Там, где мое пламя касается твоей тени

❗от лица автора❗ Коридоры школьного общежития тонули в густом, вязком полумраке. Лампы под потолком были притушены — лишь каждая третья горела вполсилы, отбрасывая на деревянный пол длинные, дрожащие тени. За окнами сгустилась ночь — глубокая, беззвёздная. Где-то вдалеке, на первом этаже, слышался приглушённый смех и голоса — Юджи и Нобара всё ещё не спали, обсуждая прошедший день. Но здесь, наверху, было тихо. Только шаги. Его шаги. Мегуми шёл по коридору, прижимая Асаю к груди. Она была лёгкой — слишком лёгкой для человека, который ещё час назад твёрдо стоял на ногах. Её голова безвольно покоилась на его плече, мокрые волосы прилипали к его коже, холодные и влажные, пахнущие паром, мылом и кровью. Этот металлический запах всё ещё витал вокруг неё, и от него у Мегуми сводило челюсть. Он крепче прижал её к себе, чувствуя, как она дрожит — мелко, непрерывно, словно замёрзшая птица. Его синяя кофта, надетая на неё, доходила почти до середины бедра — длинная, широкая, чужая. Он сам застегнул её, сам просунул её безвольные руки в рукава, сам запахнул ткань на груди, закрывая то место, где всё ещё зияла рваная, невозможная рана. Рана. Эта чёртова рана. Он не мог выбросить её из головы. Она стояла перед глазами, как выжженная на сетчатке картинка: рваные края, тёмная кровь, сочащаяся из глубины. Её лицо — бледное, как мел, губы — посиневшие, дрожащие. Он видел эту рану своими глазами. Она была настоящей — такой же настоящей, как кровь, которая текла из её рта и заливала кафель. Такой же настоящей, как её хрип — влажный, булькающий, предсмертный. И она никуда не исчезла. Всё ещё была там, под кофтой, скрытая от глаз, но пульсирующая, кровоточащая. Он чувствовал, как кровь из раны просачивается сквозь ткань, оставляя на его пальцах липкие, тёплые следы. Как такое вообще возможно? Что с ней случилось в той душевой? Кто это сделал? Вопросы крутились в голове, как стая разъярённых ос, жалили, не давали покоя. Но ответов не было — только холодное, липкое чувство страха, сжимавшее сердце ледяной рукой. Страха не за себя — за неё. За эту глупую, упрямую, безбашенную девчонку, которая умудрялась влипать в неприятности даже тогда, когда просто шла в душ. Он шёл, чувствуя, как адреналин всё ещё пульсирует в крови — тот самый адреналин, который бросил его к двери душевой, заставил выбить её одним ударом, помог подхватить её, пока она не рухнула на пол. Сердце колотилось где-то в горле, гулкое, быстрое, оглушительное. Мышцы были напряжены до предела, готовые к новому броску, хотя бежать было некуда и не от кого. Тело ещё не поняло, что опасность миновала. Что она здесь. Что она пока жива. Она вдруг зашевелилась в его руках. Слабый стон сорвался с её губ. Он замер, чувствуя, как она приходит в себя. Её пальцы, только что безжизненно свисавшие вниз, чуть сжались на его плече. Она подняла голову — медленно, с видимым усилием, — и посмотрела на него. Её глаза были мутными, затуманенными, но в них теплилась искра. Та самая, которая всегда горела в ней, даже в самые тёмные моменты. — Фушигуро? — прошептала она, и её голос был слабым, хриплым, но живым. — У меня опять... глюки? — Конечно, глюки, — отрезал он резче, чем хотел. Но он не умел по-другому. Не сейчас. Не когда его пальцы были в её крови. — У тебя глюки, ты идиотка, и ты чуть не умерла. Какие ещё варианты? Она моргнула. А потом уголки её губ дрогнули — едва заметно, но он увидел. Она пыталась улыбнуться. Даже сейчас. — Ах, — прошептала она. — Это точно ты. Тогда это не глюки. — Что? — он нахмурился. — Сукуна не стал бы так со мной разговаривать, — пояснила она, и её улыбка стала чуть шире, хотя всё ещё была слабой, вымученной. — Он бы сказал что-то пошлое. Или назвал бы мышкой. А ты... ты говоришь «идиотка». Это по-нашему. По-фушигуровски. Он стиснул зубы. Она говорила о Сукуне. Снова. Сравнивала их. И от этого сравнения — не в пользу Короля Проклятий — у него внутри что-то странно дрогнуло. Но он не стал развивать эту тему. Не сейчас. Вместо этого его мысли метнулись к ране. К этой невозможной, ужасной ране в её груди. К крови, которая всё ещё текла. И вдруг кусочки пазла начали складываться в пугающую картину. Сукуна не стал бы так разговаривать. Значит, он был там. В душевой. С ней. Он что-то сделал с ней — что-то, что оставило эту рану. Что-то, что чуть не убило её. И эта рана была настоящей. Настолько настоящей, что кровь до сих пор пропитывала его кофту. Мегуми не знал, что с ней делать, как лечить, как помочь. Он просто нёс её по пустому коридору, прижимая к себе, и пытался не думать о том, что она может умереть у него на руках. — Куда мы идём? — её голос выдернул его из размышлений. — В лазарет, — ответил он, продолжая идти. — Тебе нужно показаться Шоко. Она осмотрит тебя и... — Нет! — её пальцы вдруг сжались на его плече с неожиданной силой. Она дёрнулась в его руках, пытаясь выпрямиться, и её глаза расширились от страха — настоящего, глубокого, животного, какого он никогда раньше у неё не видел. — Пожалуйста. Только не туда. Мегуми, пожалуйста. Я не хочу туда идти. Он остановился и посмотрел на неё. В её глазах стояла такая отчаянная, беззвучная мольба, что у него внутри всё сжалось. Лазарет был для неё не местом помощи, а чем-то совсем другим — чем-то, чего она боялась больше, чем ран и крови. — Ты что, совсем глупая? — спросил он, но голос уже прозвучал мягче. Он смотрел на неё сверху вниз — на эту бледную, дрожащую, закутанную в его кофту фигурку — и чувствовал, как внутри что-то ломается. Та самая стена, которую он так долго строил, трещала по швам. — У тебя рана в груди. Кровь текла изо рта. И ты говоришь, что не хочешь в лазарет? — Так и есть, — прошептала она. — Я глупая. Я знаю. Но, пожалуйста... куда угодно, только не туда. Хоть в твою комнату. Хоть на улицу. Хоть на крышу. Только не в лазарет. Он смотрел на неё несколько секунд, чувствуя, как внутри борются два желания. Первое — донести её до лазарета, чего бы это ни стоило. Потому что это было правильно, разумно, потому что он не знал, что с ней случилось, и хотел, чтобы кто-то компетентный помог ей с раной. Второе — послушать её. Потому что она просила. Потому что смотрела на него так, будто от этого зависела её жизнь. Потому что он не мог ей отказать. Не сейчас. Он вздохнул. Тяжело. Обречённо. — Ладно, — сказал он. — Чёрт с тобой. И, развернувшись, пошёл в другую сторону. К своему углу, своему пространству, своей крепости. Она прижалась к нему, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, и он почувствовал, как её дыхание становится ровнее, как она расслабляется в его руках, как страх отпускает её. Но рана всё ещё была там. И кровь всё ещё текла. И он понятия не имел, что с этим делать. Просто шёл дальше, прижимая её к себе. ******************************************** Дверь в его комнату открылась с тихим, едва слышным скрипом — Мегуми толкнул её плечом, потому что обе руки были заняты. Он вошёл внутрь, стараясь не задеть косяк, и аккуратно, почти благоговейно, опустил свою ношу на кровать. На свою кровать. Ту самую, которая никогда раньше не видела никого, кроме него самого. Асая оказалась на его серых простынях — бледная, дрожащая, закутанная в его синюю кофту, — и он замер на мгновение, глядя на неё сверху вниз. — Чёрт возьми, — прошептал он, проводя рукой по влажным волосам. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, гулкое, быстрое, оглушительное. — Какого чёрта я вообще притащил эту идиотку сюда? Вопрос повис в воздухе без ответа. Он и сам не знал. Просто она попросила, а он не смог отказать. Глупо. Безответственно. Совершенно не в его стиле. И тем не менее, вот она — лежит на его кровати, в его комнате, в его кофте. Он, Фушигуро Мегуми, который никогда никого не подпускал слишком близко, добровольно принёс её в своё личное пространство. Что с ним не так? Он застыл посреди комнаты, чувствуя, как паника — липкая, холодная, всепоглощающая — снова подбирается к горлу. «Что мне с ней делать? Что мне вообще делать? Я не знаю. Я никогда... я никогда не был в такой ситуации. Я не умею... не умею заботиться. Не умею помогать. Я только всё порчу. Я должен был отнести её к Шоко. Это было правильно. Это было разумно. Но она попросила, и я... я просто не смог отказать. Почему? Почему я не смог ей отказать?» Он не знал, что делать дальше. Совершенно. Абсолютно. Это было новое, непривычное чувство — растерянность пополам с бессильной злостью. Злостью не на неё — на ситуацию. На Сукуну, который, он был уверен, имел к этому прямое отношение. На себя — за то, что не успел, не понял, не защитил. За то, что стоял сейчас столбом в собственной комнате и не мог пошевелиться. Он, который всегда знал, что делать в бою, который мог мгновенно оценить обстановку и принять решение, сейчас стоял и тупо смотрел на спящую девушку, не в силах выдавить из себя ни одной разумной мысли. Его взгляд скользнул по её телу — и он вдруг осознал то, что в панике и спешке как-то упустил из виду. На ней не было ничего, кроме его кофты. Только эта синяя ткань, слишком длинная и широкая для неё, прикрывала её до середины бедра. И когда она лежала так — съёжившись, подтянув колени к груди, — кофта чуть задралась, открывая больше, чем ему положено было видеть. Её ноги. Голые. Бледные. С синяками на коленях и тонкими царапинами на голенях — следами последних дней. «Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Не смотри. Отведи взгляд. Что с тобой не так? Она ранена, она чуть не умерла у тебя на руках, а ты... ты смотришь на её ноги? Как какой-то... Нет. Прекрати. Просто прекрати. Она в твоей комнате. В твоей кровати. В твоей кофте. Это уже слишком. Это слишком... интимно. Слишком близко. Ты никого сюда не пускал. Никогда. Это было твоё место. Твоя крепость. А теперь... теперь она здесь. И ты не знаешь, что с этим делать». Он резко отвёл взгляд, чувствуя, как к щекам приливает жар — горячий, предательский, неконтролируемый. Его пульс, только начавший успокаиваться, снова зачастил. Он никогда не испытывал ничего подобного. Это было не как в бою — там страх был другим, чистым, понятным. Здесь же — всё смешалось в один неразборчивый ком: страх за неё, злость на себя, раздражение от собственной беспомощности и что-то ещё. Что-то, чему он отказывался давать название. Она вдруг зашевелилась, перевернулась на бок, подтягивая колени ещё ближе к груди и что-то неразборчиво бормоча во сне. Её руки обхватили подушку, лицо уткнулось в неё, и она затихла, свернувшись в маленький, беззащитный клубочек. Её дыхание стало ровным, спокойным, и Мегуми поймал себя на мысли, что никогда раньше не видел её такой. Умиротворённой. Тихой. Спящей. Обычно она была дерзкой, громкой, постоянно бросающей вызов — ему, обстоятельствам, всему миру. А сейчас... сейчас она выглядела просто девушкой. Уставшей, израненной, беззащитной. И от этого зрелища у него внутри что-то болезненно сжалось. «Она спит. Просто спит. Как будто ничего не случилось. Как будто полчаса назад она не истекала кровью. Как будто Сукуна не... Чёрт. Что он с ней сделал? Что он вообще от неё хочет? И почему я чувствую, что это только начало? Что самое страшное ещё впереди?» Он заметил, что кровь на её губах засохла и больше не текла. И рана на груди — он осторожно, почти не дыша, чуть отодвинул край кофты — больше не кровоточила. Вообще. Ни капли. Как будто ничего и не было. Это было невозможно, необъяснимо, но факт оставался фактом: она была в порядке. По крайней мере, физически. «Как такое возможно? Этого не может быть. Я видел эту рану. Я видел, как она умирала. А теперь... ничего. Просто кожа. Ни шрама. Ни следа. Как будто это была иллюзия. Но кровь была настоящей. Я чувствовал её. Я до сих пор чувствую её запах». Он снова выпрямился, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает плечи. Но на смену страху пришло что-то другое — глухое, ноющее беспокойство, смешанное с непониманием. Что произошло в той душевой? Как это связано с Сукуной? И с той силой — тёмной, чужой, — которую он видел в её пламени, когда она сражалась с Ханами? Это было его пламя. Сукуны. Он узнал его тогда, в лесу. И сейчас, глядя на неё — спящую, беззащитную, — он не мог отделаться от мысли, что это только начало. Что он влез в неё глубже, чем кто-либо мог предположить. И что однажды — возможно, очень скоро — ему придётся выбирать. Между ней и тем, что в ней поселилось. «Он что-то с ней сделал. Что-то, что я не понимаю. И эта сила... та сила, что вырвалась из неё там, в лесу. Это был не её огонь. Это был его. Я видел это. Я знаю это. И если он дал ей свою силу — зачем? Что он хочет взамен? И почему она молчит? Почему она не рассказывает?» Она снова что-то пробормотала во сне — неразборчивое, жалобное, — и её плечи дрогнули. Ей было холодно. Даже под его кофтой, даже в его комнате, ей было холодно. Мегуми, не раздумывая, стянул с кровати одеяло — то самое, под которым спал каждую ночь, — и накрыл её. Осторожно. Бережно. Как что-то хрупкое и невероятно ценное. Его пальцы чуть дрожали — от усталости, от пережитого страха, от странного, непривычного чувства, которому он не мог дать названия. Он поправил край одеяла, укрывая её плечи, и на мгновение замер, глядя на неё сверху вниз. В его груди что-то странно сжалось. «Я не знаю, что делать. Я не знаю, как ей помочь. Но она здесь. Живая. И это... это главное. Пусть спит. Завтра... завтра я заставлю её всё рассказать. А пока... пока просто пусть спит». Он осторожно, стараясь не потревожить её, поправил одеяло — укрыл плечи, спрятал её босые ноги. На секунду задержался, глядя на её лицо — спокойное, умиротворённое, без привычной дерзкой ухмылки. А потом отошёл к столу, сел на стул и уставился в темноту за окном. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Мысли метались, как стая вспуганных птиц. Но он знал одно: спать он сегодня точно не будет. Будет сидеть здесь, смотреть на неё и ждать. Чего? Он и сам не знал. Может быть, рассвета. Может быть, ответов. Может быть, чего-то ещё, чего он боялся даже себе назвать. ******************************************** ❗от лица Фушигуро❗ Ночь тянулась бесконечно, как это бывает только тогда, когда сон не идёт, а мысли грызут изнутри, не давая покоя. Я сидел в кресле, задвинутом почти в самый угол комнаты — туда, куда не доставал свет уличного фонаря, сочившийся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Моя комната, моё убежище, моя крепость — сейчас она казалась мне чужой. Потому что в ней была она. Потому что она спала в моей кровати, укрытая моим одеялом, в моей кофте, которая была ей безнадёжно велика. И я не знал, что с этим делать. Совершенно не знал. Я смотрел на неё из своего тёмного угла, как смотрят на дикого зверя, случайно забредшего в дом, — с опаской, с недоверием, с затаённым дыханием. Она была здесь. Живая. Настоящая. И это пугало меня до чёртиков. Пугало не потому, что я боялся её — нет. Я боялся себя. Своих мыслей. Своих чувств. Того, что происходило со мной каждый раз, когда я смотрел на неё слишком долго. А я смотрел. Я не мог отвести взгляд. Она спала, свернувшись в клубок, как котёнок, ищущий тепла. Её колени были подтянуты к груди, руки обхватывали подушку, а голова уткнулась в неё так, что лица почти не было видно — только разметавшиеся по наволочке спутанные, всё ещё влажные волосы. Одеяло, которым я её укрыл, сбилось и сползло с плеча, и я видел, как она дрожит. Мелко, непрерывно, даже во сне. Ей было холодно. В моей комнате, где не было сквозняков, ей было холодно. «Что с тобой случилось? Что он с тобой сделал? Почему ты молчишь? Почему ты не рассказываешь мне? Почему ты всегда всё делаешь одна, как будто я... как будто тебе никто не нужен?» Я осёкся даже в собственных мыслях. Потому что это было неправдой. Мне не должно быть дела до того, нужен ли я ей. Мне вообще не должно быть до неё дела. Я пытался убедить себя в этом последние несколько часов. Пытался отогнать эти мысли, засунуть их поглубже, запереть за той самой стеной, которую строил годами. Но они возвращались. Снова и снова. Как волны, разбивающиеся о берег. Как её дрожь, которую я не мог прекратить. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль немного отрезвляла. Помогала думать яснее. «Ты просто волнуешься за члена команды. Это нормально. Ты бы волновался за любого. За Юджи. За Нобару. Даже за этого идиота Тодо. Это ничего не значит. Это просто... ответственность. Долг. Ты должен был помочь, и ты помог. Теперь всё. Она здесь, она в безопасности. Твоя задача выполнена. Можешь идти спать». Но я не шёл. Я сидел в этом кресле, как приклеенный, и не мог заставить себя встать. Потому что если бы я встал, мне пришлось бы пройти мимо неё. Пришлось бы увидеть её ближе. Пришлось бы, возможно, коснуться — поправить одеяло, убрать волосы с лица. А я не мог. Не сейчас. Это было слишком. Слишком интимно. Слишком... непозволительно. Я никогда никого не пускал в эту комнату — только Юджи пару раз, по делу, да Годжо, когда хотел меня позлить. И всё. А теперь здесь была она. И я не знал, куда девать себя от этого странного, грызущего чувства — смеси беспокойства, злости, страха и чего-то ещё, чего я отказывался называть. Она зашевелилась, что-то неразборчиво пробормотав во сне. Я замер, прислушиваясь. Сначала ничего не мог разобрать — просто бессвязное, жалобное бормотание, от которого у меня внутри всё сжималось. А потом — отчётливое, тихое: «Мегуми...» Моё имя. Она произнесла моё имя во сне. Я замер, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом забивается быстрее. «Нет. Не думай об этом. Просто случайность. Ей приснилось что-то, связанное со мной. Может быть, кошмар. Может быть, она просто вспоминает, как я её нёс. Это ничего не значит. Ничего». Она снова забормотала — на этот раз громче, отчётливее. Я разобрал обрывки фраз: «...не трогай...», «...холодно...», «...пожалуйста...». Её лицо исказилось — не от боли, а от страха. Она боялась. Даже во сне она боялась. И я ничего не мог с этим поделать. Только сжимать кулаки и ненавидеть себя за собственную беспомощность. Она всхлипнула во сне, и её лицо исказилось — не от боли, а от страха. Она боялась. Даже во сне она боялась. И это сводило меня с ума. Потому что я не знал, что ей снится. Не знал, кто её мучает. Но догадывался. И от этой догадки кровь вскипала от бессильной ярости. «Если он ещё раз к ней прикоснётся... если он ещё раз... я убью его. Я знаю, что не смогу. Но я хотя бы попытаюсь. Потому что она... потому что она не заслужила этого. Она просто... она просто хотела помочь. Она всегда хочет помочь. Даже когда её никто не просит. Даже когда это самоубийственно. Она просто... она...» Я зажмурился, пытаясь остановить этот поток. Нельзя. Нельзя думать о ней так. Нельзя позволять себе это. Потому что если я позволю, то обратно уже не закрою. Стена рухнет, и я останусь без защиты. Без брони. Без всего, что помогало мне выживать все эти годы. Я заставил себя отвести взгляд. Посмотрел в окно, на тёмное небо, на редкие звёзды. Они были холодными и далёкими, как всё, что я знал до неё. До того, как она ворвалась в мою жизнь со своим дерзким смехом и дурацкими выходками. До того, как она начала пробивать мою стену — кирпичик за кирпичиком, сама того не замечая. Я не знал, замечает ли она вообще, что делает со мной. Наверное, нет. Для неё это просто игра. Просто очередной вызов. Она снова заворочалась, и я услышал, как она тяжело, прерывисто вздыхает. Ей что-то снилось — что-то плохое. Её пальцы сжали подушку, а губы снова что-то прошептали. Я подался вперёд, почти непроизвольно, но тут же одёрнул себя и снова откинулся на спинку кресла. Не подходить. Не вмешиваться. Это её сон. Её кошмар. Я не должен. Это слишком. «Почему она здесь? Почему именно я? Почему она попросила меня? Она могла бы попросить Нобару. Или Юджи. Они бы помогли. Они умеют... заботиться. А я... я не умею. Я только всё порчу. Я должен был отнести её к Шоко. Это было правильно. Но она сказала "пожалуйста", и я просто... я просто не смог отказать. Какого чёрта со мной не так?» Я закрыл глаза, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Эта ночь когда-нибудь закончится. Должна закончиться. А завтра... завтра она проснётся, и всё вернётся на свои места. Она будет дерзить, я буду хмуриться. Она будет бросать мне вызов, я буду делать вид, что мне всё равно. Так было всегда. Так должно быть и дальше. Это безопасно. Это правильно. Это то, что я умею. Она тихо всхлипнула во сне, и я снова подался вперёд, забыв о всех своих клятвах. Её плечи дрожали. Она снова замёрзла. Я посмотрел на одеяло, сползшее на пол, на её босые ноги, выглядывавшие из-под края кофты, на тонкую полоску кожи между задравшимся рукавом и краем одеяла — и отвёл взгляд. Не смотреть. Не думать. Не чувствовать. Но пальцы уже сжались в кулаки от бессильной злости — на себя, на неё, на всю эту дурацкую ситуацию. «Что ты со мной делаешь, Хомура? Ты даже не знаешь. Ты спишь, а я сижу здесь и схожу с ума. Я сижу в тёмном углу собственной комнаты и не могу отвести от тебя взгляд. И я ненавижу себя за это». Я резко выдохнул и снова откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Это ничего не значит. Завтра всё будет по-прежнему. Она проснётся, я скажу ей что-то резкое, она огрызнётся — и всё вернётся на круги своя. Её дрожь — не моё дело. Её сны — не моё дело. Она сама — не моё дело. Я здесь только для того, чтобы убедиться, что она не умрёт. Ничего больше. Ничего. Но взгляд снова возвращался к ней. К её лицу, освещённому тусклым светом из окна. К её волосам, разметавшимся по подушке. К её дрожащим плечам. И я продолжал сидеть в своём углу, как часовой на посту, охраняя её сон. Потому что не мог иначе. И это пугало меня больше всего. ********************************************* ❗от лица Асаи❗ Солнечный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы — тонкие, пыльные лучи расчертили комнату золотыми полосами. Я зажмурилась, пытаясь спрятаться от этого света, от этого дня, от реальности, которая навалилась на меня, как только я открыла глаза. Голова гудела, мысли путались, а во рту стоял мерзкий, металлический привкус. Вкус крови. Моей собственной крови. Потолок надо мной был незнакомым. Не моя комната. Не мои стены. Не моё одеяло, скомканное в ногах. Я резко села на кровати, чувствуя, как сердце заходится в бешеном ритме, как адреналин ударяет в кровь, разгоняя остатки сна. Где я? Что произошло? Почему я... Я опустила взгляд на себя — и замерла. На мне была его кофта. Синяя, длинная, доходящая почти до середины бедра. Рукава были закатаны — слишком длинные для моих рук. Плечи сползли, открывая ключицы, и я инстинктивно подтянула ткань обратно, чувствуя, как холодок пробегает по спине. А под кофтой — ничего. Совсем ничего. Я была голая под его кофтой. В его кровати. В его комнате. Ужас поднялся откуда-то из глубины живота, скрутил внутренности в тугой, болезненный узел. Я не помнила, как здесь оказалась. Не помнила, как он меня принёс. Последнее, что осталось в памяти — его голос, зовущий меня по имени, и его руки, подхватывающие меня прежде, чем я рухнула на пол. А потом — пустота. Чёрный провал, в котором не было ничего — ни звуков, ни образов, ни времени. И вот я здесь. В его комнате. В его кровати. Без одежды. Совершенно беззащитная. Я сдёрнула одеяло и уставилась на свою грудь. Туда, где должна была зиять рваная, невозможная рана. Туда, откуда несколько часов назад текла кровь — густая, горячая, заливающая всё вокруг. Я прижала ладонь к коже — и не почувствовала ничего. Только гладкая кожа. Только частое, испуганное сердцебиение под рёбрами. Ни шрама, ни царапины, ни намёка на то, что здесь проходила его рука. Только засохшая кровь на кофте — бурые, ржавые разводы, которые никуда не делись. И на моих ладонях — тоже кровь. И на губах — я провела пальцем — засохшая корка, которая осыпалась от прикосновения. Как такое возможно? Это что, тоже была иллюзия? Его игра? Очередной способ помучить меня, заставить бояться, заставить сомневаться в собственном рассудке? Или он действительно... но если он действительно пробил мою грудь, то как я выжила? И почему рана исчезла? Он исцелил меня? Как тогда, в лесу, когда Май вонзила в меня нож? Но зачем? Зачем ему спасать меня, если он только что пытался убить? Что за извращённую игру он ведёт? Я не знала ответа. И это пугало меня больше всего. Потому что если он мог пробить мою грудь в иллюзии — значит, он мог сделать это и в реальности. Если он мог заставить меня чувствовать боль, кровь, агонию — значит, он мог заставить меня чувствовать что угодно. И я никогда не узнаю наверняка, где заканчивается иллюзия и начинается правда. Я встала с кровати, чувствуя, как дрожат колени. Ноги держали, но едва-едва. Босые ступни коснулись холодного пола, и я вздрогнула. Кофта сползла с плеча, и я машинально поправила её, запахиваясь плотнее, чувствуя себя абсолютно, унизительно беззащитной. Мне нужно было уйти. Немедленно. Пока он не вернулся. Пока не увидел меня такой — растерянной, испуганной, ничего не понимающей. Я быстро оглядела комнату в поисках своей одежды. Ничего. Ни формы, ни кроссовок, ни даже полотенца. Только его вещи. Его книги на полке. Его тонфа, прислонённые к стене. Его запах повсюду — хвойный, чистый, с нотками чего-то, что я не могла назвать. Этот запах окутывал меня, проникал под кожу, и от него у меня сжималось сердце. Я не могла здесь оставаться. Это было слишком. Тихо, стараясь не шуметь, я направилась к двери. Натянула кофту посильнее, запахнула её, пряча всё, что могла. Босые ноги бесшумно ступали по полу. Я не знала, куда иду — просто прочь. Прочь из этой комнаты, пропитанной им. Прочь от этого запаха, который, казалось, прилип к моей коже. Прочь от этих стен, которые смотрели на меня с молчаливым укором. Я схватилась за ручку двери, дёрнула её на себя — и замерла. Он стоял на пороге. Мегуми. С моими вещами в руках — форма, аккуратно сложенная, кроссовки сверху. Он, должно быть, ходил за ними в душевую, пока я спала. Его глаза — тёмные, глубокие, воспалённые от недосыпа — встретились с моими. Он не спал. Я видела это по серому, осунувшемуся лицу, по теням под глазами, по тому, как он чуть пошатнулся, увидев меня. Он был в той же футболке, что и вчера, — видимо, даже не переоделся. Всю ночь он сидел там, в углу, и смотрел на меня. Не спал. Ждал. Я смотрела на него — босая, в его кофте, с засохшей кровью на губах и диким, испуганным взглядом. Он смотрел на меня — уставший, хмурый, держащий мою одежду так, будто это было что-то важное. Как будто он боялся, что я исчезну, если он отведёт взгляд. Тишина звенела в ушах, гулкая и оглушительная. Воздух между нами был плотным, наэлектризованным, как перед грозой. Я не знала, что сказать. Не знала, что он видел. Не знала, что он думает. И я боялась. Боялась его вопросов. Боялась его взгляда. Боялась того, что он мог увидеть во мне — ту тьму, которую оставил Сукуна. Ту метку, которую я носила в себе, даже если на коже не осталось следа. — Я... я... — слова застревали в горле, как острые осколки. Я открывала рот, но ничего не выходило — только хриплое, сдавленное дыхание. Мои пальцы вцепились в край кофты с такой силой, что костяшки побелели. Я хотела сказать ему спасибо. Хотела спросить, что он видел. Хотела объяснить, что это было не то, что он думает. Но не могла. Просто стояла и смотрела на него, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он тоже молчал. Просто смотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я никогда раньше не видела. Не злость. Не раздражение. Что-то другое. Что-то, от чего моё сердце забилось ещё быстрее. — Твои вещи, — сказал он наконец, и его голос был хриплым, уставшим, но в нём звучала та самая сталь, которую я так хорошо знала. — Я принёс. Он протянул их мне — форму, кроссовки, всё, что осталось от вчерашнего дня. От того дня, когда я чуть не умерла. — Я... спасибо, — прошептала я, чувствуя, как пальцы дрожат, когда я беру у него свою одежду. — Я правда... Мегуми... Но он уже стоял в дверях, не проходя внутрь, не отступая назад. Просто стоял на пороге — как страж, который не знал, пускать ли меня или удержать. И я стояла напротив него, прижимая к груди свои вещи, чувствуя, как его запах всё ещё окутывает меня, как его кофта всё ещё касается моей кожи, как его взгляд всё ещё держит меня. Мы стояли так — на пороге между его миром и моим, между вчера и сегодня, между тем, что случилось, и тем, что ещё не было сказано. И никто не решался сделать шаг. Потому что любой шаг сейчас мог разрушить что-то хрупкое и невысказанное, что повисло между нами. И я не знала, готова ли я к этому. Готова ли я услышать правду о том, что он видел. Готова ли я рассказать правду о том, что случилось со мной. Готова ли я вообще. ********************************************* — Я думаю, мне надо... — слова вырывались отрывисто, сбивчиво, и я сама не узнавала собственный голос. Он звучал слабо, неуверенно, совсем не так, как обычно. — Мне правда... я должна идти. Я попыталась протиснуться мимо него, вжимаясь плечом в дверной косяк. Сердце колотилось где-то в горле — гулкое, быстрое, оглушительное. Ладони вспотели, пальцы дрожали, и я прижимала к груди свои вещи, как спасательный круг. Ещё секунда — и я бы выскользнула в коридор, убежала, спряталась в своей комнате, сделала вид, что ничего не было. Что я не просыпалась в его кровати, в его кофте, с его запахом на коже. Что он не видел меня такой — голой, истекающей кровью, беззащитной. Что между нами не повисло это тяжёлое, невысказанное напряжение, от которого воздух казался плотным и вязким, как патока. Но он не пустил. Его рука легла на косяк прямо перед моим лицом — не грубо, но твёрдо. Достаточно, чтобы я замерла на полушаге, уставившись на его пальцы, на побелевшие костяшки, на синюю ткань рукава. Этот рукав я помнила. Я проспала в нём всю ночь. Я чувствовала его запах на себе — хвойный, чистый, с едва уловимой горчинкой. Запах, который был только его. Который въелся в мою кожу за те несколько часов, что я провела в его кофте. И сейчас, стоя так близко к нему, я чувствовала его снова — и от этого у меня кружилась голова. Я не могла заставить себя поднять глаза. Не могла встретиться с ним взглядом. Потому что знала — если я это сделаю, он увидит всё: мой страх, мою ложь, мою беспомощность. Увидит, как я дрожу. Увидит, как я пытаюсь сбежать от правды. От него. — Серьёзно? — его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Думаешь, так получится? Я услышала, как он выдохнул — медленно, тяжело, словно пытаясь сдержать то, что рвалось наружу. — Пожалуйста, — прошептала я, всё ещё глядя в пол. — Мегуми, пожалуйста. Дай мне пройти. Он не отступил. Вместо этого он сделал шаг вперёд — один-единственный, но этого хватило, чтобы я инстинктивно отшатнулась назад, в глубь комнаты. Мои босые пятки бесшумно ступили по холодному полу. Дверь за его спиной закрылась с тихим, почти неслышным щелчком. Звук был мягким, но я вздрогнула, как от выстрела. Ловушка захлопнулась. Я была в его комнате, спиной к стене, а он стоял между мной и выходом — высокий, напряжённый, с глазами, которые не отпускали меня ни на секунду. Я наконец подняла глаза. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Серое от усталости. С тёмными кругами под глазами — глубокими, почти чёрными, которые выдавали бессонную ночь. На скуле — крошечная царапина, которую я не заметила раньше. Губы сжаты в тонкую, почти невидимую линию. Желваки играют на скулах — он скрипел зубами, сам того не замечая. Его волосы, обычно аккуратно прилизанные, сейчас были взъерошены, как будто он провёл по ним рукой сотню раз за эту ночь. Наверное, так и было. Он не спал. Он сидел в том кресле, в углу, и смотрел на меня. Ждал. Боялся. Он был зол — но не на меня. На ситуацию. На то, чего он не понимал. На свою беспомощность. На Сукуну — я видела это по тому, как дёргался его глаз каждый раз, когда я упоминала это имя, даже не произнося его вслух. — Ты правда думаешь, что можешь просто уйти? — спросил он, и его голос дрогнул, выдавая то, что он так старательно прятал за холодной маской. — После того, что случилось? После того, как я... — он осёкся, будто слова застряли в горле. Я видела, как напряглась его шея, как дёрнулся кадык. — Что там произошло, Хомура? Что это было? Я молчала, чувствуя, как паника сжимает горло ледяной рукой. Мой взгляд метался по комнате, не находя спасения — его книги на полке, его тонфа у стены, его запах повсюду. Я не могла ему рассказать. Не могла. — Я не помню, — выдохнула я, отводя взгляд в сторону, к окну, куда угодно, лишь бы не встречаться с ним глазами. Я чувствовала, как горят мои щёки — от стыда, от страха, от этой унизительной, беспомощной лжи. — Я правда не помню. Всё как в тумане. Я принимала душ, а потом... потом темнота. Может, это был какой-то глюк. Я не знаю. Он усмехнулся. Но это была не та усмешка, которую я привыкла видеть — холодная, отстранённая. В ней было что-то другое. Горькое. Разочарованное. Его губы изогнулись в кривой, невесёлой улыбке, а глаза остались серьёзными, тяжёлыми, как грозовое небо перед бурей. Он качнул головой — медленно, почти незаметно, — и я увидела, как его пальцы сжались в кулак, прижатый к косяку. Костяшки побелели ещё сильнее. — Глюк, — повторил он, и это слово прозвучало как приговор. Он произнёс его медленно, растягивая, пробуя на вкус, словно это было что-то горькое и неприятное. — Конечно. Глюк. Удобно, правда? Ничего не помнишь, ничего не знаешь, ничего не можешь объяснить. Как всегда. Он сделал ещё один шаг вперёд, и я отступила снова — пока моя спина не упёрлась в стену. Холодная штукатурка коснулась моих лопаток, и я вздрогнула — этот холод был слишком похож на тот, из Храма. Бежать было некуда. Он стоял передо мной, заполняя собой всё пространство, и его тень накрывала меня, как чёрное крыло. Свет из окна падал на его лицо, выхватывая из полумрака то резкие скулы, то тёмные провалы глаз, то линию челюсти, сжатую до боли. Я чувствовала его дыхание — рваное, горячее. Видела каждую чёрточку его лица — каждую морщинку между бровей, каждую тень под глазами, каждую ресницу. От него пахло хвоей и усталостью, и этот запах почему-то заставлял моё сердце биться ещё быстрее. — Ты врёшь, — сказал он тихо, почти шёпотом. Его голос стал ниже, глубже, и в нём появилась та самая вибрация, от которой у меня мурашки бежали по спине. — Я вижу это. Вижу по твоим глазам. Ты знаешь, что там произошло. Ты знаешь, и ты боишься мне сказать. Я смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Он был слишком близко. Слишком пристально смотрел. Слишком много видел. Его глаза — тёмные, бездонные — впивались в мои, и я чувствовала себя раздетой. Не физически — хуже. Он смотрел в самую мою душу, в те тёмные уголки, которые я прятала от всех. И от этого взгляда мне хотелось провалиться сквозь землю. — Пожалуйста, — прошептала я, и мой голос дрогнул, сорвался, стал почти умоляющим. — Не дави на меня. Я не могу. Правда, не могу. Он смотрел на меня ещё несколько секунд — долгих, мучительных. Я видела, как в его глазах борется что-то — желание дожать, выпытать правду, разбить эту стену, которую я возвела между нами, и что-то ещё, что заставляло его остановиться. Может быть, жалость. Может быть, что-то другое, о чём я даже не смела думать. — Ясно, — произнёс он наконец ледяным тоном, и его лицо снова закрылось, как дверь, захлопнутая перед носом. Его черты затвердели, глаза стали холодными и колючими, как осколки льда. — Как всегда, не хочешь говорить. Кто бы сомневался. Правильно. Тебе ведь всё равно на всех, кроме себя, да? Его слова ударили в самое больное место — туда, где я и так сомневалась в себе, где вина и страх уже проделали глубокую, кровоточащую рану. Я знала, что он говорит это не со зла. Знала, что он просто пытается защититься — так же, как и я. Но от этого было не легче. Совсем не легче. Потому что я видела, как ему больно. Видела, как он злится — не на меня, а на свою беспомощность. Видела, как он пытается достучаться до меня единственным доступным ему способом — через холод, через резкость, через эту дурацкую, непробиваемую броню, которую он носил годами. — Это не так, — прошептала я, но голос прозвучал жалко, неубедительно. — Не так? — он скрестил руки на груди, и его взгляд стал ещё холоднее. — Ты исчезаешь на несколько дней, не сказав ни слова. Возвращаешься в виде ходячего трупа. Потом в душе, с этой дырой.А теперь стоишь тут и говоришь, что ничего не помнишь. И ждёшь, что я просто кивну и отпущу тебя? Ты правда думаешь, что это сработает? Он снова шагнул ко мне, и я почувствовала, как его дыхание касается моего лица. Он был так близко, что я могла разглядеть каждую ресницу, каждую крошечную царапину на его скуле. Воздух между нами накалился до предела, стал плотным и вязким. Ещё секунда — и эта струна лопнет. — Что с тобой случилось? — спросил он, и на этот раз его голос дрогнул по-настоящему. — Я должен знать. Я имею право знать. Я смотрела на него, и в его глазах — впервые за всё время — я увидела не просто злость или раздражение. Я увидела страх. Настоящий, глубокий, запрятанный глубоко внутрь страх. Страх за меня. И от этого зрелища у меня внутри что-то сломалось. — Я... — начала я, но слова застряли в горле. Что я могла ему сказать? Он смотрел на меня ещё несколько секунд, а потом его взгляд вдруг скользнул вниз — по моему лицу, по шее, по кофте, которая сползла с плеча, открывая ключицу. Его глаза на мгновение задержались на моих голых ногах, на засохшей крови на кофте, на босых ступнях, прижатых к холодному полу. И что-то в его лице дрогнуло. Он отвёл взгляд — резко, почти испуганно, — и я увидела, как кончики его ушей покраснели. — Чёрт возьми, Хомура, — произнёс он глухо, и его голос прозвучал уже иначе — не холодно, а скорее сдавленно, как будто он пытался справиться с чем-то, что было сильнее его. — Ты вообще видишь, как ты выглядишь? Оденься. — Фушигуро... — прошептала я, чувствуя, как щёки заливает жаром. Мне вдруг стало невыносимо стыдно — не за то, что он видел меня голой там, в душевой, а за то, что он видел меня такой сейчас. Сломленной. Жалкой. Пытающейся сбежать. — Живо, — отрезал он и резко отвернулся. — Я отвернусь. Одевайся. Он отошёл к двери, встал к ней лицом, скрестив руки на груди, и закрыл глаза. Его спина была прямой, напряжённой, как струна. Я видела, как он старается держать себя в руках — как сдерживает злость, раздражение, и что-то ещё, что он не хотел показывать. Я стояла посреди комнаты, дрожа, и не могла пошевелиться. Мои пальцы сжимали его кофту — единственное, что было на мне, единственное, что давало хоть какую-то защиту. Но сейчас, после его слов, даже она казалась мне чужой. Я быстро, дрожащими пальцами, стянула её через голову. Ткань зашуршала, и он, кажется, вздрогнул от этого звука, но не обернулся. Я натянула свою форму — холодную, чистую, чужую после его тепла. Ткань легла на плечи, скрывая синяки и царапины, и я вдруг почувствовала себя странно — как будто, сняв его кофту, я сняла и ту невидимую защиту, которую она мне давала. — Я всё, — прошептала я, и он, не оборачиваясь, кивнул. А потом медленно повернулся, и наши взгляды снова встретились. Никто не заговорил первым. Потому что слов не было. Только тишина. Только это странное, натянутое, как струна, напряжение между нами. И только его глаза — тёмные, глубокие, — которые смотрели на меня так, будто видели насквозь. И, наверное, так оно и было. ******************************************** Я стояла посреди его комнаты, чувствуя, как чужая ткань моей собственной формы холодит кожу. Она была чистой, но казалась грубой и колючей после мягкой, тёплой кофты, в которой я проспала всю ночь. Кофты, которая пахла им — хвоей, чистотой и чем-то ещё, чему я не могла дать названия. Теперь я снова была в своей одежде, но почему-то чувствовала себя более голой, чем до этого. Более уязвимой. Как будто, сняв его кофту, я сняла и ту невидимую защиту, которую она мне давала. Он медленно повернулся. Его глаза — тёмные, уставшие, но всё ещё острые — скользнули по мне. Проверили. Убедились, что я одета. И только после этого он позволил себе выдохнуть — едва заметно, чуть расслабляя плечи. Я видела, как напряжение уходит из его тела, но не до конца. Он всё ещё был на взводе. Его пальцы, скрещенные на груди, подрагивали — мелко, едва заметно. Он тоже боялся. Только по-своему. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он. Его голос прозвучал ровно, почти безэмоционально, но я слышала то, что скрывалось под этим слоем льда. Усталость. Беспокойство. Что-то, что он никогда не показывал словами, только действиями. Я провела ладонью по груди — туда, где должна была быть рана. Пальцы чуть дрожали. Под тканью формы была лишь гладкая кожа. Ни шрама, ни царапины, ни намёка на то, что несколько часов назад здесь прошла его рука. Рука Сукуны. Я помнила каждую секунду этого кошмара: хруст собственных рёбер, кровь, заполняющую рот, его пальцы, сжимающие моё сердце. И теперь — ничего. Как будто всё это было сном. Но я знала, что это был не сон. И он знал. — Нормально, — ответила я, и это было почти правдой. — Рана затянулась. Я не знаю, как. Но её больше нет. Он нахмурился. Его взгляд стал ещё пристальнее, и я почувствовала, как он сканирует меня — не как маг, оценивающий угрозу, а как кто-то другой. Кто-то, кому было не всё равно. Его тёмные глаза впились в меня с такой интенсивностью, что я почувствовала себя раздетой. — Дай посмотрю, — сказал он, и это прозвучало не как просьба. Как приказ. Привычный, фушигуровский. Но под этим приказом было что-то ещё. Я медленно, чуть дрожащими пальцами, оттянула край формы — ровно настолько, чтобы он мог увидеть. Он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на своей коже. Его глаза изучали то место, где зияла рана. Я видела, как он хмурится, как напрягаются его скулы. — Ничего, — произнёс он наконец, выпрямляясь. — Вообще ничего. Как будто и не было. — Я же сказала. Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я знала, о чём он думает. Знала, какие вопросы крутятся у него в голове. Но он не спросил. Вместо этого он отступил на шаг, увеличивая дистанцию, и снова скрестил руки на груди. — Что ты помнишь? — спросил он. — До того, как я... до того, как всё случилось. Я отвела взгляд. Воспоминания были рваными, спутанными. Душ. Горячая вода. Пар. И голос. Его голос. Но я не могла ему это сказать. — Ничего, — солгала я. — Просто темнота. Я принимала душ, а потом... потом ты. Он не поверил. Я видела это по тому, как дрогнул его взгляд, как сжались его губы. Но он не стал давить. Может быть, понял, что это бесполезно. Может быть, просто устал. Он провёл рукой по волосам — его пальцы запутались в тёмных прядях, и он раздражённо отбросил их назад. — Тебе нужно к Шоко, — сказал он. — Даже если раны нет. Она должна тебя осмотреть. — Я не пойду. — Хомура... — Я не пойду, — повторила я твёрже. — Я в порядке. Правда. Он смотрел на меня, и в его глазах боролись раздражение и что-то ещё. Что-то, похожее на беспомощность. Он не знал, что со мной делать. Не знал, как заставить меня позаботиться о себе. И это выводило его из себя. Я видела это по тому, как он стиснул зубы, как дёрнулся кадык, как его пальцы сжались в кулак. — Ты просто.., — произнёс он наконец, и в его голосе была усталость. Не злость — именно усталость. Как будто он потратил на меня все свои силы и не получил ничего взамен. — Ты хоть понимаешь, что ... — он осёкся и замолчал, отводя взгляд к окну. Я смотрела на него и ждала. Ждала, что он скажет. Что он закончит эту фразу, которая могла изменить всё. Но он не сказал. Просто покачал головой и сжал губы в тонкую, упрямую линию. И я почувствовала, как что-то внутри меня сжалось от разочарования. Но вместе с разочарованием пришло и что-то ещё. Что-то, что было сильнее страха. Сильнее стыда. Сильнее всех этих бесконечных вопросов, на которые у меня не было ответов. Я просто устала. Устала бояться. Устала врать. Устала убегать. Устала от голоса Сукуны в моей голове, от его прикосновений на моей коже, от его обещаний, которые звучали как угрозы. Устала от бесконечных боёв, от ран, которые то появлялись, то исчезали, от этого проклятого чувства, что я больше не принадлежу себе. Я хотела просто остановиться. Хотя бы на минуту. Хотя бы на одно короткое мгновение почувствовать, что я не одна. И он был здесь. Он — единственный, кто пришёл. Единственный, кто услышал мой хрип сквозь шум воды. Единственный, кто держал меня, когда я умирала. Единственный, кто не спал всю ночь, сидя в углу и глядя на меня. И сейчас он стоял передо мной — уставший, злой, растерянный, — и не знал, что сказать. И я не знала. Но, наверное, слова были и не нужны. Я сделала шаг вперёд. Один. Всего один. Но этого хватило, чтобы расстояние между нами сократилось до минимума. Я видела, как он напрягся, как его дыхание стало чаще, как его глаза — тёмные, глубокие, испуганные — расширились от неожиданности. Он смотрел на меня с непониманием, с тревогой, с чем-то, что он так отчаянно пытался скрыть. Его губы приоткрылись — он хотел что-то спросить, хотел оттолкнуть меня словами, как делал всегда. Но не успел. Я обняла его. Мои руки обхватили его торс, и я прижалась к нему всем телом — не резко, не порывисто, а медленно, осторожно, словно боялась, что он исчезнет. Мои ладони легли на его спину, чувствуя тепло, исходящее сквозь тонкую ткань футболки. Я уткнулась лицом в его плечо, в изгиб между шеей и ключицей, и закрыла глаза. От него пахло хвоей, усталостью и чем-то ещё — чем-то, что было просто им. Просто Фушигуро. И этот запах был самым успокаивающим, что я чувствовала за долгое-долгое время. Он замер. Полностью. Абсолютно. Его тело напряглось, как струна, готовая лопнуть. Я чувствовала, как его сердце забилось быстрее — быстро, гулко, оглушительно, прямо под моей щекой. Его дыхание стало рваным, сбивчивым. Его руки, всё ещё скрещенные на груди, оказались зажаты между нами — он не знал, куда их деть, не понимал, что с ними делать. Он вообще не понимал, что происходит. Это было видно по тому, как он застыл, как окаменел, как его мышцы напряглись до предела. — Что ты делаешь? — его голос прозвучал хрипло, сдавленно, почти испуганно. В нём не было обычной стали — только растерянность. Только непонимание. — Хомура, что ты... — Пожалуйста, — прошептала я, и мой голос дрожал. Я сильнее прижалась к нему, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам — на этот раз не от страха, а от усталости. От облегчения. От того, что я наконец-то позволила себе остановиться. — Не спрашивай больше. Ничего не спрашивай. Просто... просто побудь так. Минуту. Я устала, Мегуми. Я так устала. Он не отвечал. Не двигался. Я чувствовала, как он борется с собой — с желанием оттолкнуть меня, отстраниться, спрятаться за привычной стеной, сказать что-то резкое и холодное, что расставило бы всё по местам. Так, как он делал всегда. Так, как он умел. И с чем-то ещё. Чем-то, что заставляло его оставаться на месте. Что-то, что было сильнее его привычек, сильнее его страхов, сильнее его самого. А потом — медленно, очень медленно — его руки разомкнулись. Я почувствовала, как его ладони легли на мои плечи. Не оттолкнули. Не притянули. Просто легли — тёплые, тяжёлые, неуверенные. Его пальцы чуть дрожали, касаясь ткани моей формы, и я поняла: он не знает, что делать. Он вообще не умел этого — принимать нежность, принимать заботу, принимать меня. Но он не оттолкнул. Он остался. И этого было достаточно. Я закрыла глаза и позволила себе просто дышать. Просто чувствовать. Его тепло. Его запах. Его сердце, бьющееся где-то рядом с моим. Его руки на моих плечах — неуверенные, но тёплые. И в этот момент — в это единственное, бесконечное мгновение — ничего больше не имело значения. Ни Сукуна, ни Храм, ни рана, ни страх, ни все эти вопросы, на которые у меня не было ответов. Только он. Только я. Только это странное, хрупкое, невозможное чувство, которое связало нас крепче любых слов. Я не знала, что будет дальше. Не знала, что он скажет, когда это мгновение закончится. Но сейчас — сейчас я просто стояла, обнимая его, и чувствовала, как тяжесть последних дней понемногу отпускает мои плечи. И, кажется, он чувствовал то же самое. Потому что его пальцы на моих плечах чуть сжались — не сильно, едва заметно. Но я почувствовала. И улыбнулась — слабо, почти незаметно, уткнувшись лицом в его плечо. Мы оба не умели этого. Но, наверное, когда-то нужно было начать.