин. Это страх. Это... — он наклонился ближе, и его губы коснулись моего уха, — ...возбуждение. — Заткнись, — выдохнула я, но голос предательски дрогнул. Он тихо рассмеялся. — О, нет. Я только начал. Мы так редко остаёмся наедине. Твой хмурый маг теней постоянно крутится рядом, путается под ногами, смотрит на тебя своими щенячьими глазками. Кстати, о нём... Его пальцы замерли. Я почувствовала, как он чуть отстранился, и это было ещё страшнее, чем его прикосновения. Потому что я знала: сейчас он скажет что-то, что сделает мне больно. — Ты ведь правда думаешь, что нужна ему? — спросил он, и его голос стал мягче. Вкрадчивее. Опаснее. — Ты? Господи, мышка, ты хоть себя со стороны видела? Ты — ходячая катастрофа. Вечно влипаешь в неприятности. Вечно лезешь, куда не просят. Вечно создаёшь проблемы. А он... он зануда. Правильный. Весь из себя долг и честь. Думаешь, ему нужна такая, как ты? Думаешь, он мечтает о девушке, которая ведёт себя как стихийное бедствие? Я стиснула зубы, чувствуя, как к горлу подступает ком. Не слушай его. Это ложь. Всё, что он говорит — ложь. — Он даже говорить с тобой нормально не может, — продолжил Сукуна, и в его голосе послышалась насмешка. — Ты замечала? Он постоянно придирается к тебе. Постоянно прогоняет. Постоянно говорит, что ты обуза. Что ты бездарная. Что ты ему не нужна. Он сам тебе это сказал. Прямо в лицо. «Ты мне не нужна». Разве не так? Я зажмурилась, чувствуя, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с водой. Он был прав. Мегуми говорил это. Много раз. И каждый раз это было как удар под дых. — А теперь ты думаешь, что твой маленький поцелуй что-то изменил? — Сукуна снова коснулся моей спины, на этот раз — между лопаток, прямо напротив сердца. — Ты думаешь, это что-то значит для него? Ты спасла ему жизнь — молодец. Он ответил на поцелуй — ну, бывает. Он умирал, ты была рядом, ему было всё равно, кто его целует. Может, он просто представлял кого-то другого? Может, ты для него — просто удобный момент? — Замолчи, — прошептала я. — Пожалуйста, замолчи. — А что? Правда глаза колет? — он усмехнулся. — Ты ведь сама этого боишься. Я знаю. Я вижу. Ты боишься, что ты для него — никто. Что твой поцелуй был просто... жестом отчаяния. Что он не думает о тебе так, как ты думаешь о нём. И знаешь что? Ты права. Он не думает. Он — Фушигуро Мегуми. Он не умеет думать о ком-то, кроме своих принципов. Он провёл пальцами по моему плечу, убирая мокрую прядь волос в сторону. Теперь моя шея была полностью открыта. Беззащитна. И он наклонился к ней так близко, что я почувствовала его дыхание на своей коже. — А я... — прошептал он, — ...я думаю о тебе постоянно. Я вижу тебя насквозь. Я знаю, чего ты хочешь. Знаю, что ты чувствуешь. И я могу дать тебе всё. Всё, что он никогда не сможет. Просто скажи «да». Я молчала. Слёзы текли по щекам, а его пальцы всё ещё лежали на моём плече. Горячие. Властные. И где-то глубоко внутри, в том тёмном месте, куда я боялась заглядывать, я знала: часть меня хочет сказать «да». Не ради силы. Не ради власти. Просто чтобы этот страх наконец-то закончился. Чтобы эта боль прекратилась. Чтобы он перестал мучить меня — или чтобы он никогда не останавливался. И это пугало меня больше всего. ******************************************** Я стояла, прижимаясь лбом к холодному кафелю, и слёзы текли по моим щекам, смешиваясь с водой. Горячие струи всё так же били по спине, по затёкшим плечам, по израненным ногам, но я не чувствовала их. Всё, что я чувствовала — это его. Его жар за моей спиной, его присутствие, его дыхание, которое касалось моего затылка, заставляя волоски на коже вставать дыбом. «Не оборачивайся. Не смей оборачиваться. Если ты обернёшься — это станет реальным. Если ты увидишь его — он будет здесь. По-настоящему. А если ты не обернёшься — это просто игра воображения. Просто твои больные, измученные нервы. Просто... просто бред. Этого не может быть. Он не может быть здесь. Он заперт в Юджи. Он не может просто так появляться в школьной душевой. Это невозможно». Я уговаривала себя, повторяла эти слова как мантру, вдалбливала их в собственное сознание, пытаясь заставить себя поверить. Но моё тело — моё предательское, слабое, жаждущее тепла тело — знало правду. Оно чувствовало его каждой клеточкой. Жар, исходящий от него, был реальнее, чем вода, льющаяся сверху. Реальнее, чем кафель под моими ладонями. Реальнее, чем биение моего собственного сердца. А потом он прижался ко мне вплотную. Я ахнула, чувствуя, как его тело — сильное, горячее, твёрдое — прижимается к моей спине. Он не хватал меня, не держал — он просто стоял, прижавшись ко мне всем телом, и этого было достаточно, чтобы я перестала дышать. Его грудь касалась моих лопаток. Его бёдра прижимались к моим ягодицам. Его руки — горячие, властные — легли на мои плечи, а потом медленно, очень медленно заскользили вниз, по рукам, до самых запястий. Он накрыл мои ладони своими, прижимая их к кафелю, и я почувствовала себя пойманной. В ловушке. Полностью в его власти. — Ты всё ещё не обернулась, — прошептал он мне на ухо. Его голос был низким, хриплым, пропитанным той самой ленивой, самодовольной интимностью, от которой у меня внутри всё переворачивалось. — Стоишь тут, дрожишь, слёзы текут по твоему хорошенькому личику. И всё равно не оборачиваешься. Почему? Боишься, что я настоящий? Боишься, что я — не сон, не галлюцинация, не твоё больное воображение? Боишься, что я — это реальность, от которой тебе не сбежать? Я молчала, закусив губу до крови. Металлический привкус во рту немного отрезвлял. Помогал не соскользнуть в это безумие окончательно. Кафель под моими ладонями стал почти ледяным от контраста с его жаром, и я вжималась в него, как в единственную защиту. — Зря боишься, — он чуть отстранился, но только для того, чтобы его пальцы скользнули вверх, к моим плечам, к шее. Он убрал мокрые волосы с моего затылка — медленно, почти нежно, наматывая пряди на пальцы, — и я почувствовала его дыхание прямо на коже, горячее, влажное, мучительно интимное. — Я настоящий. Всегда был настоящим. Просто ты до сих пор не хотела в это верить. Ты убеждала себя, что я — просто голос в твоей голове. Просто шрам. Просто воспоминание. Но я больше, чем воспоминание, мышка. Я — твоя реальность. Твоя судьба. И чем быстрее ты это примешь, тем легче тебе будет. Он провёл губами по моему плечу — не поцелуй, просто прикосновение. Лёгкое, почти невесомое. Но этого хватило, чтобы по моему телу пробежала дрожь, которую я не могла контролировать. Мои пальцы, прижатые к кафелю, побелели от напряжения. Сердце колотилось где-то в горле, гулкое, быстрое, оглушительное. — Знаешь, что мне нравится в этом месте? — спросил он задумчиво, и его ладонь скользнула по моему боку, останавливаясь на талии. — Здесь так... интимно. Горячая вода. Пар. Ты — голая, мокрая, беззащитная. Никаких масок. Никаких стен. Никаких дурацких принципов. Только ты и я. В таких местах люди обычно... раскрываются. Рассказывают секреты. Признаются в том, что прячут даже от себя. Может, и ты хочешь мне что-то рассказать, мышка? Что-то, что ты никогда не говорила своему магу теней? — Мне нечего тебе рассказывать, — выдавила я, не узнавая собственного голоса. Он звучал глухо, сдавленно, как будто кто-то сжимал моё горло. — Врёшь, — он усмехнулся, и его пальцы сильнее сжались на моей талии. — Ты постоянно врёшь. Себе. Своему магу теней. Своим друзьям. Ты построила вокруг себя целую крепость из лжи. Но мне ты врать не можешь. Я чувствую каждую твою эмоцию. Каждый твой страх. Каждое твоё желание. Вот прямо сейчас — ты боишься. Очень боишься. Но не меня. Ты боишься себя. Боишься того, что ты чувствуешь, когда я рядом. Боишься, что тебе это... нравится. — Замолчи, — прошептала я, но голос предательски дрогнул. — О, нет, — он прижался ближе, и я почувствовала, как его тело — сильное, горячее, неумолимое — прижимается к моей спине. Его грудь касалась моих лопаток. Его бёдра прижимались к моим ягодицам. Его дыхание обжигало мою шею. — Я не замолчу. Мне слишком нравится этот разговор. Ты — голая, мокрая, дрожащая. Я — за твоей спиной, так близко, что могу почувствовать каждое твоё движение. И ты всё ещё не обернулась. Знаешь, что это значит? Это значит, что ты не хочешь, чтобы это заканчивалось. Ты хочешь, чтобы я был здесь. Ты хочешь, чтобы я касался тебя. Ты просто слишком гордая, чтобы признать это. Его ладонь скользнула вверх, к моим рёбрам, и я всхлипнула, вжимаясь в кафель. Слёзы всё текли, горячие и солёные, смешиваясь с водой на моём лице. Я ненавидела его. Ненавидела себя. Ненавидела то, что он был прав. Что где-то глубоко внутри, в том тёмном месте, куда я боялась заглядывать, часть меня действительно не хотела, чтобы он уходил. — Скажи «да», — прошептал он, и его губы коснулись моего уха. — Просто «да». И весь этот страх закончится. Ты перестанешь бояться. Перестанешь прятаться. Перестанешь врать. Ты станешь собой — настоящей. Со мной. Скажи «да». Я зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали белые искры. Его слова были отравой — сладкой, манящей, обволакивающей. И где-то глубоко внутри, в том тёмном месте, куда я боялась заглядывать, часть меня хотела сказать «да». Хотела, чтобы этот страх закончился. Хотела перестать бороться. Хотела просто... сдаться. И в тот самый момент, когда эта мысль — предательская, слабая, отчаянная — пронеслась в моей голове, я почувствовала его руку. Она скользнула по моему животу — медленно, почти лениво, — и замерла прямо под грудью. Его пальцы, горячие, как раскалённые угли, растопырились, накрывая солнечное сплетение. Каждый его палец ощущался отдельно — пять точек обжигающего жара на моей коже, пять клейм, которые, казалось, прожигали меня насквозь. От этого прикосновения всё внутри меня сжалось в тугой, болезненный ком. Мышцы живота свело судорогой, дыхание перехватило, а сердце — моё бедное, загнанное сердце — забилось с такой силой, что я слышала его стук в ушах. — Вот здесь, — прошептал он мне на ухо, и его голос был низким, хриплым, пропитанным той самой тёмной, голодной нежностью, от которой кровь стыла в жилах. — Здесь бьётся твоё сердце, мышка. Такое громкое. Такое быстрое. Такое... живое. Я чувствую его отсюда. Чувствую, как оно колотится о твои рёбра, как будто хочет вырваться наружу. Может, оно хочет ко мне? Я замерла. Моё дыхание остановилось. Воздух застрял где-то в горле, превратившись в твёрдый, колючий ком, который невозможно было ни проглотить, ни выдохнуть. Его пальцы чуть надавили — и я почувствовала, как под ними, прямо сквозь кожу и мышцы, пульсирует моё собственное сердце. Загнанное. Испуганное. Бьющееся в клетке, которую он мог сломать одним движением. Каждый удар отдавался в его ладони, и я знала — он считает их. Считает удары моего сердца, как считал всё, что принадлежало ему. — А мне кажется, я знаю, чего ты хочешь, — продолжил он задумчиво, и его большой палец начал выводить на моей коже медленные, гипнотические круги прямо над солнечным сплетением. — Ты устала бороться. Устала быть сильной. Устала притворяться, что ты не боишься. Устала каждую ночь просыпаться в холодном поту, вспоминая мой Храм. Устала каждую секунду думать — настоящий ли ты, или это снова я. И я... — он наклонился ближе, и его губы коснулись моего уха, — ...я могу это сделать. Могу закончить всё. Прямо сейчас. Одно движение — и никакого страха. Никакой боли. Никаких сомнений. Тишина. Покой. Вечность. Со мной. Я хотела ответить. Хотела закричать, ударить, вырваться. Но не могла. Моё тело превратилось в лёд — холодное, чужое, непослушное. Я просто стояла, прижавшись лбом к кафелю, и трусилась от страха. Мелкая, непрерывная, унизительная дрожь сотрясала каждую мышцу, каждый нерв. Зубы стучали, хотя вода была горячей. Слёзы всё текли — горячие, солёные, бесконечные, — а губы беззвучно шевелились, пытаясь произнести хоть слово, хоть звук, хоть имя, но ни звука не вырывалось наружу. И в следующее мгновение я почувствовала боль. Невыносимую. Разрывающую. Мир взорвался агонией, белым пламенем, которое поглотило всё — мысли, чувства, страх, — оставив только чистую, незамутнённую муку. Его пальцы, только что нежно гладившие мой живот, вдруг сжались — и пробили меня насквозь. Я услышала этот звук — влажный, хрустящий, противоестественный, — и не сразу поняла, что это мои собственные рёбра ломаются под его рукой. Треск костей отозвался во всём теле глухим эхом, прокатился по позвоночнику, взорвался в голове ослепительной вспышкой. Его рука вошла в мою грудь, как раскалённый клинок входит в масло — без сопротивления, без преград, — и я почувствовала, как его пальцы проникают всё глубже, раздвигая мышцы, разрывая ткани, прокладывая себе путь сквозь мою плоть к самому центру меня. А потом его пальцы сомкнулись вокруг моего сердца. Я попыталась вдохнуть — и не смогла. Воздух застрял где-то на полпути, будто наткнулся на невидимую стену. Мои лёгкие горели, требуя кислорода, сжимались в отчаянных спазмах, но я не могла сделать ни вздоха. Паника накрыла меня ледяной, всепоглощающей волной — животный, первобытный ужас, который был сильнее любой боли. Я тонула. Я задыхалась. Моё тело билось в агонии, пытаясь найти воздух, которого не было. Грудная клетка сжималась в конвульсиях, но каждый такой спазм лишь усиливал боль, потому что его пальцы всё ещё были внутри, потому что каждое движение отдавалось новой вспышкой агонии. Я попыталась что-то сказать — хоть слово, хоть звук, хоть крик. Но из горла вырвался лишь влажный, булькающий хрип — жалкий, умирающий звук, который был больше похож на всхлип загнанного зверя. Я почувствовала, как рот заполняется чем-то горячим и густым. Кровь. Она поднималась откуда-то изнутри, из разорванной груди, из пробитых лёгких, и её было так много, что я не могла её удержать. Она заливала язык — горячая, солёная, с металлическим привкусом, — заполняла щёки, просачивалась между зубами. Я попыталась закрыть рот, сжать челюсти, но это было бесполезно. Кровь всё равно сочилась сквозь стиснутые зубы, пузырилась на губах, стекала по подбородку. Я чувствовала, как она течёт по моей шее, по груди, по животу — горячая, липкая, пахнущая железом. Я чувствовала, как она заполняет меня изнутри, как она заменяет собой воздух, как она топит меня. — О-о-о, — протянул Сукуна, и в его голосе было столько искреннего, почти детского восхищения, что меня затошнило ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уж больше. — Посмотри на себя. Какая красота. Кровь на губах — такая алая, такая яркая. Слёзы на глазах — такие чистые, такие солёные. Дрожь во всём теле — мелкая, непрерывная, беспомощная. Ты пытаешься что-то сказать, но не можешь — только булькаешь, только хрипишь. Это... великолепно. Просто великолепно. Он чуть сжал пальцы — и новая волна боли пронзила меня насквозь, от макушки до пят. Я захрипела, выгнулась дугой, ударилась затылком о его плечо, но даже закричать не смогла. Кровь хлынула изо рта с новой силой, заливая всё вокруг — кафель, воду, мои руки, мои ноги. Я чувствовала, как она скапливается в горле, как она душит меня, как она забирает последние капли жизни. — Тш-ш-ш, — прошептал он, и его голос был мягким, ласковым, почти колыбельным. — Не дёргайся. Просто чувствуй. Чувствуй, как я держу тебя. Как я решаю, жить тебе или умереть. Это ведь именно то, чего ты хотела, правда? Чтобы выбор сделали за тебя. Чтобы страх закончился. Чтобы не нужно было больше притворяться сильной. Ну вот — он заканчивается. Осталось совсем чуть-чуть. Пара ударов сердца. Три. Две. Одна... Я чувствовала, как моё сердце бьётся в его руке — уже не во мне, а отдельно, в его ладони. Каждый удар был медленнее предыдущего. Тише. Слабее. Как затухающий маятник. Как свеча, догорающая в ледяном воздухе. Я умирала. Я знала это с той холодной, отстранённой ясностью, которая приходит только на грани. Темнота подбиралась откуда-то с краёв, сжимала поле зрения, и я уже почти не видела кафель перед собой — только серую, безликую пустоту, которая манила, обещала покой, обещала конец. — Вот так, — прошептал он. — Вот так, мышка. Просто закрой глаза. Просто отпусти. Я позабочусь о тебе. Я всегда о тебе заботился. Даже когда ты этого не замечала. Даже когда ты отталкивала меня. Даже когда ты целовала его. Я всё равно был рядом. И я всё равно буду рядом. И я закрыла глаза. Темнота была мягкой. Тёплой. Она обнимала меня, как старое одеяло, как руки матери, которых я не помнила. Она обещала покой. Она обещала конец. Последнее, что я почувствовала — его пальцы, сжимающие моё сердце в последний раз. И его голос, шепчущий мне на ухо слова, которые прозвучали как приговор и как колыбельная одновременно: — Знаешь, мышка, — произнёс он, и его большой палец провёл по моему сердцу, очерчивая его контур, — может, пора закончить то, что мы начали тогда, на школьном дворе? Помнишь? Ты выскочила передо мной — маленькая, дерзкая, ничего не умеющая, — и попыталась меня ударить. Защищала своего драгоценного Фушигуро. Защищала этого розоволосого идиота. Ты всегда была такой, да? Спасательница. Защитница. Бросалась на любого, кто угрожал твоим друзьям, даже если сама не могла победить. Даже если это было самоубийственно. Ты спасала их снова и снова. В лесу. В тюрьме. На турнире. Ты готова была умереть за них. И вот сейчас... — он чуть сжал пальцы, и новая вспышка боли пронзила меня насквозь, — ...ты умираешь. Но не за них. Просто потому что я так захотел. Какая ирония, правда? Я попыталась ответить, но изо рта вырвался лишь влажный, булькающий хрип. Кровь снова хлынула — густая, горячая, — заполняя рот, заливая язык, стекая по подбородку. Её стало больше. Гораздо больше. Она лилась из меня, как из пробитого сосуда, и я чувствовала, как с каждой каплей уходит жизнь. Мои колени подогнулись, но он держал меня — его рука в моей груди была единственным, что удерживало меня на ногах. — Может, пора закончить с этим, — повторил он задумчиво. — Закончить эту бесконечную беготню. Эти попытки спасти всех. Эту войну, которую ты всё равно не выиграешь. Просто закрой глаза. Просто отпусти. И всё закончится. Ты устала, мышка. Я знаю. Я чувствую. Твоё сердце бьётся так медленно, так слабо. Оно уже почти остановилось. Ещё чуть-чуть — и... Его пальцы сжались сильнее. Она почувствовала, как её сердце замирает в его руке — не бьётся, не трепещет, просто останавливается, словно часы, у которых кончился завод. Боль стала такой сильной, что она перестала её чувствовать. Осталась только пустота. Только холод. Только темнота, которая подбиралась откуда-то с краёв, сжимая поле зрения до крошечной, умирающей точки. И в этот самый момент раздался громкий, оглушительный удар. ********************************************* ❗от лица автора❗ Дверь душевой слетела с петель от одного удара — мощного, резкого, пропитанного той отчаянной силой, которая появляется только в моменты крайней необходимости. Мегуми ворвался в облако пара, даже не успев подумать, зачем он здесь. Он услышал странный звук из душевой — не крик, не всплеск, а что-то среднее между хрипом и всхлипом, что-то, от чего кровь застыла в жилах, — и его тело среагировало быстрее разума. — Какого чёрта, Хомура, что ты тут... Он осёкся на полуслове. Слова застряли в горле, превратившись в твёрдый, колючий ком. Первое, что он увидел — её спина. Голая, мокрая, покрытая мурашками. Капли воды стекали по позвоночнику, по лопаткам, по израненным рукам. Асая стояла к нему спиной, и её плечи дрожали — мелко, непрерывно, как будто она замёрзла до костей, хотя воздух был горячим и влажным от пара. Вода всё ещё лилась, разбиваясь о кафель и заливая пол. Но что-то было не так. Что-то было ужасающе, непоправимо не так. А потом она обернулась. Медленно, словно каждое движение давалось ей с невероятным трудом. Её голова повернулась, и он увидел её лицо — бледное, как мел, с заострившимися скулами и искусанными, посиневшими губами. Из уголка её рта стекала тонкая струйка крови — алая, яркая, слишком живая на этом мёртво-бледном лице. Она текла по подбородку, капала на грудь, смешивалась с водой на полу. А на груди, прямо под левой ключицей, зияла рваная, глубокая рана — та самая, которой не должно было быть, но которая была. Из неё тоже сочилась кровь — медленно, неумолимо, как вода из треснувшего кувшина. Мегуми замер. Время остановилось. Весь мир сузился до этой картины: она, стоящая перед ним, голая, мокрая, дрожащая, истекающая кровью. Её глаза — огромные, янтарно-розовые, полные боли и слёз — встретились с его глазами. И в этом взгляде было столько всего, что у него перехватило дыхание. Боль. Страх. Стыд. Отчаяние. И что-то ещё — что-то, похожее на беззвучную, отчаянную мольбу о помощи. Она не ожидала его увидеть. Она вообще никого не ожидала увидеть. Её губы дрогнули, пытаясь что-то произнести, но из горла вырвался лишь влажный, булькающий хрип. — Мег... ми... — прохрипела она, и из её рта вырвался лишь влажный, булькающий звук. Кровь запузырилась на губах, залила подбородок, и она закашлялась, пытаясь вдохнуть. Он не мог пошевелиться. Не мог отвести взгляд. Он смотрел на неё — и не видел ничего, кроме её глаз. Этих огромных, янтарно-розовых, полных боли и слёз глаз. Они смотрели на него с такой отчаянной, беззвучной мольбой, что у него внутри всё оборвалось. Он не смотрел на её тело. Не позволял себе. Только в глаза. Только в эти глаза, которые сейчас были единственным, что имело значение. А потом она начала оседать. Её колени подогнулись — медленно, неумолимо, — и она начала падать. Не вперёд, а вбок, словно у неё не осталось сил даже на то, чтобы упасть правильно. — Чёрт возьми! — он рванулся к ней, даже не успев подумать. Его руки подхватили её прежде, чем она рухнула на пол. Он прижал её к себе — мокрую, дрожащую, истекающую кровью, — и почувствовал, как она дрожит всем телом. Её кожа была ледяной. Неестественно ледяной для человека, который стоял под горячим душем. — Хомура, какого... что ты... Слова застряли в горле. Он не знал, что спрашивать. Что здесь произошло? Кто это сделал? Откуда эта рана? Почему кровь? Тысяча вопросов крутились в голове, но ни один не срывался с губ. Потому что на них не было времени. Потому что она умирала у него на руках. Он действовал на автомате. Одной рукой он дотянулся до крана и резко выключил воду. Шум стих, и в наступившей тишине стало слышно только её дыхание — рваное, хриплое, булькающее. И стук его собственного сердца — гулкий, быстрый, оглушительный. Он не думал. Не размышлял. Его руки двигались сами, подчиняясь какому-то древнему, первобытному инстинкту. Он стянул с себя свою синюю кофту — ту самую, которую носил почти каждый день, которая пахла им, — и накинул ей на плечи. Быстро. Резко. Без лишних движений. Ткань была сухой и тёплой — единственное, что он мог ей сейчас дать. Он запахнул кофту у неё на груди, закрывая рану, останавливая кровь, пряча её наготу от этого проклятого мира. — Вот чёрт... — выдохнул он, глядя на её полузакрытые глаза. Она смотрела на него, но взгляд был уже расфокусированным, затуманенным, ускользающим. — Вот за что ты упала на мою голову? Серьёзно? Что ты опять вытворила, глупая девчонка? Что мне теперь делать с тобой? Он говорил это не со злостью. С отчаянием. Со страхом. С той бессильной яростью, которая появляется, когда ты понимаешь, что ничего не можешь сделать. Что ты держишь на руках человека, который тебе... который тебе... — Кажется... — прошептала она, и её голос был едва слышен, — ...я схожу с ума. А потом её глаза закрылись. Голова безвольно упала ему на плечо. Дыхание стало ещё более рваным, поверхностным. Он чувствовал, как её сердце колотится где-то рядом с его собственным — быстро, загнанно, словно птица в клетке. — Нет, — прошептал он, и его голос дрогнул. —Слишком упрямая. Ты справишься. Ты всегда справлялась. Он подхватил её на руки — бережно, но крепко. Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Как будто из неё ушла не только кровь, но и сама жизнь. Кофта, накинутая на плечи, чуть сползла, и он поправил её, прижимая Асаю к себе.