Там, где мое пламя касается твоей тени

Машина плавно катилась по забитой улице. Мы уже минут пятнадцать стояли в пробке, и за окном медленно проплывали огни вечернего города: витрины магазинов, светофоры, вывески кафе, бесконечный поток машин. Я сидела на переднем пассажирском сиденье, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрела, как за окном сгущаются сумерки. Сзади тихо переговаривались Нобара и Юджи. — Слушай, а тебе не кажется это странным? — голос Юджи звучал задумчиво, даже немного встревоженно. — То, что нас отправили вчетвером? Обычно на задания такого уровня посылают двоих, максимум троих. А тут — целая команда. Я, ты, Асая, Фушигуро... Это же не рядовая ситуация. — Ну, знаешь, — отозвалась Нобара, и по её тону я поняла, что она пожимает плечами, — после того, что случилось на турнире, после нападения Ханами и Махито, никто не хочет рисковать. Может, решили перестраховаться. Или, может, это проклятие действительно серьёзное. Нита-сан, что скажешь? Нита Акари, наша сопровождающая от администрации, сидела за рулём. Её светлые волнистые волосы, подстриженные под аккуратное каре, были заправлены за ухо с одной стороны — просто, но элегантно. Другая сторона свободно спадала на плечо, обрамляя лицо мягкими волнами. У неё было спокойное, сосредоточенное лицо с тонкими чертами — высокие скулы, прямой нос, аккуратно подведённые глаза. Она была одета в строгий костюм: белую рубашку с идеально отглаженным воротничком, верхняя пуговица которого была расстёгнута ровно настолько, чтобы выглядеть профессионально, но не душно, и чёрные классические штаны. На коленях у неё лежала тонкая чёрная папка с документами — та самая, которую она взяла перед выездом. В отличие от нас, растрёпанных и взвинченных, она казалась островком спокойствия. Идеальная осанка, плавные, выверенные движения — всё в ней говорило о профессионализме. Она не была магом, но работала с магами так долго, что уже ничему не удивлялась. — Честно говоря, — ответила она, не отрывая взгляда от дороги, — когда я увидела заявку на четверых, я тоже удивилась. Но, прочитав отчёты... скажем так, это не тот случай, когда стоит рисковать, отправляя только двоих. Лучше перестраховаться. — Вот и я о том же, — пробормотал Юджи. — Значит, дело серьёзное. Я слушала их разговор вполуха, продолжая смотреть в окно. Фушигуро сидел сзади, у противоположного окна, и молчал. Я физически ощущала его присутствие за своей спиной — натянутое, как струна. Молчаливое. Давящее. Он не проронил ни слова с тех пор, как мы сели в машину. И я была ему за это благодарна. Потому что не знала, как смотреть на него. Не знала, что говорить. Не знала, как вести себя после всего, что случилось. Я села вперёд не случайно. Я не могла — не хотела — сидеть рядом с ним. После того, что случилось ночью, после его холодного молчания за завтраком, после отказа тренироваться со мной... Я поняла. Поняла, что для него это была ошибка. Что он жалеет. Что та ночь, те поцелуи, те прикосновения — всё это было лишь моментом слабости, о котором он теперь хотел забыть. И он избегал меня весь день — значит, так и есть. Я ошиблась. Позволила себе поверить, что между нами может быть что-то большее. И от этого осознания внутри всё саднило. — Итак, — голос Ниты вывел меня из мрачных мыслей. Она бросила короткий взгляд в зеркало заднего вида и, не отрывая рук от руля, начала говорить. — Прежде чем мы прибудем на место, давайте обсудим, с чем нам предстоит столкнуться. Я получила отчёты от службы мониторинга сегодня утром. Ситуация в этом районе за последние дни обострилась до предела. Она сделала короткую паузу, перестраиваясь в соседний ряд. Движение было плотным, и машина ползла медленно, почти шагом. — В одном из жилых комплексов были обнаружены тела трёх человек. Все они скончались с разницей в несколько дней. Характер ранений... скажем так, необычный. У каждого из них были обнаружены колотые раны в области груди — глубокие, проникающие. Будто их проткнули чем-то узким и длинным. Но самое странное — никаких орудий убийства найдено не было. Словно раны появились сами по себе. Она замолчала на секунду, и в машине повисла тишина — только шум мотора и приглушённый гул города за окном. — Колотые раны? — переспросила Нобара с заднего сиденья. — То есть их буквально проткнули? Чем? — В том-то и дело, что мы не знаем, — ответила Нита. — Но следы проклятой энергии на телах жертв идентичны. Что позволяет предположить: это было одно и то же проклятие. Я на мгновение обернулась — просто бросила взгляд назад, на Нобару, которая задала вопрос. Но в этот момент мои глаза встретились с глазами Фушигуро. Он смотрел прямо на меня. Всего секунда. Одна короткая, бесконечная секунда. А потом я резко отвернулась, чувствуя, как сердце пропускает удар. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Я не должна была оборачиваться. Не должна была смотреть на него. Потому что каждый раз, когда я видела его лицо, я вспоминала. Его губы на моих. Его дрожащие пальцы. Его хриплое дыхание. И его слова: «Я не хочу тренироваться с Хомурой». Я сжала край сиденья так, что разбитые костяшки заныли, и снова уставилась в окно, пытаясь выбросить эти мысли из головы. Не сейчас. Не здесь. У нас задание. Нужно сосредоточиться. Фушигуро, сидевший сзади, чуть подался вперёд — я почувствовала это по тому, как изменилось давление воздуха в салоне. — Если характер ран одинаков, — произнёс он, и его голос прозвучал ровно, холодно, но в нём чувствовалась та самая сосредоточенность, которая появлялась у него, когда он анализировал информацию, — и следы проклятой энергии совпадают, то, скорее всего, это действительно одно проклятие. Но тогда возникает вопрос: что связывает этих людей? Обычно проклятия такого типа не выбирают случайных жертв. Должна быть какая-то связь. Общее место, общее событие, общий знакомый... Я слушала его голос — ровный, спокойный, аналитический. Он уже включился в работу. Уже забыл обо мне. А я... я всё ещё не могла забыть. И, наверное, не смогу никогда. Он не закончил фразу, но я поняла, к чему он клонит. Проклятия не действуют хаотично — особенно те, что убивают с такой методичностью. У них всегда есть логика. Пусть извращённая, пусть тёмная, но логика. — Именно, — кивнула Нита, и в её голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. — И вот тут начинается самое странное. Буквально за несколько дней до смерти каждый из них обращался в службу ремонта. У них сломалась автоматическая система открывания дверей. Входная дверь просто перестала открываться. Им пришлось вызывать мастера. У всех троих — одна и та же проблема. Нобара, сидевшая сзади, фыркнула. — Подожди, и что здесь странного? У людей сломалась дверь. Ну, бывает. Может, в этом доме просто бракованные замки ставили. — Возможно, — согласилась Нита, и её губы тронула едва заметная улыбка. — Но согласитесь, странное совпадение: у трёх человек, не знакомых друг с другом, в одном и том же доме в одно и то же время ломается входная дверь. Сама по себе. А через несколько дней их находят мёртвыми. С одинаковыми ранами. И вот ещё одна деталь, — она сделала паузу, и я почувствовала, как воздух в машине стал плотнее. — Все они были убиты около входа в свои квартиры. Прямо у двери. Я медленно повернула голову и посмотрела на неё. Нита поймала мой взгляд, и в её глазах мелькнуло что-то — не страх, но настороженность. — Они не смогли войти, — произнесла я тихо. — Или не смогли выйти. — Скорее всего, — кивнула Нита. — Система безопасности зафиксировала, что дверь была открыта кем-то посторонним. Но камеры не засекли никого. Понимаете? Кто-то или что-то проникло в их квартиры, но система этого не увидела. На заднем сиденье повисла тишина. Даже Нобара перестала шептаться с Юджи. — Получается, они связаны, — произнёс Юджи, и его голос прозвучал серьёзно, без обычной жизнерадостности. — Если их убило одно проклятие, то это не случайно. Оно выбрало их специально. — Вот именно, — Нита снова бросила взгляд в зеркало заднего вида. — И теперь главный вопрос: есть ли между ними связь? Они знали друг друга? Или это случайные жертвы, объединённые только местом жительства и этой странной поломкой дверей? Пока что мы не нашли никаких доказательств того, что эти люди были знакомы. Но совпадений слишком много, чтобы списать всё на случайность. — Это может быть закономерностью, — произнёс он. — Проклятие, которое выбирает жертв по какому-то принципу. Возможно, оно реагирует на тех, кто пытается запереться, отгородиться. Или наоборот — на тех, кто не может войти в собственный дом. Символизм здесь очевиден: дверь — это граница, защита. Если она ломается, человек становится уязвимым. ******************************************** Нита припарковала машину у входа, и мы вышли наружу. Вечерний воздух был прохладным и влажным — пахло недавним дождём, мокрым асфальтом и опавшими листьями. Мы направились к главным воротам школы, и чем ближе мы подходили, тем сильнее сжималось моё сердце. Школьный двор встретил нас тишиной. Уроки давно закончились, и на улице не было ни души — только ветер гонял по асфальту сухие листья, да где-то вдалеке слышался приглушённый шум города. Мы прошли через главные ворота, миновали пустую спортивную площадку с турниками и баскетбольными кольцами, и направились по главной аллее к зданию школы. Высокие тополя вдоль дорожки отбрасывали длинные, дрожащие тени, и в этом полумраке школа казалась почти заброшенной — серой, молчаливой, хранящей свои секреты. Я подняла глаза на здание перед собой — и замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, гулкое и быстрое. Чёрт возьми. Это была та самая школа. Трёхэтажное здание из светло-серого бетона, большие окна, сейчас тёмные и пустые, главный вход с широкими ступенями. Всё было точно таким же, как я помнила. Те же деревья у входа, та же вывеска над крыльцом, те же скамейки вдоль аллеи. Я не была здесь с того самого дня, как моя жизнь рухнула и Годжо забрал меня в техникум. И, честно говоря, я надеялась никогда больше сюда не возвращаться. В этих стенах я провела не так много времени — всего несколько месяцев, — но этого хватило, чтобы запомнить: здесь у меня не было друзей. Только косые взгляды, перешёптывания за спиной и несколько человек, которые искренне считали своим долгом сделать мою жизнь невыносимой. Здесь всё началось. Здесь я впервые встретила его — Мегуми, — хотя тогда ещё не знала, кем он станет для меня. Здесь я была слабой, беззащитной, одинокой. И теперь я вернулась. По делу. Как маг. Но даже это не делало возвращение легче. — Эй, Асая, — голос Нобары вырвал меня из воспоминаний. Она подошла и встала рядом, оглядывая здание. — Ты в порядке? Ты как-то... замерла. — Нормально, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Я заставила себя отвести взгляд от окон. — Просто... вспомнила кое-что. Нобара прищурилась, но не стала давить. Она знала, когда стоит отступить. Вместо этого она просто кивнула и пошла дальше по аллее, туда, где нас уже ждала Нита. Фушигуро чуть задержался у машины — ему кто-то позвонил, и он, бросив короткое «я сейчас», отошёл в сторону. Я видела краем глаза, как он прижимает телефон к уху и говорит что-то тихое, сосредоточенное. Наверное, Годжо. Или отчёт для штаба. Его лицо было, как всегда, непроницаемым, но что-то в его позе — в том, как он нахмурился, как сжал телефон, — говорило о том, что разговор был важным. Мне было всё равно. По крайней мере, я пыталась себя в этом убедить. Мы подошли к главному входу. Широкие ступени, высокие двери — всё такое же, как раньше. Нита уже ждала нас, держа в руках свою неизменную чёрную папку. — Я не понимаю, — произнесла Нобара, оглядываясь по сторонам. — Что мы вообще делаем в обычной школе? Серьёзно, жертвы что, были убиты прямо здесь? На уроке алгебры? — Нет, — ответила Нита, поправляя папку в руках. — Их тела были найдены в их квартирах. Но самое странное... Она сделала паузу, словно собираясь с мыслями, и мы все невольно замерли. — Все трое учились здесь. Именно в этой школе. И все они были одного возраста. Они выпустились в одно время. Юджи остановился посреди аллеи и уставился на неё. — Подождите, — произнёс он медленно, осмысливая услышанное. — Вы хотите сказать, что они все были знакомы? — Именно так, — кивнула Нита. — Они учились в одном классе. Три года вместе. Выпустились, разъехались кто куда, но связь сохранилась — по крайней мере, формально. А потом, спустя несколько лет, их начали находить мёртвыми. Одного за другим. С одинаковыми ранами. Нобара присвистнула. — Ага. Значит, они связаны. Вот в чём причина. И двери... — Да, — подтвердила Нита. — Проблемы с дверьми — это не совпадение. Проклятие не просто убивало их. Оно выслеживало. Подбиралось. Заставляло их бояться. А потом наносило удар. Юджи нахмурился, и его обычно жизнерадостное лицо стало серьёзным. — Но почему именно они? Что они сделали? Почему проклятие выбрало их? — Возможно, — произнесла Нита, и её голос стал тише, — причина связана с этой школой. Что-то, что произошло здесь, пока они учились. Что-то, что породило проклятие. Или, возможно... проклятием стал кто-то, кого они знали. Я сглотнула и медленно обвела взглядом школьный двор. Эти стены, эти деревья, эти скамейки хранили секреты. И, возможно, не только чужие. Где-то здесь началась моя история. А теперь, кажется, здесь же началась история, которая привела к смерти трёх человек. Нита направилась к входным дверям школы, и мы последовали за ней. — Нам нужно пойти к директору, — сказала она, не оборачиваясь. — Он знает этих людей. Он был здесь, когда они учились. И, возможно, он знает что-то ещё. Что-то, чего нет в отчётах. Я шла следом, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Я не хотела здесь находиться. Но у меня не было выбора. Мы поднимались по широким ступеням к главному входу. Вечерний воздух был прохладным и влажным — пахло недавним дождём, мокрым асфальтом и опавшими листьями. Я старалась не смотреть по сторонам, не вспоминать, но каждая трещинка на асфальте, каждое дерево, каждый поворот дорожки кричали мне о прошлом. Тяжёлые двери школы с глухим стуком распахнулись, и наружу вывалилась компания из трёх парней. Они были шумными, развязными — громко смеялись над какой-то своей шуткой, и тот, что шёл первым, хлопнул другого по плечу с такой силой, что тот пошатнулся. — Да серьёзно, отвечаю, честняк, так и было! — донёсся до нас его голос, полный самодовольства. — Она реально поверила! — Ну ты и урод, Такэда, — отозвался второй, но без злости, скорее с восхищением. Моё сердце замерло. Такэда. Я узнала этот голос. Узнала эту наглую, самодовольную ухмылку. Узнала эти холодные глаза, которые когда-то смотрели на меня с таким презрением и похотью, что меня тошнило. Они замерли на верхней ступеньке, увидев нас. Смех оборвался так резко, будто кто-то выключил звук. Такэда стоял в центре — высокий, широкоплечий, с небрежно расстёгнутой рубашкой и закатанными до локтей рукавами, открывавшими мускулистые предплечья. Его тёмные волосы были взъерошены, а на подбородке темнел свежий синяк — видимо, очередная драка, в которой он, судя по довольному виду, вышел победителем. Слева от него стоял парень пониже — щуплый, с крысиным лицом и бегающими глазами, тот самый, что держал меня за руку тогда, в музыкальном классе. Я помнила, как его пальцы впивались в моё запястье до синяков. Справа — третий, коренастый, с коротким ёжиком светлых волос и вечной глумливой усмешкой на губах. Он тогда смеялся громче всех, пока его дружки издевались надо мной. Мои кулаки сжались сами собой. Разбитые костяшки заныли, и тупая, пульсирующая боль пронзила пальцы, но эта боль была почти приятной — она отрезвляла, не давала провалиться в воспоминания. Я больше не та девчонка. Не та дрожащая, беззащитная, жалкая школьница, которую они заперли в пустом классе и делали с ней всё, что хотели. Теперь я маг. И я могу размазать их по этим ступеням. Один удар — и этот синяк на его щеке покажется ему комплиментом. Одно движение — и они узнают, что такое настоящая боль. Такэда прищурился, разглядывая меня. А потом его губы растянулись в той самой мерзкой, знакомой до тошноты ухмылке. — О, глядите-ка, кто к нам пожаловал, — протянул он, спускаясь на пару ступеней. Его голос был полон деланного удивления. — Асая Хомура. Собственной персоной. Какая честь для нашей скромной школы. А мы-то думали, ты перевелась в какую-нибудь интеллигентную академию для продвинутых. Или тебя и оттуда выперли? Щуплый загоготал — громко, нарочито, будто стараясь показать, какая это смешная шутка. — Да ладно, Такэда, отстань от неё, — протянул коренастый, но его голос тоже был полон издёвки. — Ты чё, не видишь? Она ж теперь важная персона. Вон, целую свиту с собой привела. Наверное, без охраны уже никуда. Боится, что её снова обидят. — Ой, да ладно, — отмахнулся Такэда и снова уставился на меня. Его глаза — холодные, прищуренные — скользнули по моему лицу, по моей фигуре, и в них мелькнуло что-то тёмное, похотливое, от чего меня передёрнуло. — Асая, так давно не виделись, верно? Я уж и забыл, как ты выглядишь. Хотя, знаешь... — он склонил голову набок, разглядывая меня с тем самым выражением, от которого у меня когда-то внутри всё сжималось от ужаса, — ...ты совсем не изменилась. Всё такая же хорошенькая. Помнишь, как мы веселились тогда, в музыкальном классе? Я открыла рот, готовая ответить. Готовая стереть эту ухмылку с его лица. Готовая вбить его в эти ступени так, чтобы он навсегда запомнил моё имя. Но в этот момент что-то изменилось. Их лица — только что полные наглости и презрения — вдруг побелели. Ухмылка сползла с губ Такэды, как будто её стёрли ластиком. Его глаза расширились, и он буквально вздрогнул, как от удара током. Щуплый за его спиной побелел так, что стал похож на призрака. Коренастый попятился и чуть не споткнулся о собственную ногу. А потом — я не поверила своим глазам — они склонили головы. Не глубоко, не раболепно, но достаточно, чтобы я поняла: они боятся. Боятся до дрожи в коленях. — Ф-Фушигуро-... — выдавил Такэда, и его голос дрожал, как натянутая струна, готовая лопнуть. — П-привет... Мы не... Мы просто... Мы не знали, что она с вами... — Здравствуйте, Фушигуро-, — подхватил щуплый, кланяясь чуть ли не в пояс. Его голос срывался на писк. — Простите нас... Мы не хотели... Мы не знали... Простите, пожалуйста... Я резко обернулась — и увидела его. Мегуми стоял в нескольких шагах позади меня. Он только что закончил разговор по телефону и убрал его в карман. Но его лицо — его лицо было не просто холодным. Оно было ледяным. Таким, каким я видела его только в бою, когда он готов был убить. Его взгляд, тёмный и тяжёлый, как грозовое небо, был устремлён на этих парней, и в этом взгляде было столько спокойной, непоколебимой угрозы, что у меня самой мурашки побежали по спине. Он стоял — просто стоял, — скрестив руки на груди, и молчал. И этого было достаточно. А потом его взгляд переместился на меня. Всего на секунду. Но в эту секунду я увидела в его глазах то же, что и тогда, много месяцев назад, в пустом музыкальном классе. Он пришёл. Снова. Как тогда, когда я была беззащитной и жалкой. Только сейчас всё было иначе. Сейчас я могла сама за себя постоять. Но он всё равно встал за моей спиной. И от этого — от этого простого, молчаливого жеста — у меня внутри что-то перевернулось. Нобара и Юджи, стоявшие чуть поодаль, переглянулись. — Я вообще не понимаю, что происходит, — тихо произнесла Нобара, переводя взгляд с трясущихся парней на меня, потом на Фушигуро. — Кто эти придурки? И почему они кланяются ему так, будто он их сейчас без соли съест? — Без понятия, — так же тихо ответил Юджи, но его рука уже сжалась в кулак. Он чувствовал напряжение. Все чувствовали. А я стояла и смотрела на этих троих — сжавшихся, бледных, дрожащих, — и чувствовала странную смесь презрения и... пустоты. Я думала, что встреча с ними вызовет ярость. Но вместо этого — только холод. Они были жалкими. Всегда были. Просто теперь я это видела. Я смотрела на них — на Такэду, на его прихлебателей, сжавшихся, бледных, дрожащих, — и чувствовала странную смесь презрения и пустоты. Когда-то они казались мне огромными, страшными, непобедимыми. Когда-то один их вид заставлял моё сердце сжиматься от ужаса. А теперь... теперь они были просто жалкими. Три перепуганных парня, которые тряслись перед человеком, которого когда-то боялись до дрожи, но совсем по другой причине. Фушигуро отвернулся от них — резко, безразлично, словно они были пустым местом. Его пальцы скользнули к воротнику куртки, поправили ткань, и он снова стал тем самым Мегуми, которого я знала: холодным, отстранённым, непроницаемым. Он не сказал им ни слова. Просто посмотрел — и этого хватило, чтобы они чуть не рухнули на колени. Нобара, наблюдавшая за этой сценой с открытым ртом, наконец не выдержала. — Я вообще не понимаю, что происходит! — выпалила Нобара, переводя взгляд с трясущихся парней на меня, потом на Фушигуро. Её глаза метались между нами, как будто она смотрела теннисный матч. — Какого чёрта они знают Асаю? Почему они так по-мерзки с ней говорили? И почему они чуть не кланяются тебе, Фушигуро? Объясните кто-нибудь! Это что, какая-то тайная школьная драма, о которой вы нам не рассказали?! — Да, — подхватил Юджи, и его голос звучал серьёзнее, чем обычно. Он нахмурился, и это выражение было таким непривычным на его вечно жизнерадостном лице, что я почти растерялась. — Я тоже ничего не понимаю. Кто эти парни? Почему они так разговаривали с Асаей? И почему они смотрят на Фушигуро так, будто он сейчас их... ну, не знаю... испепелит? Нобара резко развернулась ко мне, уперев руки в бока. Её поза была воинственной, а глаза горели тем самым опасным огоньком, который не предвещал ничего хорошего. Она была готова вытрясти из меня правду, даже если для этого придётся применить силу. — Асая! Выкладывай! Что это за придурки? Почему они с тобой так разговаривали? Я сейчас реально кому-то врежу, если не получу объяснений! Я вздохнула, чувствуя, как неловкость сковывает плечи тяжёлым, липким грузом. Чёрт, как же не хотелось этого говорить. Не здесь. Не сейчас. Не перед ними. Моя рука машинально потянулась к волосам — я убрала прядь, упавшую на лицо, и заправила её за ухо, пытаясь хоть как-то скрыть дрожь в пальцах. — Я... — начала я, и слова давались с трудом, словно каждое из них приходилось вытаскивать клещами. — В общем... я училась здесь. В этой самой школе. До того, как Годжо забрал меня в техникум. До того, как всё это началось. Нобара моргнула. Потом ещё раз. Её рот приоткрылся, но она не произнесла ни слова — просто смотрела на меня, ожидая продолжения. — Ты здесь училась? — переспросил Юджи, наклоняя голову набок. — Серьёзно? В этой школе? — Да, — я кивнула, чувствуя, как щёки начинают гореть. — И Фушигуро... он тоже... — я запнулась, не зная, как закончить фразу. Слова застряли в горле, и я бросила короткий, почти беспомощный взгляд на Мегуми. Он стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то в сторону, на деревья, на закатное небо — куда угодно, только не на меня. Но я видела — он слушал. И ждал. Ждал, что я скажу дальше. А когда я замолчала, не в силах выдавить ни слова, он вдруг сам нарушил тишину. Его голос был тихим, почти безэмоциональным, но в нём звучало что-то, чего я никогда раньше не слышала: — Я тоже здесь учился. Всего четыре слова. Но они прозвучали так весомо, что даже Нобара на секунду потеряла дар речи. Юджи перевёл взгляд с меня на Фушигуро и обратно, и его брови медленно поползли вверх. А потом Нобара взорвалась: — Подождите! — она выбросила руки вперёд, будто пытаясь остановить поток информации, который был слишком большим для её мозга. — Вы оба учились здесь?! В одной школе?! Вы что, были знакомы?! Вы были... — Одноклассниками, — тихо закончила я за него, чувствуя, как это слово падает в тишину, словно камень в воду. — Мы были одноклассниками. — Одноклассниками! — эхом повторила Нобара, и её голос взлетел почти до крика. — ВАУ! Вы были одноклассниками! В одной школе! В одном классе! Вы сидели за одной партой? Вы вместе ходили на уроки? Вы... — Нобара, успокойся, — попытался вклиниться Юджи, но она уже не слушала. — Это просто офигеть! — она схватилась за голову, будто не в силах вместить эту информацию. — Вы были одноклассниками и молчали об этом всё это время?! Всё это время! Я думала, вы познакомились в техникуме! Я думала... да я вообще ничего не думала! Это же... это же... — Да, — перебила я, чувствуя, как губы растягиваются в нервной, почти истерической усмешке. — Серьёзно. Так и есть. Нобара замерла, переводя дыхание. А потом её взгляд снова упал на трясущихся парней, которые всё ещё стояли на ступеньках, не решаясь ни уйти, ни заговорить. Они переминались с ноги на ногу, как провинившиеся школьники перед директором. Такэда смотрел в пол, избегая моего взгляда. Его прихлебатели делали то же самое. Они были похожи на стаю побитых псов, которые только что осознали, что добыча оказалась не той, за кого они её принимали. — Ладно, а эти? — Нобара ткнула пальцем в их сторону. — Почему они так боятся Фушигуро? Что происходит? Они смотрят на него так, будто он их сейчас закопает прямо здесь, на школьном дворе. Я усмехнулась — горько, безрадостно, — и бросила короткий взгляд на Такэду. Он вздрогнул, встретившись со мной глазами, и тут же отвёл взгляд. — Ну, Фушигуро, — ответила я, растягивая слова, — он, так скажем, был здесь довольно-таки... авторитетной личностью. — Да, — подхватил щуплый, не поднимая головы. Его голос дрожал так сильно, что слова сливались в одно сплошное бормотание. — Он... он колотил плохих парней. Очень сильно бил их. Очень. — Очень сильно, — эхом повторил коренастый, и его голос был полон какого-то священного ужаса. — Даже слишком сильно. Мы... мы один раз видели, как он... и мы сразу поняли, что с ним лучше не связываться. Вообще. Никогда. — Он был как... как... — щуплый запнулся, подбирая слово, — ...как стихийное бедствие. Только хуже. Потому что стихийное бедствие хотя бы не целится в тебя специально. А он... он целился. Нобара медленно перевела взгляд на Фушигуро, который всё ещё стоял с абсолютно непроницаемым лицом, скрестив руки на груди. — Фушигуро колотил плохих парней? — переспросила она, и в её голосе прозвучало что-то среднее между недоверием и восхищением. — Наш Фушигуро? Тот самый, который вечно хмурый и говорит односложными предложениями? Колотил плохих парней?! — Да, — ответил Юджи, и его лицо озарила широкая, понимающая улыбка. — Это очень в его духе, если подумать. Он всегда был таким. Защищал тех, кто не мог защитить себя. Даже тогда. Фушигуро, казалось, не слышал их. Но я видела, как его пальцы чуть сильнее сжались на предплечьях. Он слышал всё. И, кажется, ему было неловко. По крайней мере, настолько, насколько это вообще возможно для Фушигуро Мегуми. — Так, стоп, — Нобара снова ткнула пальцем в сторону трясущихся парней. — А эти? Этих он тоже колотил? За что? Что они сделали? Я бросила взгляд на Такэду. Он стоял, втянув голову в плечи, и был похож на мышь, загнанную в угол котом. Его прихлебатели жались к нему, как будто он мог их защитить. Но он не мог. Никто не мог. Особенно когда Фушигуро снова медленно повернул голову и посмотрел на них. Один взгляд. Всего один. Но этого хватило, чтобы щуплый осёкся на полуслове, а Такэда отступил на шаг назад, чуть не споткнувшись о ступеньку. Они буквально затрусились, втянув головы в плечи. Я смотрела на них — на этих жалких, перепуганных подонков, которые когда-то казались мне всемогущими, — и понимала, что прошлое снова настигает нас. Не только меня. Всех нас. Трое парней, всё это время стоявших ни живы ни мёртвы под тяжёлым взглядом Фушигуро, вдруг сорвались с места и бросились бежать. Буквально бежать — Такэда первым рванул в сторону школьных ворот, его прихлебатели — за ним, даже не оборачиваясь. Их шаги гулко простучали по асфальту и стихли где-то за углом. Кажется, они даже не заметили, как чуть не сбили человека, выходившего в этот момент из дверей школы. Этот человек — высокий, сухощавый, с благородной сединой в аккуратно зачёсанных волосах — проводил их удивлённым взглядом и поправил очки в тонкой золотой оправе. На нём был строгий тёмно-серый костюм, идеально отглаженный, с безупречно завязанным галстуком. В одной руке он держал потёртый кожаный портфель, в другой — связку ключей. Он собирался закрывать школу на ночь. Его лицо, покрытое сеточкой морщин, выражало недоумение и лёгкое недовольство. — Прошу прощения, — его голос прозвучал сухо, с той особенной интонацией, которая бывает только у людей, привыкших к порядку и не любящих, когда этот порядок нарушают. — Но находиться на территории школы посторонним строго запрещено. Учебные занятия закончены. Если вы к кому-то из учеников — дождитесь их за воротами. Здесь вам не место. Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Я знала этого человека. Директор Ямамото. Он был директором ещё тогда, когда я здесь училась, и, кажется, совсем не изменился — только седины стало больше, а морщины вокруг глаз стали глубже. Он всегда был строгим, но справедливым. И он всегда хорошо ко мне относился. По крайней мере, до того дня, когда Годжо забрал меня отсюда и моя жизнь перевернулась. — Ну, я думаю, что мы тут не лишние, — произнесла я, выходя немного вперёд и останавливаясь прямо напротив него. Мои губы дрогнули в слабой, почти ироничной усмешке. — Учитывая, что у нас есть к вам кое-какие вопросы. Директор прищурился, вглядываясь в моё лицо. В тусклом вечернем свете, падавшем из окон школы, его глаза — выцветшие, но всё ещё острые — вдруг расширились от удивления. Он снял очки, протёр их краем галстука, снова надел, будто не веря своим глазам. Его пальцы чуть дрожали. — Асая? — его голос дрогнул, и в нём прозвучало что-то тёплое, почти отеческое. — Асая Хомура? Ого... это правда ты? — Он оглядел меня с головы до ног, и на его лице отразилась целая гамма чувств: удивление, радость, лёгкая растерянность. — Но что ты здесь делаешь? Ты же... ты же покинула школу так внезапно. Я думал, ты перевелась куда-то. Честно говоря, я волновался за тебя. А теперь ты здесь, и... — он осёкся, глядя на нашу компанию: на меня, на Нобару, на Юджи, на Ниту, которая стояла чуть поодаль с неизменной папкой в руках. Нобара и Юджи, стоявшие за моей спиной, переглянулись и одновременно скрестили руки на груди. Этот синхронный жест был настолько комичным, что на секунду напряжение, висевшее в воздухе, разрядилось. Но только на секунду. — Да, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — На самом деле я здесь уже по другому вопросу. По делу. Я указала на Ниту. Та, не теряя времени, вытащила из папки карточку допуска — официальный документ, выданный правительством, с гербовой печатью и всеми подписями. Директор взял карточку, поднёс к глазам, внимательно изучил. Его брови медленно поползли вверх, а губы беззвучно шевельнулись, перечитывая написанное. — А... — протянул он, возвращая карточку. — Тогда ясно. Вам следовало сразу показать своё удостоверение и сказать, кто вы. Магический техникум... вот как. Значит, ты теперь... — он осёкся, подбирая слова, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. — Маг, — закончила я за него. — Да. Так вышло. Директор кивнул, всё ещё переваривая услышанное. Его взгляд скользнул по нашей группе, задержался на Нобаре, на Юджи, на Ните — а потом упал на того, кто стоял позади меня. На Фушигуро. — Фушигуро? — его голос снова дрогнул, но теперь в нём было что-то другое. Не удивление — скорее, любопытство. Смешанное с лёгким, едва заметным восхищением. Он чуть склонил голову набок, разглядывая Мегуми так, будто видел призрак. — Ты тоже здесь? Ого... Не знал, что вы с Асаей снова вместе. Он не договорил. Потому что в этот момент тишину разорвал громкий, почти визгливый возглас Юджи. — Снова вместе?! — он буквально подпрыгнул на месте, и его глаза загорелись тем самым огнём, который не предвещал ничего хорошего. Его голос эхом разнёсся по пустому школьному двору. — Что значит «снова»?! — Что?! — Нобара тут же вскинулась, и её голос был не тише. — Ты слышал это?! Он сказал «снова вместе»! Они снова вместе! — Она резко развернулась к Фушигуро, и её глаза — широко распахнутые, горящие азартом — впились в него с такой силой, что, казалось, могли прожечь дыру. — Фушигуро! Вы вместе были?! Серьёзно?! Что было, а?! Ты и она?! Давно?! Как?! Почему мы не знали?! — Ну... ну... — Юджи уже строил глазки, подмигивал и пытался что-то выпытать, но его слова тонули в общем шуме. Он подскочил к Мегуми с другой стороны и начал осторожно, но настойчиво теребить его за рукав. Нобара и Юджи вдвоём налетели на Мегуми, схватили его за плечи, за рукава, за всё, до чего могли дотянуться, и начали тормошить, пытаясь вытрясти из него хоть слово. Их голоса перекрывали друг друга, создавая невообразимый гвалт. — Фушигуро! Скажи что-нибудь! — требовала Нобара, дёргая его за рукав с такой силой, что ткань натянулась. — Вы были вместе? Давно? Что между вами было?! — Да ладно тебе, расскажи! — вторил Юджи, хлопая его по плечу. — Мы же твои друзья! Мы имеем право знать! Я лишь фыркнула, глядя на эту сцену, и покачала головой. Мегуми молчал. Просто отвернулся, пытаясь спрятаться от их натиска. Его лицо было, как всегда, непроницаемым — та самая маска, за которой он прятал всё. Но я видела — кончики его ушей покраснели. Густо, предательски, неудержимо. Он был смущён. Фушигуро Мегуми, который никогда ни перед кем не показывал слабости, который смотрел на врагов с ледяным спокойствием, — он был смущён до кончиков ушей. И от этого зрелища у меня внутри что-то странно перевернулось. Нобара и Юджи, заметив его попытку к бегству, переглянулись — и в следующую секунду вдвоём схватили его за плечи и заставили повернуться обратно, лицом к ним. Он не сопротивлялся, но взгляд у него был такой, будто он мечтал провалиться сквозь землю. Его челюсть была сжата, а пальцы, прижатые к бокам, чуть подрагивали. — Не знал, что вы с Асаей снова вместе учитесь... — продолжал директор, не замечая суеты за моей спиной, или делая вид, что не замечает. — Или, видимо, работаете... Это очень удивляет и даже интригует! Вы оба были такими... разными. Но, видимо, судьба свела вас снова. Кто бы мог подумать! Нобара и Юджи, услышав это, одновременно замерли. Их руки, только что вцепившиеся в плечи Фушигуро, безвольно упали. — Подождите... — медленно произнесла Нобара, и её голос был полон разочарования. — «Снова вместе учитесь»? Вы про это?! — Вы могли это сразу сказать? — простонал Юджи, отпуская плечо Фушигуро и делая шаг назад. — Ну блин... А мы-то думали... А мы-то надеялись... — Да уж, — буркнула Нобара, скрещивая руки на груди. — Вообще отстой. Никакой романтики. Просто одноклассники. Скукота. Я бросила быстрый взгляд на Мегуми. Он, наконец, вырвался из их хватки, поправил воротник куртки и снова отвернулся, но я успела заметить, как уголок его губ чуть дрогнул. То ли в усмешке, то ли в смущении. Его пальцы всё ещё подрагивали, поправляя и без того идеально сидящий воротник. Может быть, не всё было потеряно. Может быть, «просто одноклассники» — это не всё, что между нами было. Может быть, он тоже это знал. ********************************************* — Может, хоть что-то знаете? — спросила я, скрестив руки на груди. Мой голос звучал ровно, но внутри всё было натянуто, как струна. — Любая мелочь про них может помочь. Что угодно. Даже то, что кажется неважным. Нобара и Юджи стояли слева от меня, плечом к плечу. Нита держалась чуть позади, с неизменной папкой в руках. Фушигуро стоял справа от меня, на расстоянии вытянутой руки, но при этом казалось, что между нами — пропасть. Он даже не смотрел в мою сторону. Будто меня здесь не было. Будто я была пустым местом. Его плечо почти касалось моего, но он старательно отводил взгляд, глядя куда-то в стену, на доску объявлений, на что угодно — только не на меня. И от этого внутри что-то сжималось в тугой, болезненный ком. Я заставила себя сосредоточиться на директоре. Директор Ямамото вздохнул и покачал головой. Его пальцы, всё ещё сжимавшие связку ключей, чуть дрогнули. Он перевёл взгляд с меня на Нобару, на Юджи, на Ниту — и обратно. — Ну... — протянул он, и в его голосе слышалась усталость, смешанная с грустью. — Это было почти двадцать лет назад. Сложно всё вспомнить, если честно. Столько учеников прошло через эти стены... Но эти трое — да, я помню их. Они были проблемными учениками. Очень проблемными. Постоянные драки, прогулы, вызовы родителей... — он замолчал и вдруг бросил короткий взгляд на Фушигуро. — Хотя, конечно, им было далеко до тебя, Фушигуро. Очень далеко. Я невольно перевела взгляд на Мегуми. Он стоял всё так же неподвижно, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то в сторону. Но я заметила, как дрогнули его пальцы. — Что значит «далеко до тебя»? — тут же вклинилась Нобара, и её глаза загорелись любопытством. — Фушигуро тоже был проблемным? Я хочу подробностей! — Ну, — директор чуть усмехнулся, и его усмешка была ностальгической, — скажем так, Фушигуро-кун был... весьма известной личностью в этих стенах. Его боялись даже старшеклассники. Ходили слухи, что он в одиночку избил целую банду. — Ничего удивительного, — хмыкнул Юджи, скрещивая руки на груди. — Он и сейчас такой. Только теперь он бьёт проклятия, а не хулиганов. — Это было давно, — произнёс Фушигуро, и его голос прозвучал холодно, как всегда. — Не стоит это обсуждать. — О, ещё как стоит! — Нобара уже полностью включилась в режим дознавателя. — Директор, расскажите ещё что-нибудь! Каким он был? Он всегда был таким... — она покрутила рукой в воздухе, подбирая слово, — ...таким? — Замолчи, — бросил Мегуми, даже не глядя на неё. — Не замолчу! — отрезала Нобара. — Нобара, правда, может, не сейчас? — попытался утихомирить её Юджи, но по его лицу было видно, что он и сам не прочь послушать истории из школьного прошлого Фушигуро. Я невольно усмехнулась, но быстро стёрла улыбку с лица. Воспоминания нахлынули внезапно. Фушигуро в школе... Я помнила его. Помнила, каким он был. Холодным, одиноким, вечно хмурым. Он всегда сидел один, всегда молчал, всегда держался в стороне. О нём ходили слухи — говорили, что он жестоко избил нескольких старшеклассников, что с ним лучше не связываться, что он опасен. Я помнила, как впервые увидела его в коридоре — мрачного, отстранённого, с этим тяжёлым взглядом, от которого у меня по спине бежали мурашки. Тогда он казался мне кем-то чужим и пугающим. А потом он спас меня. И всё изменилось. Воспоминания нахлынули внезапно, как волна. Я зажмурилась на секунду, отгоняя их. Не сейчас. Не время. Нужно сосредоточиться на деле. — Может, слышали про них что-то странное? — голос Фушигуро вырвал меня из размышлений. Он говорил, как всегда, ровно, холодно, но я заметила, как он поднёс руку к лицу, коснувшись подбородка. Его пальцы замерли у губ, а взгляд стал задумчивым. — Какие-то дела? Преступления? Компания? Что-то необычное? Загадочное? Что-то, что выделяло их среди остальных? — Да, — подхватил Юджи, подавшись вперёд. — Может, они в какой-то банде состояли? Или занимались чем-то незаконным? — Или, может, у них был какой-то общий интерес? — добавила Нобара. — Ну, типа клуба по интересам? Или хобби? Или... — Мы считаем, что их смерти не случайны, — перебила я, отводя взгляд от Фушигуро и снова обращаясь к директору. — Нам нужна зацепка, понимаете? Речь идёт о жизни других людей. Директор посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Его глаза за толстыми линзами очков казались грустными и уставшими. — Я знаю, Хомура, — произнёс он тихо. — Знаю твоё желание найти причину, правду. Знаю, как ты всегда пытаешься выкрутиться и сделать как можно лучше. Даже для тех, кто этого не хочет. — Его взгляд на мгновение скользнул к Фушигуро, и в этом взгляде было что-то, чего я не могла понять. Какая-то старая, забытая история, известная только им двоим. Мегуми отвёл глаза в сторону. Его челюсть сжалась. Ну конечно. Это же Фушигуро. Если в прошлом он был просто плохим парнем из школы, то сейчас всё стало ещё хуже. Он даже не смотрел на меня. Даже не пытался. И от этого было так больно, что хотелось закричать. Но я сама виновата. Сама начала эту игру. Сама поцеловала его, сама спровоцировала, сама позволила себе поверить, что между нами может быть что-то большее. И, кажется, я проигрываю. — Ну, если говорить о чём-то странном... — директор нахмурился, пытаясь вспомнить. Его пальцы рассеянно постукивали по связке ключей. — Могу назвать только одно место. Мост. Мост Тауэл. В конце города. Они часто пропадали там. Втроём. Я моргнула и невольно усмехнулась. Ну конечно. — Мост призраков и духов? Это же местные байки. Нобара и Юджи переглянулись, и на их лицах отразилось полное непонимание. — Что за мост? — оживился Юджи, и его глаза загорелись любопытством. — Мост призраков? Уу... Звучит весело! — Он уже хлопнул Мегуми по спине и попытался схватить его за руку. — Пойдём, Фушигуро! Посмотрим, что там! Это же как в фильмах ужасов! Но Фушигуро быстрее молнии схватил его за шкирку, как котёнка, и вернул на место. — Это сказки, Юджи, — произнёс он ровным, ничего не выражающим голосом. — В каждой школе есть свои страшилки, которые выдумывают ради забавы. В нашей школе тоже была такая. Просто глупое место, которое все считали паранормальным. Лишь потому, что там умерло два человека. — Два человека? — Нобара присвистнула. — Ничего себе «глупое место». — Да, так и есть, — кивнул директор. — Но ты же знаешь, на что способны дети. Они превратили это в шутку. Однако только то место могло объединить этих троих. Они были приятелями, насколько я помню. И очень часто пропадали там. — Значит, мост — это их место, — задумчиво произнесла я. — Там они чувствовали себя... свободными? Или неуязвимыми? — Возможно, — кивнул директор. — Подростки любят такие места. Опасные, жуткие. Это даёт им ощущение... исключительности. — Ясно, — произнёс Фушигуро, и его голос прозвучал тихо, задумчиво. — Значит, старая байка не пугала их, а скорее... добавляла. Азарта. Или уверенности. Я глянула на него краем глаза. Он всё так же смотрел куда-то в сторону, но в его голосе было что-то новое. Может быть, он тоже вспоминал. Вспоминал те времена, когда мы были просто школьниками, когда всё было проще. Когда он был одиноким, холодным парнем, а я — запуганной девчонкой. Когда он спас меня, сам того не ожидая. Я помнила это. И, кажется, он тоже помнил. Но ни один из нас не решался заговорить об этом вслух. — Ладно, — сказала я, выпрямляясь и опуская руки. — Значит, едем на этот мост. Другой зацепки всё равно нет. Нужно осмотреть место. Возможно, проклятие всё ещё там. — Я за! — тут же отозвался Юджи, поднимая руку. — Всегда хотел побывать на мосту призраков! — Это не экскурсия, Юджи, — осадил его Фушигуро, не оборачиваясь. — Я знаю! Но это всё равно круто! Нобара закатила глаза, но на её губах играла лёгкая усмешка. Нита, стоявшая позади, сделала пометку в своём блокноте. А я смотрела на Фушигуро, который так и не повернулся ко мне. Ни разу за весь разговор. И от этого было горько. Но я заставила себя думать о деле. Только о деле. По крайней мере, попыталась. Мы уже направлялись к выходу со школьного двора — Нобара и Юджи шли впереди, оживлённо обсуждая мост и призраков, их голоса эхом разносились в вечерней тишине. Нита что-то помечала в своём блокноте, не отрываясь от записей. А Фушигуро, как всегда, держался особняком, замыкая группу. Он шёл медленно, засунув руки в карманы, и его тень, длинная и тёмная, тянулась за ним по асфальту. Я уже почти поравнялась с воротами, когда за спиной раздался голос: — Хомура. Я замерла. Голос директора прозвучал негромко, но в вечерней тишине он был отчётливым, как удар колокола. Нобара обернулась через плечо, заметила, что меня нет рядом, и нахмурилась. Я махнула ей рукой — мол, идите, я догоню — и медленно повернулась. Директор стоял на том же месте, у входа в школу, и смотрел на меня. В его глазах — уставших, окружённых сеточкой морщин — было что-то, чего я не видела раньше. Какая-то тихая, стариковская печаль. И понимание. Он смотрел на меня так, как смотрит человек, который видел слишком много, чтобы удивляться, но всё ещё способен на сочувствие. Его фигура, подсвеченная тусклым светом из окон школы, казалась почти призрачной, как и всё в этом месте, пропитанном воспоминаниями. Я подошла ближе. Мои шаги гулко отдавались по асфальту. — Что-то случилось? Вы что-то вспомнили? — Нет, Асая, — он покачал головой, и его губы тронула слабая, почти незаметная улыбка. — Я хотел спросить у тебя. Я смотрю, лучше не стало? Я напряглась. Его слова повисли в воздухе, и я почувствовала, как внутри что-то сжимается. — О чём вы? — Про Фушигуро. Это имя ударило меня, как пощёчина. Я опустила глаза, чувствуя, как к горлу подступает ком. Мои пальцы, всё ещё сжимавшие край формы, побелели. Слова застряли где-то внутри, но я заставила себя ответить. Голос прозвучал глухо, безжизненно: — Он ненавидит меня. Как и раньше. Даже хуже. Я сделала одну глупость и теперь... — я запнулась, и перед глазами на мгновение вспыхнула та ночь: его губы на моих, его дрожащие пальцы, его хриплое дыхание. А потом — утро, когда он даже не посмотрел в мою сторону. — Я не знаю, что мне делать. Кажется, я просто не могу... не могу достучаться до него. И я уже не знаю, стоит ли пытаться. Я замолчала, чувствуя, как тяжесть этих слов давит на плечи. Я никогда не говорила этого вслух. Никому. Даже Нобаре. Даже себе. Но сейчас, перед этим старым человеком, который знал нас обоих ещё детьми, слова вырвались сами. — Почему ты так решила? — спросил директор, и его голос был мягким, почти отеческим. Он чуть склонил голову набок, и свет из окна упал на его лицо, осветив глубокие морщины. Я подняла на него глаза, чувствуя, как внутри всё дрожит. — Я... Просто... Мне кажется, я раздражаю его. Каждым своим словом, каждым взглядом, каждым присутствием. И ваши слова — те, что вы сказали тогда, давно, — про то, что я единственная, кого он слышит... Я уже считаю это мифом. Сказкой. Потому что сейчас он даже не смотрит на меня. Будто меня не существует. Будто я — пустое место. Будто той ночи никогда не было. Последние слова сорвались с губ прежде, чем я успела их остановить. Я замерла, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Чёрт. Я не должна была этого говорить. Не должна была признаваться, что между нами что-то было. Но слово — не воробей. Директор не удивился. Он просто смотрел на меня — долгим, понимающим взглядом, — и в его глазах не было ни осуждения, ни жалости. Только тихая, глубокая печаль. — Это так, Асая, — тихо произнёс он, и в его голосе было столько грусти, что у меня защипало в глазах. — Просто я надеялся, что ты сможешь пробить эту железную броню. И его стальное сердце. — Я не могу, — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Я заморгала, пытаясь прогнать их, но они всё равно скапливались в уголках, предательские и горячие. — Правда. Я просто устала. Устала пытаться. Устала бороться. Устала надеяться, что однажды он посмотрит на меня и увидит не обузу, не проблему, не ошибку. А просто... меня. Мой голос дрогнул, и я замолчала, боясь, что если скажу ещё хоть слово — разревусь прямо здесь, на школьном дворе, перед директором, перед всей этой чёртовой школой, которая и так видела слишком много моих слёз. Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. А потом вдруг произнёс — тихо, но отчётливо, и каждое его слово падало в тишину, как камень в воду: — Асая... Я знаю вашу историю. И даже знаю про вашу школу — ту, другую, — про ваши задания, про то, чем вы занимаетесь. Я не так прост, как кажусь. — Он чуть усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое. — Я также знаю про него. Я видел это, Асая. Видел своими глазами, что он чувствует. Он переживает за тебя. Он не ненавидит тебя. И, по-моему, никогда этого не было. Я покачала головой, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли. — Вы ошибаетесь, наверное. Мы столько вместе учимся, тренируемся... Но стало лишь хуже. Я просто не могу больше. Это слишком. — Слишком больно? Я замерла. Подняла на него глаза. Это простое слово — «больно» — прозвучало так точно, так метко, что у меня перехватило дыхание. — Что? — Я вижу, что что-то произошло между вами, — продолжал он, и его голос был полон той самой стариковской мудрости, которая видела слишком много, чтобы ошибаться. — Вижу это напряжение, которое висит в воздухе каждый раз, когда вы рядом. Как будто между вами натянута струна, и она дрожит, и никто не решается её коснуться. Но, Асая... Просто не спеши с выводами. — А почему? — мой голос дрогнул, и я почувствовала, как внутри закипает горечь, смешанная с обидой. — Почему я должна это делать? Почему я должна ждать, надеяться, пытаться, если он сам не хочет? Если он сам отталкивает меня? — Потому что ты нужна ему, Хомура, — сказал директор, и его голос прозвучал твёрдо, без тени сомнения. — Ты так сильно ему нужна. Но он ослеплён своей чрезмерной гордостью. Своей злостью — по отношению к родным, к семье, к тем, кто предал и бросил его. — Но я же не делала этого, — прошептала я, чувствуя, как слёзы всё-таки прорываются — горячие, солёные, неудержимые. Я сдержала их. — Я пыталась помочь. Быть рядом. Быть другом. Я никогда не предавала его. Никогда. Почему он этого не видит? — Он не такой, ты знаешь, — директор вздохнул, и его плечи опустились, будто на них давил невидимый груз. — То, что случилось с его семьёй... Пускай я не знаю всего полностью. Но ему тоже больно, Хомура. Очень больно. Боль прошлого слишком сильно отпечатана на нём. Слишком сильно влияет на всё, что он делает. Он смотрит на мир через призму этой боли — и видит только угрозы. Только тех, кто может предать. Только тех, кто может уйти. Он не доверяет никому — потому что те, кому он доверял, либо мертвы, либо отвернулись от него. Директор замолчал на секунду, и его глаза стали ещё более грустными. А потом он продолжил: — Я столько лет работал здесь, и ещё ни разу не видел настолько уничтоженного изнутри человека. Он буквально убивает себя этими пытками и вопросами. Каждый день. Каждую ночь. Он просыпается и задаёт себе вопросы, на которые нет ответов. Почему его мать умерла? Почему отец бросил его? Почему сестра... — он осёкся, не закончив фразу. — Ты знаешь эту историю, Асая. И ты знаешь, что он никого не винит, кроме себя. Он несёт эту ношу один, и она слишком тяжела. А теперь... теперь он боится, что если подпустит тебя слишком близко, ты тоже исчезнешь. Как все, кого он любил. Я молчала. Слова застряли в горле. Я вспомнила его лицо — холодное, отстранённое. Вспомнила, как он отворачивался от меня весь день. Вспомнила его слова: «Я не хочу тренироваться с Хомурой». Но я также вспомнила его руки, дрожащие на моих плечах. Его губы, коснувшиеся моих. Его голос, прошептавший мне в спину: «Я не уйду». Он боялся. Не меня — за меня. Боялся, что если позволит себе быть счастливым, судьба снова отнимет у него всё. И я понимала этот страх. Потому что сама боялась того же. — Но... — начала я, но директор перебил меня: — Ты единственная, кто смогла хоть немного вызвать в нём чувства. Это крючок, Хомура. То, что я видел тогда — вас вдвоём. То, что я видел в его глазах, когда ты была рядом... Я не путаю такое. Я слишком стар, чтобы путать. В его глазах был свет — слабый, едва заметный, но он был. Ты зажгла его. И, возможно, ты единственная, кто может не дать ему погаснуть. Я смотрела на него — на этого старого человека, который видел нас ещё детьми, который помнил, какими мы были, который знал наши истории, — и чувствовала, как внутри что-то ломается. Надежда и отчаяние боролись во мне, и я не знала, кто победит. — Сейчас всё изменилось, — прошептала я. — Сейчас нет для этого времени. Мы на задании. Мы должны сосредоточиться. Мы должны... — Время всегда есть, Асая, — перебил он, и его голос прозвучал мягко, но непреклонно. — Особенно для того, в кого ты влюблена. Я замерла. Его слова эхом отдались в моей голове, проникли в самое сердце, заставили его биться быстрее. Влюблена? Я? В Фушигуро? Нет. Это не так. Это не может быть так. Я просто переживаю за него. Просто хочу, чтобы он был в порядке. Просто... Просто он мой одноклассник. Мой товарищ. Мой... кто? Кто он мне? Человек, который когда-то спас меня в пустом музыкальном классе. Который всегда был рядом — пусть и молча, пусть и на расстоянии. Который отталкивал меня снова и снова, но всё равно возвращался. Который поцеловал меня той ночью — не потому что должен был, а потому что захотел. Который сказал: «Я не уйду». И всё же — любовь? Это слишком громкое слово. Слишком страшное. Слишком... невозможное. Мои мысли метались, как испуганные птицы. Я пыталась отрицать это, пыталась загнать поглубже, запереть за той самой стеной, которую сама строила всё это время. Но стена рушилась, и правда просачивалась сквозь трещины. Я устала. Безумно устала. Устала от его холода, от его молчания, от этих вечных качелей — то он рядом, то он отталкивает. То он целует меня так, что земля уходит из-под ног, то делает вид, что меня не существует. Я прошла через столько всего — через страх, через боль, через отчаяние. И он был там. Не всегда рядом, не всегда так, как мне хотелось бы. Но он был. И он был дорог мне. Даже когда отвергал. Даже когда делал больно. Даже когда я сама хотела возненавидеть его — не получалось. Потому что под всей этой бронёй, под всей этой холодностью, я видела кого-то другого. Кого-то, кто прятался от мира так же, как и я. Он был дорог мне. Даже если... Даже если всё, что между нами, — это бесконечная череда недомолвок, обид и недосказанных слов. Даже если он никогда не посмотрит на меня так, как мне хотелось бы. Даже если та ночь была ошибкой, о которой он жалеет. Я всё равно не могла вырвать его из своего сердца. И это пугало меня больше всего. Но что я чувствовала на самом деле? Симпатию? Влюблённость? Или просто жалость? Желание помочь ему, вытащить из этой тьмы, в которую он сам себя загнал? Или, может быть, это было просто желание доказать ему, что я чего-то стою? Что я не бездарная, не обуза, не слабая. Что я могу быть сильной. Что я способна быть магом, способна быть хоть кем-то в его глазах. Я не знала. Правда, не знала. Все эти чувства смешались в один огромный, неразборчивый ком, и я не могла разобрать, где заканчивается одно и начинается другое. Я заботилась о нём — это точно. Я хотела, чтобы он был в безопасности. Я хотела, чтобы он перестал винить себя за всё, что случилось с его семьёй. Я хотела, чтобы он позволил себе быть счастливым. Но делало ли это мои чувства любовью? Или это была просто человеческая привязанность? Дружба? Ответственность за того, кто когда-то спас мне жизнь? Но даже когда я пыталась отрицать, другая мысль — тёмная, липкая, пугающая — уже поднималась из глубины сознания. Мысль о нём. О Сукуне. Он всё равно не даст мне покоя. Он всегда будет рядом — в моей голове, в моих снах, в моей силе. Он вплёл себя в меня так глубоко, что я уже не знала, где заканчиваюсь я и начинается он. Я ненавидела его за это. Всей душой. Каждой клеточкой своего израненного тела. За то, что он отнял у меня покой. За то, что превратил мою жизнь в бесконечный кошмар. За то, что я просыпаюсь по ночам в холодном поту, чувствуя его пальцы на своей коже, слыша его голос в своей голове. Я ненавидела его так, как не ненавидела никого и никогда. И в то же время... В то же время я принимала его силу. Пользовалась ею. И, чёрт возьми, мне это нравилось. От этого признания меня передёрнуло. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Это было неправильно. Аморально. Противоестественно. Но это была правда — та самая, которую я не могла отрицать, как бы ни старалась. Когда я сражалась с Ханами, когда чёрное пламя вырвалось из меня и сжигало всё на своём пути, я чувствовала себя... живой. По-настоящему живой. Впервые за долгое время. Я чувствовала себя сильной. Непобедимой. Свободной от страха, от сомнений, от этой бесконечной боли, которая терзала меня каждый день. В эти мгновения я была не просто Асаей Хомурой — неуклюжей девчонкой, которая вечно влипает в неприятности. Я была кем-то большим. Кем-то, кого нельзя сломать. Мне нравилась эта власть. Мне нравилось чувствовать, как сила течёт по венам, как она отзывается на каждое моё желание, как она готова подчиниться мне. Мне нравилось знать, что я могу защитить себя. Что никто и никогда больше не посмеет запереть меня в пустом классе. Что я больше не жертва. Это пьянило сильнее любого вина. И я ненавидела себя за это. Потому что эта сила была не моей. Она была его. Сукуны. И каждый раз, когда я пользовалась ею, я чувствовала, как он становится ближе. Как его тьма прорастает в меня всё глубже. Я боялась его. До дрожи, до тошноты, до бессонных ночей. Но в этом страхе было что-то ещё — что-то, в чём я боялась признаться даже себе. Притяжение. Тёмное, запретное, пугающее. С ним я была свободной. С ним я была живой. С ним я была собой — настоящей, без масок, без притворства. Он не ждал от меня ничего. Ему было плевать на мои ошибки, на мои слабости, на мои страхи. Он принимал меня такой, какая я есть — со всей моей тьмой, со всей моей злостью, со всем моим отчаянием. Ему это нравилось. Он говорил, что я горю так же ярко, как он. И в эти моменты — когда его сила текла по моим венам, когда его голос звучал в моей голове, — я почти верила ему. Почти. И это пугало меня больше всего. Потому что я не хотела быть такой, как он. Не хотела становиться чудовищем. Но с Мегуми всё было иначе. С Мегуми всё было сложно. Безумно, невыносимо сложно. С ним я не чувствовала себя сильной. С ним я чувствовала себя... пустым местом. Невидимкой. Никем. Он смотрел сквозь меня, говорил со мной так, будто делал одолжение, отворачивался каждый раз, когда я пыталась быть ближе. С ним я постоянно сомневалась в себе, постоянно думала, что делаю что-то не так, что я недостаточно хороша, что я никогда не стану для него кем-то важным. С ним я боялась — не его, а себя. Того, что я могу сказать или сделать что-то, что окончательно разрушит то хрупкое, недосказанное, что между нами было. И от этого было так больно, что хотелось закричать.