Там, где мое пламя касается твоей тени

❗от лица Асаи❗ Солнечный свет уже вовсю пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, расчерчивая комнату золотыми полосами. Я открыла глаза медленно, не сразу понимая, где нахожусь. Потолок надо мной был незнакомым — не мой. Стены — серые, пустые. Запах — хвойный, чистый, с едва уловимой горчинкой. Его запах. Я осторожно повернула голову на подушке, чувствуя, как волосы щекочут щёку, и замерла. Он спал. Фушигуро спал. За ночь он как-то незаметно перевернулся — теперь он лежал лицом ко мне, на боку, подложив обе руки под подушку. Его дыхание было ровным, спокойным, почти неслышным. Грудь под тонкой футболкой мерно вздымалась и опускалась. Ресницы — тёмные, длинные, — чуть подрагивали во сне, отбрасывая крошечные тени на скулы. Губы были чуть приоткрыты, и я слышала тихое, почти детское сопение. Он лежал на расстоянии полувытянутой руки от меня. Не вплотную — за ночь мы так и не стали ближе физически, та пропасть между нами на кровати сохранилась. Но он был здесь, лицом ко мне, и это казалось чем-то невероятным. Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Он был... другим. Не тем Фушигуро, которого я знала. Не холодным, не отстранённым, не вечно хмурым. Сейчас, во сне, он выглядел так мирно, так беззащитно, так... мило. Его волосы, аккуратно разметались по подушке тёмными прядями. На лбу не было привычной морщинки между бровей. Губы не были сжаты в тонкую линию. Он просто спал — и был в этом таким красивым, таким безупречным, таким... не фушигуровским. Как будто во сне он позволял себе быть собой — настоящим, без брони, без масок, без стен. Воспоминания о прошлой ночи нахлынули внезапно, как волна, и я почувствовала, как щёки заливает жаром. Его глаза — расширенные, тёмные, полные страха и желания. Его пальцы на моей коже — горячие, дрожащие. Его губы на моих губах — сначала грубо, требовательно, потом мягче, нежнее. Он поцеловал меня. Первый. Я помнила каждую секунду этого момента. Помнила, как он схватил моё запястье, когда я попыталась сбежать. Помнила, как он придвинул своё лицо к моему — резко, решительно. Помнила шок, который парализовал меня на мгновение, а потом — его губы, накрывшие мои. Он сам это сделал. Не я. Не из необходимости, не ради спасения. Он сам. Просто потому что захотел. Или мне хотелось в это верить. Хотел ли он этого на самом деле? Или это был просто момент слабости, порыв, о котором он уже жалеет? Что, если он проснётся, посмотрит на меня и скажет, что это было ошибкой? Что, если он снова построит свою стену, на этот раз — выше и крепче, чем прежде? Страх скрутил внутренности в тугой, холодный узел. Я не могла здесь оставаться. Не могла дождаться, пока он проснётся и посмотрит на меня — с сожалением, с раздражением, с этим его вечным «ты мне не нужна». Я не вынесу этого. Не сегодня. Не сейчас. Я осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, села на кровати. Одеяло соскользнуло с моих плеч. Я нащупала босыми ногами холодный пол и, затаив дыхание, встала. Кроссовки — те самые, стёртые, — стояли у двери. Я подхватила их в руки, даже не обувая, и на цыпочках двинулась к выходу. Сердце колотилось где-то в горле, гулкое и быстрое. Каждый скрип половицы под ногами отдавался в ушах грохотом. Он не проснулся. Только чуть повернул голову на подушке и пробормотал что-то неразборчивое — низкое, гортанное, похожее на моё имя. Сердце пропустило удар. Я замерла на мгновение, глядя на него — спящего, беззащитного, такого... красивого. А потом осторожно, почти бесшумно открыла дверь и выскользнула в коридор. Дверь закрылась за моей спиной с тихим, почти неслышным щелчком. Я прижалась к ней лопатками, чувствуя, как прохладное дерево холодит кожу даже сквозь ткань майки, и выдохнула — длинно, прерывисто, словно сбрасывая с плеч невидимый груз. Всё. Я сбежала. Как воровка, как преступница, как трусиха, которая боится посмотреть правде в глаза. — Асая? Я вздрогнула так сильно, что чуть не выронила кроссовки из рук. Сердце, только начавшее успокаиваться, снова пустилось в галоп. Передо мной, в нескольких шагах по коридору, стояла Нобара. Её глаза — обычно прищуренные и хитрые — сейчас были размером с блюдца. Она застыла на полушаге, держа в одной руке стаканчик с чаем из торгового автомата, а в другой — надкусанную булочку. Медленно, очень медленно она перевела взгляд с моего лица на дверь за моей спиной, потом снова на меня. Её рот приоткрылся, и я увидела, как крошки с булочки посыпались на пол. — Подожди... — её голос дрогнул, становясь громче с каждым словом. — Ты только что... ты вышла из комнаты Фушигуро? О мой бог. Не может быть. Асая, ты... Я рванулась к ней быстрее, чем она успела договорить. Босые ноги зашлёпали по деревянному полу, и я врезалась в неё всем телом, хватая за плечи и прижимая ладонь к её губам. — Чш-ш-ш! — зашипела я, оглядываясь по сторонам. Коридор был пуст, но кто знает, кто мог появиться в любую секунду. За углом была комната Юджи. Дальше — лестница. Ещё дальше — столовая, где уже собирались ученики. — Замолчи, Нобара! Закрой варежку! Чш-ш-ш! Но она уже всё поняла. Её глаза загорелись тем самым опасным, азартным огнём, который не предвещал ничего хорошего. Она отодрала мою ладонь от своего лица и выпалила, уже не пытаясь понизить голос: — Ты вышла из комнаты Фушигуро! Подожди! Сейчас же утро! Ты была там всю ночь? О господи! Вы были всю ночь вместе! Юджи должен об этом знать! Серьёзно! Это же... это же сенсация! Фушигуро Мегуми, который никого к себе не подпускает, провёл ночь с... Я схватила её за локоть, дёрнула на себя и снова зажала ей рот ладонью. Теперь я практически вжимала её в стену, чувствуя, как моё сердце колотится о рёбра. — Нобара, закрой рот! — прошипела я ей прямо в лицо. — Пожалуйста! Только молчи! Никому ничего не говори! Серьёзно! Если ты хоть слово скажешь Юджи, или Годжо, или кому-то ещё, я тебя... Она смотрела на меня расширенными глазами, и в них было всё: шок, восторг, жгучее любопытство и лёгкий испуг от моего напора. Она убрала мою руку от своего лица — на этот раз аккуратно, почти осторожно, — и заговорила уже тише, но с той самой интонацией, которая не обещала мне лёгкого разговора: — Ты вышла из комнаты парня. Из комнаты Фушигуро. Оттуда никто никогда не выходил сам, добровольно. Господи, вы чё, у вас ночью всё было? Подожди... — она наклонилась ближе, вглядываясь в моё лицо, и я почувствовала, как горят мои щёки. — О боже. Это просто... я даже не знаю, что сказать. Вы что, переспали? Вы всю ночь ночевали вместе? Охренеть. Юджи офигеет. Он же... — Нобара! — перебила я, чувствуя, как паника снова поднимается изнутри. — Пожалуйста, никому ничего не говори! Между нами ничего не было! Ничего! Мы просто... он просто оставил меня у себя, потому что... — Ага, конечно, — она скептически прищурилась и окинула меня взглядом — с головы до босых ног, на которых не было даже кроссовок. — Ты поэтому утром выходишь из его комнаты босиком, с кроссовками в руках, с лицом человека, который всю ночь не спал? «Ничего не было». Ага. Рассказывай. Она схватила меня за локоть и решительно потащила по коридору, подальше от двери Фушигуро. — Пойдём, пойдём на улицу, быстро, пока никто не увидел, — шипела она, оглядываясь. — Ты мне сейчас всё расскажешь. Всё. До мельчайших подробностей. — Нобара, серьёзно, ничего не было! — я пыталась вырваться, но её хватка была железной. — Он просто... просто разрешил мне остаться, потому что мне было плохо, и я не хотела идти в лазарет, и... — Ага, ага, «плохо», — передразнила она. — И поэтому он разрешил тебе спать в своей кровати? Фушигуро? Который даже Юджи не пускает дальше порога? Ну-ну, рассказывай. Как он вообще? В постели? Он такой же злой и холодный или, наоборот... — Нобара! — Что? Это важный вопрос! — она остановилась и развернулась ко мне лицом, её глаза горели любопытством. — Ты вышла из комнаты самого закрытого человека в этой школе. Я имею право знать подробности. Это исторический момент. Я закрыла лицо ладонями, чувствуя, как горят щёки. Господи, за что мне это? — Ничего не было, — повторила я уже спокойнее, опуская руки. — Мы просто ночевали вместе. В одной кровати. И всё. Мы спали. Просто спали. Нобара смотрела на меня долгим, изучающим взглядом. А потом её губы растянулись в медленной, понимающей улыбке. — Просто спали, — повторила она. — В одной кровати. С Фушигуро Мегуми. Который никого к себе не подпускает. Ну-ну. Ладно, идём. По дороге расскажешь. И она снова схватила меня за локоть и потащила к выходу. А я плелась за ней, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то в горле, а щёки горят так, что, кажется, можно было поджигать ими костёр. Что я наделала? Что мы наделали? И что теперь будет? ********************************************* Нобара тащила меня за локоть через боковой выход, и утренний воздух ударил в лицо прохладой и запахом мокрой травы. Солнце только-только выползло из-за крон старых дубов, окружавших школьный двор, и его лучи, ещё по-утреннему золотистые и мягкие, расчертили дорожку длинными тенями. Птицы надрывались где-то в ветвях, словно обсуждали последние сплетни, а лёгкий ветерок трепал волосы и приносил откуда-то запах цветущего жасмина. Мы шли по гравийной дорожке, огибавшей главный корпус, и камешки похрустывали под подошвами моих стёртых кроссовок. Нобара всё ещё сжимала в одной руке свой стаканчик с чаем, а другой цепко держала меня за локоть, будто боялась, что я сбегу. — Так, — она остановилась так резко, что я чуть не влетела в неё, и развернулась ко мне лицом. Её глаза горели тем самым опасным, азартным огнём, который я так хорошо знала. — Выкладывай. Вы чё, реально переспали? Всю ночь вместе в одной кровати? Я, конечно, рада за вас, но, блин, это же Фушигуро! Ну реально, как? Он секси? Хотя кого я спрашиваю... это же Фушигуро, он по-любому грубый. Даже в постели. Особенно в постели. — Нобара! — я почувствовала, как кровь приливает к щекам, и утренняя прохлада совсем не помогала. — Никто ни с кем не спал! В том смысле, в котором ты думаешь! — Ага, конечно, — она скептически хмыкнула, отпивая из своего стаканчика через трубочку. — Ты выходишь из его комнаты на рассвете, босиком, с кроссовками в руках, с лицом человека, который всю ночь не спал. И говоришь, что ничего не было. Ну-ну. Рассказывай мне, лучшей подруге, между прочим. Это даже грубо — скрывать такое. Я тяжело вздохнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. Она не отстанет. Никогда не отстаёт. И, наверное, врать ей дальше было бессмысленно. По крайней мере, частично. — В общем... кое-что случилось, — начала я, отводя взгляд к деревьям. — Но ты должна пообещать, что никому не расскажешь. Серьёзно. Даже Юджи. Особенно Мегуми !Никому. Нобара нахмурилась. Её улыбка стала менее широкой, а в глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство. — Асая... ты меня пугаешь. Что случилось? — Пообещай. — Ладно, чёрт возьми, обещаю! — она всплеснула руками, едва не расплескав чай. — Не скажу никому. Что такого произошло, что ты оказалась в комнате Фушигуро? Я остановилась, прислонившись плечом к стволу старого дуба у края дорожки. Кора была шершавой и прохладной, и я прижалась к ней сильнее, словно искала опоры. Ветви над головой тихо шелестели, роняя редкие капли росы. Я смотрела на свои кроссовки, на дырки, из которых выглядывали пальцы, на травинки, прилипшие к подошве. Где-то вдалеке слышался голос Юджи — он звал кого-то на завтрак. — Мне кажется, я схожу с ума, — произнесла я тихо. Нобара замерла. Её стаканчик застыл на полпути к губам. — В смысле? Как это — сходишь с ума? Я глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри всё дрожит. Рассказывать это было страшно. Но держать в себе — ещё страшнее. — Мне кое-кто мерещится. Постоянно. И это не просто галлюцинации — это слишком реально. Слишком... правдоподобно. И этот кошмар не оставляет меня. Уже давно. Мне кажется, я схожу с ума. По-настоящему. И как раз вчера, когда я принимала душ, у меня снова был... эпизод. Я чуть не умерла. И Фушигуро... он успел. Помог мне. Принёс к себе. Я была без сознания, и он просто... оставил меня у себя, потому что я отказалась идти в лазарет. Вот и всё. Я замолчала. О поцелуях я не сказала ни слова. О том, как он дрожал под моими пальцами, как он схватил меня, когда я пыталась уйти, как он первым коснулся моих губ. Это было слишком личное. Слишком... наше. Нобара молчала. Долго. Слишком долго для неё. Её лицо изменилось — ушла азартная ухмылка, ушло любопытство. Осталось только беспокойство. Настоящее, глубокое. Она стояла передо мной в своей неизменной форме, с растрёпанными после сна волосами, которые она даже не удосужилась расчесать, и смотрела на меня так, будто видела впервые. — В смысле — тебе мерещится? — спросила она тихо, и в её голосе не было ни капли насмешки. — Мне страшно спрашивать, но... что тебе мерещится? Кто? Я прикусила губу — ту самую, на которой ещё осталась крошечная трещинка после вчерашнего. Металлический привкус крови отрезвлял. Я смотрела на свои руки, сжатые в кулаки, на побелевшие костяшки, на грязь под ногтями, которую так и не отмыла. Где-то на периферии зрения дрожала ветка дуба, потревоженная ветром. Солнце поднялось выше, и его лучи пробивались сквозь листву, рисуя на земле золотые узоры. Мир вокруг был спокойным, умиротворённым, почти идиллическим. А внутри меня бушевал шторм. Я подняла глаза и встретилась с ней взглядом. — Сукуна, — выдохнула я, и это имя упало между нами, как камень в воду. — Чёрт возьми, Нобара, это Сукуна. Он сводит меня с ума. Я ничего не могу с этим сделать. Нобара застыла. Её пальцы, сжимавшие стаканчик, разжались — и напиток полетел на землю. Хорошо, что он был в закрытом стакане с крышкой и трубочкой — он не разлился лужей, но от удара о землю внутри всё перемешалось, и несколько капель выплеснулись наружу, окропив гравий тёмными пятнами. Она не обратила на это внимания. Просто стояла и смотрела на меня ошарашенно, широко распахнутыми глазами, в которых застыл самый настоящий, животный страх. — Что? — прошептала она. — Сукуна? Тот самый... который в Юджи? Который... как он вообще может тебе мерещиться? Ты же с ним даже не... Она осеклась, не закончив фразу. А потом резко присела на корточки, словно у неё подкосились ноги, и схватила свой упавший стаканчик. Её пальцы дрожали. Она подняла его, но не стала пить — просто держала, глядя на мокрое пятно на гравии. — Чёрт, — выдохнула она. — Чёрт, чёрт, чёрт. Асая, ты серьёзно? Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сказала? Сукуна? Король Проклятий? Он что, в твоей голове? Я смотрела на неё — на то, как она присела на корточки, как дрожат её плечи, как она сжимает злосчастный стаканчик, — и чувствовала, как к горлу подступает ком. Я не хотела её пугать. Не хотела, чтобы она смотрела на меня так — со страхом и непониманием. Но было поздно. Слова уже прозвучали. — Да, — ответила я тихо. — Он в моей голове. Уже давно. И я не знаю, что с этим делать. Не знаю, реально ли это. Но вчера... вчера всё было по-настоящему. И если бы не Фушигуро... я бы, наверное, не стояла сейчас здесь. ********************************************* Я оттолкнулась от дерева и медленно пошла дальше по дорожке, засунув руки глубоко в карманы шорт. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони — почти до боли. Гравий хрустел под подошвами, и этот звук был единственным, что нарушал тишину. Солнце уже поднялось выше, и его лучи, пробиваясь сквозь листву старых дубов, рисовали на земле причудливые золотые узоры, которые дрожали от лёгкого ветра. Птицы всё так же пели где-то в кронах — невидимые, но оглушительно громкие. Мир вокруг был спокойным, умиротворённым, почти идиллическим. А внутри меня всё разрывалось на части. Правильно ли я сделала, что сказала ей? Не совершила ли я ошибку? Фушигуро — он бы, возможно, возненавидел меня, если бы узнал. Как Маки. Маки ненавидит проклятия, ненавидит тёмные сущности, и всех, кто с ними связан, она тоже... не то чтобы ненавидит, но смотрит иначе. Как на чужих. Как на угрозу. Её глаза — спокойные, справедливые, — становились жёстче, когда речь заходила о проклятиях. Если бы она узнала, что во мне есть что-то от Сукуны, что я пользовалась его силой, что он оставил во мне свой след... она бы, наверное, больше никогда не посмотрела на меня как на подругу. Как на равную. Как на человека. Только холод. Только отчуждение. Только та самая стена, которую я видела между ней и Май — её собственной сестрой. Но Нобара... Нобара была другой. Всегда была другой. И всё же страх оставался — липкий, холодный, противный. — Асая! — её голос раздался за спиной, резкий и требовательный, и я услышала быстрые шаги по гравию. — Чёрт возьми, подожди! Я не могу... я хочу понять, как это вообще происходит! В смысле... я знала, что что-то не так, я замечала, ты была странной после турнира, но чтобы Сукуна... Она догнала меня и пошла рядом, чуть запыхавшись. Её стаканчик был уже почти пуст — только на донышке плескались остатки чая, — но она всё ещё сжимала его в руке, будто он был единственной стабильной вещью в этом разговоре. Я не смотрела на неё — смотрела вперёд, на дорожку, на траву, на облака, которые медленно плыли по бледно-голубому небу, такие же безмятежные, как и всё вокруг. Контраст был невыносимым. — Я не знаю, как это происходит, — ответила я тихо, чувствуя, как каждое слово царапает горло. — Но всё началось после того самого первого раза. Когда Сукуна появился в теле Юджи. Помнишь, на школьном дворе? Я тогда впервые его увидела. И он... он посмотрел на меня. Не так, как на всех. По-другому. Как будто узнал. Как будто ждал. И что-то произошло. Я не знаю, что именно. Но с тех пор, каждый раз, когда он вырывался, когда он был рядом... что-то становилось сильнее. Будто он привязывал меня к себе невидимой нитью. И эти галлюцинации... они слишком реальные, Нобара. Слишком. Я не могу отличить, где заканчивается мой разум и начинается он. Я усмехнулась — горько, безрадостно, чувствуя, как внутри что-то саднит. — Он такой реальный. Я чувствую его. Чувствую его прикосновения — горячие, почти обжигающие. Его дыхание на своей коже. Его голос — низкий, вкрадчивый, пробирающий до мурашек. И я не знаю, что с этим делать. Он не оставляет меня. И, чёрт возьми, мне кажется, мы стали ещё... ещё больше связаны. Ещё сильнее. Я не знаю, как это прекратить. Нобара молчала. Я слышала только её шаги рядом с моими — быстрые, нервные. Её кроссовки сбивали камешки, и они отлетали в траву. А потом она вдруг спросила — тихо, осторожно, словно боялась спугнуть: — Асая... что то случилось на турнире? Потому что что-то ведь случилось, да? Я видела. Все видели. Твоя сила... она была другой. Не алой — чёрной. Ты сражалась иначе. И это было... это было .. Я закрыла глаза на мгновение, чувствуя, как слова застревают в горле. А потом выдохнула — и сказала правду: — Я пользовалась его силой. Нобара затормозила так резко, будто наткнулась на невидимую стену. Я остановилась тоже — не оборачиваясь, просто замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Тишина длилась несколько бесконечных секунд, и за это время я успела представить всё — как она сейчас развернётся и уйдёт, как посмотрит на меня с отвращением, как расскажет остальным. — Подожди... — её голос был хриплым, сдавленным. — Ты... что? Как... как это вообще... Асая, блин! Я медленно обернулась. Нобара стояла в нескольких шагах позади меня, опустив руки. Её стаканчик снова упал на землю — на этот раз окончательно, выплеснув остатки чая на гравий. Тёмное пятно растеклось по камням, но она даже не взглянула на него. Её глаза — широко распахнутые, полные шока и непонимания — смотрели на меня так, будто она видела меня впервые. Солнечный свет падал на её лицо, и я видела, как побледнели её щёки, как задрожали губы, как она пытается осмыслить услышанное. — Как? — выдохнула она. — Как это произошло? И ты ничего мне не говорила? Всё это время? Я смотрела на неё — на её дрожащие губы, на побелевшие костяшки пальцев, сжатых в кулаки, на то, как она пытается осмыслить услышанное, — и чувствовала, как внутри всё сжимается от боли. Я не хотела ей говорить. Не хотела, чтобы она смотрела на меня так — с этим ужасом, с этим непониманием. Но было поздно. Слова уже прозвучали, и назад их не вернуть. — Я не могла, — прошептала я. — Прости. Я не могла никому рассказать. Думала, что вы посмотрите на меня иначе. Что вы увидите во мне... чудовище. Что вы возненавидите меня. Нобара сделала шаг ко мне. Ещё один. Её кроссовки громко хрустнули по гравию. Ещё шаг. Она подошла вплотную, и я почувствовала запах её чая и жасмина, который всё ещё цвёл у входа в общежитие. А потом она вдруг схватила меня за плечи — её пальцы были холодными, несмотря на тёплое утро, — и встряхнула. Не грубо, но сильно, заставляя посмотреть ей прямо в глаза. — Асая, ты идиотка, — произнесла она, и в её голосе была та самая смесь злости и тепла, которую я так хорошо знала. Её глаза смотрели на меня в упор — карие, с янтарными искорками, которые обычно сверкали азартом, а сейчас горели решимостью. — Ты что, правда думала, что я тебя возненавижу? После всего, что мы прошли? После леса? После того, как мы сражались плечом к плечу? Ты — часть команды. Ты — моя подруга. И мне плевать, чья сила в тебе течёт. Ты — это ты. Поняла? А теперь рассказывай. Всё. С самого начала. Я хочу знать. ********************************************* Столовая встретила нас привычным утренним гулом — негромким, приглушённым, словно школа ещё не до конца проснулась. Высокие окна были распахнуты настежь, и тёплый ветерок колыхал светлые занавески, принося с улицы запах скошенной травы и влажной после ночного полива земли. Солнечные лучи падали на длинные столы из светлого дерева, заставляя их сиять мягким золотом. Где-то на кухне гремели посудой — повара готовили добавку. В воздухе витал запах свежего омлета, поджаренного риса и сладкого апельсинового сока. Мы с Нобарой взяли по подносу. Я не чувствовала голода — внутри всё ещё было сжато в тугой, болезненный ком после нашего разговора на улице, но механически поставила на поднос тарелку с омлетом, стакан сока и пару рисовых колобков. Руки чуть дрожали, и я едва не расплескала сок. Нобара последовала моему примеру, сгребая еду с таким видом, будто от этого зависела её жизнь. Мы сели за наш обычный стол — тот самый, где всегда собиралась наша команда. Сейчас он был пуст. Юджи, видимо, ещё не вернулся с пробежки с Тодо. Фушигуро... о Фушигуро я старалась не думать, но мысли всё равно возвращались к нему — к его расширенным от шока глазам, к его дрожащим пальцам на моей коже, к его губам на моих губах. Я тряхнула головой, отгоняя эти образы, и уставилась в тарелку. Нобара устроилась напротив меня, тут же подцепила вилкой кусок омлета и отправила его в рот, даже не дав ему остыть. Она ела с аппетитом, как человек, который всю ночь не спал и теперь навёрстывал упущенное. Её волосы, наспех собранные в кривоватый хвост, растрепались ещё больше, и короткие пряди прилипли к влажным вискам. На ней всё ещё была домашняя футболка с дурацким принтом — кот с битой, который сейчас, в ярком утреннем свете, выглядел совсем нелепо. — Так, — произнесла она с набитым ртом, не переставая жевать, — ты остановилась на том, что Сукуна дал тебе силу. И ты ей воспользовалась. А дальше что? Что было потом? Я смотрела на свою тарелку. Омлет был пышным, золотистым, от него поднимался пар и пахло чем-то тёплым и домашним. Я ковырнула его вилкой, но не съела ни кусочка. Аппетита не было. Вместо этого я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, и почувствовала, как пальцы, сжимавшие вилку, снова начинают дрожать. — Понимаешь... тогда, на турнире, я никому не сказала. Но меня почти убила Май. Она избила меня, а потом вонзила нож в живот. Прямо туда, — я машинально коснулась рукой того места, где ещё недавно был шрам. Сейчас там была лишь гладкая кожа. — Я лежала там, в грязи, под старым дубом, истекала кровью, и... я умирала, Нобара. По-настоящему умирала. Я чувствовала, как жизнь уходит из меня. Как холодеют пальцы. Как темнеет в глазах. И тогда появился он. Нобара замерла с вилкой на полпути ко рту. Её глаза расширились, а челюсть медленно поползла вниз. Кусок омлета, насаженный на зубцы вилки, дрогнул и упал обратно в тарелку, но она этого даже не заметила. — Стоп, — произнесла она, и её голос прозвучал глухо, сдавленно. — Май? Май Зенин? Она тебя чуть не убила? — её голос становился громче с каждым словом, и я видела, как загорается в ней тот самый опасный огонёк — смесь ярости и жажды справедливости. — И ты ничего не сказала?! Подожди, она вернулась на турнир как ни в чём не бывало! Я же с ней разговаривала! Я же... чёрт возьми, Асая, я её убью! Серьёзно! Прямо сейчас пойду и... — Нобара! — я схватила её за руку через стол, чувствуя, как паника снова поднимается изнутри. Мои пальцы вцепились в её запястье с такой силой, что костяшки побелели. — Ты обещала! Никто не должен знать, помнишь? Ты обещала мне! Она замерла, глядя на мои пальцы, впившиеся в её руку. Её грудь вздымалась от частого дыхания, а в глазах всё ещё горел гнев — яркий, праведный, готовый выплеснуться наружу. Но она медленно выдохнула, прикрыла глаза на секунду и села обратно — я даже не заметила, когда она успела привстать. Её плечи опустились, а кулаки, сжатые до побелевших костяшек, медленно разжались. — Ладно, — процедила она сквозь зубы, — чёрт возьми, ладно. Но это нечестно. Она должна ответить за это. — Она уже ответила, — тихо сказала я, отводя взгляд. — Поверь. Нобара смотрела на меня несколько секунд, и в её глазах читалось сомнение. Но она не стала давить. Вместо этого резко засунула в рот очередной кусок омлета, словно пытаясь заесть свою злость. Её челюсти двигались быстро, почти агрессивно. — Рассказывай дальше, — буркнула она с набитым ртом. — Что там с Сукуной? Как он вообще оказался там? Это же было на турнире — он что, вырвался из Юджи? Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Пальцы, сжимавшие вилку, дрожали всё сильнее. — Он... он появился. Не знаю, как. Просто появился. Сказал, что всегда был во мне. С самой первой встречи. Что он оставил во мне след. Сказал, что я могу взять его силу и убить Май. Отомстить. — Я говорила медленно, стараясь не вдаваться в подробности. Не рассказывать о том, как он держал меня на коленях. Как его пальцы касались моего лица. Как его голос обволакивал, как тёплый дым. — Я отказалась. А потом... потом Май вонзила в меня нож. И я уже думала, что всё кончено. Но он снова появился. И он... он исцелил меня. Своей силой. Затянул рану. И, кажется, после этого... связь стала ещё больше. Нобара слушала, замерев. Её вилка застыла в воздухе, а глаза не отрывались от моего лица. Она даже жевать перестала. Только смотрела — пристально, серьёзно, без тени насмешки. — Что значит «связь стала ещё больше»? — спросила она тихо. Я прижала ладонь к груди, туда, где билось сердце. — Он вложил в меня что-то. Какую-то искру. Частицу своей силы. И когда то проклятье атаковала нас, когда в Фушигуру росла эта штука .. эта сила вырвалась сама. Я не контролировала её. Чёрное пламя — это был не мой огонь. Это был его. И с тех пор я чувствую её. Здесь. — Я надавила ладонью на грудь. — Она всё ещё во мне. И я так боюсь пользоваться своей магией, Нобара. Потому что если я сделаю что-то не так... если я потеряю контроль... это будет не моя сила. Это будет его сила. И я не знаю, что тогда случится. Нобара отложила вилку. Медленно, почти осторожно, словно боялась спугнуть момент. Потом подняла на меня глаза, и я увидела в них что-то, от чего у меня защипало в глазах. Не страх. Не осуждение. Беспокойство. Глубокое, искреннее, тёплое. Её лицо в ярком утреннем свете казалось бледнее обычного, а веснушки на переносице — темнее. — Чёрт возьми, — выдохнула она, откидываясь на спинку стула. — Чёрт, чёрт, чёрт. Асая, ты... ты такая дура. Почему ты ничего не сказала? Почему ты всё это носила в себе одна? — Она провела рукой по лицу, убирая прилипшие ко лбу волосы. — Я же видела, что с тобой что-то не так. Все видели. Но я думала... не знаю, что я думала. Что ты просто переживаешь после турнира. Что у тебя с Фушигуро что-то случилось. Но чтобы Сукуна... — Потому что боялась, — прошептала я. — Боялась, что вы посмотрите на меня иначе. Что вы увидите во мне чудовище. Что вы решите, что я... что я заражена. Что я опасна. Нобара вдруг фыркнула — не весело, скорее горько. — Опасна? — переспросила она. — Асая, ты не опасна. Ты просто... влипла по-крупному. Как обычно. В своём репертуаре. — Она взяла стакан с соком, сделала глоток и посмотрела на меня поверх края. — Но знаешь что? Ты всё ещё ты. Всё ещё та самая идиотка, которая бросилась спасать меня в лесу. Которая не побоялась выйти против лесного проклятья, хотя могла сбежать. Которая... — она запнулась, подбирая слова, — ...которая всегда лезет в самое пекло, даже когда её никто не просит. И если ты думаешь, что какая-то тёмная сила в тебе может это изменить, — она подалась вперёд и посмотрела мне прямо в глаза, — то ты ошибаешься. Поняла? Я смотрела на неё — на её растрёпанные волосы, на упрямый подбородок, на глаза, горящие решимостью. На то, как она сжимает стакан с соком, словно готова раздавить его, если потребуется. На то, как она подалась вперёд, почти ложась грудью на стол, чтобы быть ближе ко мне. И вдруг почувствовала, как тяжёлый ком внутри меня становится чуть-чуть легче. Совсем чуть-чуть. Но всё же. — Поняла, — прошептала я. — Вот и славно, — Нобара удовлетворённо кивнула и снова взялась за вилку. — А теперь ешь. Омлет стынет. И рассказывай дальше. Как ты вообще оказалась в комнате Фушигуро? Что между вами было? Я почувствовала, как щёки заливает жаром. Ну вот, началось. Сейчас она из меня всё вытянет. И, кажется, на этот раз мне не отвертеться. — Эй! Нобара! Асая! Мы идём! Ждите нас! Я подняла голову и увидела Юджи. Он стоял в дверях столовой, широко улыбаясь и размахивая рукой так, будто мы не виделись по меньшей мере год. Его розовые волосы, ещё влажные после душа, торчали во все стороны и сияли в лучах утреннего солнца, создавая вокруг головы что-то вроде нимба. Он был в своей неизменной красной толстовке, которая, кажется, пережила уже не одну стирку, и выглядел таким... живым. Таким настоящим. Таким... Юджи. Я сглотнула ком, который вдруг образовался в горле. Это был Юджи. Мой друг. Тот самый парень, который всегда улыбался, всегда поддерживал, всегда был рядом. Но внутри него сидел он. Сукуна. И от осознания этого — от того, что он был так близко, буквально в нескольких метрах, — меня пробрал холод. Не тот холод, что от утреннего ветерка, а тот самый — ледяной, липкий, который всегда появлялся, когда я вспоминала его Храм. — Асая, — тихо произнесла Нобара, и её голос прозвучал мягче, чем обычно. Она заметила. Конечно, заметила. — Ты же понимаешь, что это не он. Это просто Юджи. — Я пытаюсь, — прошептала я, не сводя глаз с приближающейся фигуры. Мои пальцы, сжимавшие вилку, побелели. — Я правда пытаюсь. Но, чёрт возьми... мне страшно, Нобара. Каждый раз, когда я вижу его, я думаю — а что, если он вырвется? Что, если Сукуна снова появится? Прямо здесь? Прямо сейчас? — Не появится, — твёрдо сказала Нобара. — Юджи его контролирует. Ты же знаешь. Пока Юджи не захочет — Сукуна не вырвется. Я кивнула, но внутри всё равно всё сжималось от страха. Юджи тем временем уже подошёл к нам, держа в руках поднос, на котором громоздилась целая гора еды — омлет, рис, какие-то булочки, фрукты, два стакана сока. Он поставил поднос на стол с таким грохотом, что я вздрогнула. — Ну и утро! — выпалил он, плюхаясь на скамейку рядом с Нобарой. — Мы с Тодо такую пробежку устроили! Он гонял меня по всему полю, представляете? Сказал, что настоящие братья должны тренироваться вместе. А потом попытался меня обнять. Снова. Я еле убежал! Он рассмеялся — звонко, заразительно, по-юдживски, — и потянулся к булочке. Но вдруг замер и обернулся через плечо. — Эй, Фушигуро, давай, шевелись! Что ты там застрял? Шевели булками! Я подняла взгляд — и замерла. Фушигуро шёл через столовую с подносом в руках. Он был уже в своей обычной тёмной форме — видимо, переоделся после того, как я ушла. Его волосы были всё ещё чуть влажными после душа, но уже аккуратно зачёсаны. На лице — привычное выражение спокойной отстранённости, которое он носил, как броню. Он держал телефон у уха и что-то тихо говорил — кажется, с Годжо. «...да, понял. Хорошо. Я передам. Всё, до связи». Он убрал телефон в карман, взял свой поднос и направился к нашему столу. Его взгляд скользнул по столовой — и встретился с моим. Всего на секунду. На одно короткое, бесконечное мгновение. Но этого хватило, чтобы я почувствовала, как сердце пропускает удар, а потом забивается с удвоенной силой. Он тоже замер — едва заметно, на долю секунды, — и в его глазах мелькнуло что-то, что я не успела расшифровать. А потом он отвёл взгляд и продолжил идти к нам, как ни в чём не бывало. Я резко опустила глаза в тарелку и начала быстро, почти механически запихивать в рот омлет, лишь бы занять себя чем-то. Щёки горели. Нобара, наблюдавшая за этой сценой, медленно перевела взгляд с меня на Фушигуро, потом обратно. На её губах заиграла та самая, знакомая до боли ухмылка. — О, — протянула она тихо, так, чтобы слышала только я. — Похоже, это будет не просто завтрак, да? — Чёрт возьми, — прошептала я, не поднимая глаз. — Почему им надо было припереться именно сейчас? Мне надо было вообще оставаться в комнате. — Ну да, — хмыкнула Нобара, подцепляя вилкой кусок омлета. — Ты же у нас мастер убегать. Особенно из комнаты Фушигуро. Рано утром. Чтобы он не видел. Поговорить — нет, а сбежать — это пожалуйста. — Нобара! — я вскинула на неё глаза, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Если ты хоть слово ему расскажешь... я обещаю, я тебя убью. Серьёзно. Придушу ночью подушкой. Нобара в знак капитуляции подняла руки вверх, но ухмылка с её лица никуда не делась. — Эй, эй, спокойно! Я не буду лезть в ваше... шоу. Я вообще не знаю, что у вас там происходит. — Она наклонилась ближе через стол, едва не опрокинув локтем стакан с соком, и понизила голос до заговорщического шёпота: — Но про Сукуну ему лучше не знать, это точно. Ты же сама говорила — он может посчитать тебя монстром. Я смотрела на свои руки, сжимавшие вилку. Омлет на тарелке давно остыл, но я всё ещё не съела ни кусочка. Внутри было пусто и холодно. — Ты думаешь? — прошептала я. — Чёрт возьми, Нобара, я потому и не говорю. Потому что думаю — как только он узнает про это... про то, что Сукуна во мне, про то, что я пользовалась его силой, про то, что я... — я запнулась, не в силах произнести это вслух, — ...он либо не поймёт, либо возненавидит меня навсегда. Или подумает, что я — это он. Что я такая же. Что я опасна. Нобара откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Её кот на футболке, казалось, тоже смотрел на меня с укоризной. — Слушай, — произнесла она задумчиво, — может, ты слишком плохо о нём думаешь? Мне кажется, он не настолько... ну, грубый и хреновый человек. Да, он зануда. Да, он вечно хмурый, как будто у него лимон во рту. Да, он строит из себя ледяную глыбу, которую не пробить. Но он не идиот. И он... — она помолчала, подбирая слова, — он не злой. Просто... сложный. Как пазл из тысячи кусочков, половину из которых потеряли в детстве. Я невесело усмехнулась. Сравнение было точным. — Я понимаю это, — ответила я тихо. — Правда, понимаю. Но я не хочу рисковать. Только-только что-то начало налаживаться. Только-только он начал со мной хотя бы нормально разговаривать, не называя обузой или бездарной. Только-только... — я замолчала, чувствуя, как щёки снова заливает жаром при воспоминании о прошлой ночи, — ...в общем, я не хочу всё портить. Не сейчас. Может быть, никогда. Нобара смотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Её глаза, обычно искрящиеся азартом и жаждой приключений, сейчас были серьёзными. Она взяла свой стакан, покрутила его в пальцах, сделала глоток. — А мне кажется, — произнесла она медленно, — возможно, ему стоит про это знать. — Нет, — отрезала я. — Я не хочу. Я не хочу, чтобы меня считали изгоем. Чтобы меня выгнали из школы. Чтобы... — мой голос дрогнул, и я сглотнула ком в горле, — ...чтобы Фушигуро ненавидел меня. Презирал. Смотрел на меня так же, как он смотрит на проклятия. Как на врага. Я этого не переживу, Нобара. Правда. Она вздохнула — тяжело, по-взрослому, — и потянулась через стол, чтобы сжать мою ладонь. — Ладно, — сказала она. — Это твоё решение. Я не буду лезть. Но знай: если что — я на твоей стороне. Даже если весь мир решит, что ты монстр. Даже если Фушигуро решит. Ты не одна, Асая. Поняла? Я кивнула, чувствуя, как её пальцы, тёплые и крепкие, сжимают мои. — Спасибо, — прошептала я. — Правда. — Обращайся, — Нобара улыбнулась и снова взялась за вилку. — А теперь ешь. А то Фушигуро сейчас решит, что ты объявила голодовку, и начнёт читать тебе лекцию о пользе белка для растущего организма. Представляешь? Я невольно фыркнула, представив эту картину: Фушигуро, с самым серьёзным видом, зачитывающий мне лекцию о питании. Это было настолько в его духе, что я почти рассмеялась. — Не представляю, — ответила я, качая головой. — Он бы, наверное, умер, но не стал бы читать мне лекцию. Слишком много слов. Он бы просто поставил передо мной тарелку и сказал: «Ешь, идиотка. Тебе нужны силы». Одно предложение. Как всегда. — И это будет самое романтичное признание в его жизни, — хмыкнула Нобара, отпивая сок. — «Ешь, идиотка». Фушигуро Мегуми, мастер пикапа. Я тихо рассмеялась, и от этого смеха стало чуть-чуть легче. Нобара улыбнулась в ответ — той самой тёплой, понимающей улыбкой, которую она приберегала для самых близких. И мы вернулись к завтраку, который теперь казался не таким уж и страшным. ******************************************** Вечернее солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в мягкие оттенки розового и оранжевого. Длинные тени от деревьев пересекали беговую дорожку, и мы бежали уже, наверное, восьмой или девятый круг — я сбилась со счёта. Годжо, как всегда, появился на пять минут, объявил «пятнадцать кругов, и без нытья», а потом загадочно исчез, сославшись на «очень важные дела». На самом деле, он, скорее всего, просто пошёл пить чай и смотреть какие-нибудь глупые видео на телефоне. Но нам от этого было не легче. Мои кроссовки мягко стучали по утоптанной дорожке. Дыхание было ровным, но в голове царил полный хаос. Мысли крутились по кругу, как и я сама — снова и снова возвращаясь к прошлой ночи. К его губам. К его дрожащим пальцам на моей коже. К тому, как он смотрел на меня, когда я сидела на нём верхом. К тому, как он не сказал «нет». А сегодня утром он даже не посмотрел в мою сторону за завтраком. Что это значит? Он жалеет? Он злится? Он вообще помнит, что было? Я закусила губу и прибавила скорость, словно пыталась убежать от собственных мыслей. — Эй, Асая! — голос Нобары раздался где-то сбоку, и через секунду она уже поравнялась со мной, легко перебирая ногами. Её лицо раскраснелось от бега, короткие пряди, выбившиеся из кривоватого хвоста, прилипли к влажным вискам, но глаза горели тем самым опасным огоньком, который я так хорошо знала. — Серьёзно, перестань! Хватит думать о своём Сукуне, о Фушигуро, обо всём, что было! Ты уже третий круг бежишь с таким лицом, будто решаешь судьбу мира. А надо просто бежать! Смотри, как я могу! И она, не дожидаясь ответа, сделала короткий рывок вперёд, обогнала меня, а потом, обернувшись через плечо, помахала мне рукой с самой нахальной ухмылкой. Я невольно фыркнула. Вот же ж. Ни минуты покоя. — Нобара, отстань! — крикнула я ей в спину, но она уже неслась дальше, оглядываясь на меня с тем самым выражением лица, которое означало: «Я тебя расшевелю, даже если мне придётся тащить тебя на себе». Я ускорилась, пытаясь догнать её, и где-то на десятом круге почти поравнялась. Впереди, как всегда, маячила спина Юджи — он бежал легко, почти не запыхавшись, и его красная толстовка уже давно была завязана рукавами на поясе. За ним, огромный и неумолимый, нёсся Тодо, который, кажется, вообще не знал, что такое усталость, и продолжал выкрикивать что-то про «братскую выносливость» и «великую силу духа». А позади всех, как всегда, замыкал группу Фушигуро. Он бежал в своём темпе — ровном, размеренном, как метроном. Я чувствовала его присутствие спиной — так же, как чувствовала его взгляд. Он не приближался, но и не отставал. Просто бежал. И я знала, что он смотрит на меня. Знала — и от этого сердце колотилось ещё быстрее. — Эй, — выдохнула Нобара, поворачиваясь ко мне на бегу, — ты заметила, что твой хмурый рыцарь опять плетётся в хвосте? — Он не мой, — отрезала я, чувствуя, как предательски горят щёки. — Ага, конечно, — хмыкнула она. — Именно поэтому ты краснеешь, как помидор, когда он на тебя смотрит. — Я не краснею! — Краснеешь. У тебя даже шея покраснела. И уши. Я стиснула зубы и прибавила скорость, надеясь, что она отстанет. Но Нобара, конечно же, не отстала — наоборот, поравнялась со мной и продолжала ухмыляться. — Кстати, ты заметила, что он сегодня без своей обычной синей кофты? — продолжала она, понижая голос до заговорщического шёпота. — Интересно, где он её оставил. Может, у кого-то в комнате? — Нобара! — Что? Просто интересуюсь. Чисто по-дружески. Я закатила глаза и снова прибавила скорость, хотя лёгкие уже начинали гореть. Десятый круг. Одиннадцатый. Двенадцатый. Ноги гудели, дыхание сбивалось, но я продолжала бежать, чувствуя, как пот стекает по вискам, а футболка прилипает к спине. Нобара рядом давно замолчала, экономя дыхание. Юджи где-то впереди всё ещё держал темп, и его красная толстовка мелькала в лучах заката. Тодо орал что-то про «братскую выносливость». А позади, как всегда, бежал Фушигуро — молчаливый, сосредоточенный, и я спиной чувствовала его взгляд, который не отпускал меня ни на секунду. ******************************************* После пробежки, когда мы все, тяжело дыша, остановились у края поля, Годжо снова материализовался, будто никуда и не уходил. Он хлопнул в ладоши, привлекая внимание, и его голос разнёсся над притихшим полем: — Так, мои дорогие, размялись — и хватит! Теперь самое интересное. Спарринг! Рукопашный бой! Никакого оружия, никаких техник — только ваши руки, ноги и мозги. Ну, у кого они есть. Потому что в реальном бою вас не всегда будет ждать волшебная палочка или проклятая кукла. Иногда придётся работать кулаками. Поняли? Вот и славно! Он обвёл нас взглядом — довольный, как кот, объевшийся сметаны, — и его улыбка стала шире, когда он остановился на мне. Его глаза блеснули тем самым опасным огоньком, который не предвещал ничего хорошего. — А, кстати, Хомура! — воскликнул он, поднимая указательный палец. — Мне кажется, тебе стоит потренироваться с Фушигуро. Давненько вы не стояли в паре. Интересная коллаборация получилась бы, как думаешь? Ты и он, рукопашка, никаких церемоний... Я замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось быстро-быстро, где-то в горле. Я не смотрела на Фушигуро, но почувствовала, как напряглось всё вокруг — воздух стал плотнее, звуки приглушённее, будто весь мир затаил дыхание вместе со мной. Нобара, стоявшая рядом, бросила на меня быстрый, острый взгляд, но промолчала. Юджи, наоборот, оживился — кажется, ему нравилась идея посмотреть на наш спарринг со стороны. Внутри меня всё сжалось. Я вспомнила прошлую ночь — его губы на моих, его дрожащие пальцы, его хриплое дыхание. Вспомнила, как он смотрел на меня перед тем, как поцеловать — так, будто я была единственным, что имело значение. А теперь... теперь он стоял в нескольких шагах, даже не глядя в мою сторону. — Я не хочу тренироваться с Хомурой. Его голос был ровным. Холодным. Как лезвие ножа, которое вонзается в грудь — быстро, без эмоций, без объяснений. Он даже не посмотрел на меня, когда говорил это. Просто бросил слова в воздух — и всё. А потом развернулся и отошёл к Маки, которая уже разминалась с Пандой. Я замерла на месте. Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что я услышала его стук в ушах. Гулкий. Быстрый. Болезненный. Он не хочет тренироваться со мной. Он отказывается от меня. Прямо здесь, при всех, даже не глядя в мою сторону. Почему? Что я сделала не так? Ведь всё было... нормально. Ночью мы целовались. Он сам поцеловал меня первым. Его руки дрожали, когда он касался меня. Он не сказал «нет», когда я просила его остаться. А сегодня утром за завтраком он даже не посмотрел в мою сторону. Сидел и ел молча, будто меня не существовало. Я старалась не подавать виду, убеждала себя, что это просто его обычная сдержанность, что он не хочет ничего показывать при всех. Но сейчас — сейчас он просто отказался. Отказался от меня. Я чувствовала, как внутри что-то рвётся. Как горячая, горькая обида растекается по венам, смешиваясь с кровью. Глаза защипало, и я заморгала, пытаясь прогнать подступающие слёзы. Не здесь. Не сейчас. Не при нём. Я сжала кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы следов. Боль отрезвляла. Помогала держаться. Никто не должен видеть, как мне больно. Никто. — Эй, Асая! — голос Юджи вырвал меня из оцепенения. Он подошёл, улыбаясь, и встал напротив. Его тёплые карие глаза смотрели на меня с тем самым выражением, которое всегда помогало, — искренним, открытым, без тени осуждения. Он либо не замечал, что со мной творится, либо делал вид, что не замечает, и я была ему за это благодарна. — Не хочешь со мной? Тогда я буду твоим партнёром, верно? Мне кажется, ты очень крутая. Давай, покажи, чему ты научилась! Я сглотнула ком в горле и заставила себя улыбнуться. Это было трудно — губы не слушались, а внутри всё ещё саднило. Но Юджи заслуживал большего, чем мои слезы. — Да, Юджи. Я не против. Давай. Посмотрим, чему ты там научился. Он рассмеялся, и мы вышли в центр импровизированного ринга. Но внутри у меня всё ещё саднило от слов Фушигуро. Я чувствовала его взгляд откуда-то с края поля — тяжёлый, пристальный, — но не оборачивалась. Не хотела видеть его лицо. Боялась, что расплачусь. Боялась, что если встречусь с ним глазами, то увижу там то самое равнодушие, с которым он произнёс: «Я не хочу тренироваться с Хомурой». Или, что ещё хуже, — сожаление. Сожаление о прошлой ночи. Обо мне. Мы встали друг напротив друга. Земля под ногами была мягкой, покрытой короткой, чуть влажной травой, которая уже начала темнеть в сумерках. Закат догорал, окрашивая небо в оттенки алого и фиолетового, и длинные тени от деревьев пересекали импровизированный ринг, создавая причудливые узоры. Ветер, тёплый и ленивый, трепал волосы и приносил запах скошенной травы и разогретой за день земли. Юджи улыбался — широко, открыто. Его глаза сияли тем самым тёплым светом, который, казалось, ничто не могло погасить. Капли пота блестели на его лбу, розовые волосы были взъерошены и торчали во все стороны. Он выглядел как человек, который искренне наслаждается моментом — просто спарринг, просто движение, просто жизнь. Я попыталась улыбнуться в ответ, но улыбка вышла натянутой, неестественной. Мои губы всё ещё помнили его вкус. Мои пальцы всё ещё помнили дрожь его кожи. А он сейчас стоял в нескольких метрах от меня и делал вид, что ничего не было. Что я для него — просто очередной спарринг-партнёр. — Ну что, нападай, — сказал Юджи, делая приглашающий жест рукой. Его поза была расслабленной, почти небрежной. — Покажи, на что ты способна. Я готов! Я не заставила себя ждать. Сделала короткий, резкий рывок вперёд, пытаясь нанести прямой удар в корпус — быстрый, точный, без замаха. Но Юджи легко ушёл в сторону. Его реакция была молниеносной, почти нечеловеческой. Он перехватил мою руку — его пальцы сомкнулись на моём запястье, горячие и крепкие, — и попытался сделать подсечку, подбивая мою опорную ногу. Я перекатилась через плечо, чувствуя, как трава холодит спину и запутывается в волосах, и вскочила на ноги уже на расстоянии пары метров от него. — Ого, неплохо! — восхитился он, потирая предплечье, по которому я всё-таки успела попасть, пока он держал моё запястье. На его коже уже проступал лёгкий красноватый след. — Ты стала быстрее! Серьёзно, Асая, когда ты успела так прокачаться? — А ты всё такой же предсказуемый, — усмехнулась я, хотя внутри всё ещё было холодно. — Давай, попробуй задеть меня хоть раз. Или так и будешь прыгать вокруг, как кенгуру? Он хмыкнул и снова бросился вперёд. На этот раз он попытался провести захват — его руки метнулись к моим плечам, целясь в ключицы. Я ушла вниз, пропуская его над собой, и, развернувшись на пятке, ударила ногой по его опорной ноге. Сильно. Прицельно. Туда, где мышцы бедра переходят в колено. Юджи охнул, потерял равновесие и рухнул на траву, поднимая облако пыли. — Ого! — выдохнул он, лёжа на спине и глядя на меня снизу вверх. Его глаза стали ещё больше от удивления. — Это было... вау! Я даже не заметил, как ты это сделала! — А ты думал, что я всё та же неуклюжая девчонка, которая падает через каждые два шага? — я усмехнулась, чувствуя, как адреналин понемногу вытесняет горечь. Протянула ему руку, помогая подняться. — Я тоже учусь, знаешь ли. Пока вы с Тодо братаетесь, я тренируюсь. Юджи принял мою руку и легко вскочил на ноги, отряхивая траву с толстовки. — Я вижу! Это круто! — он снова встал в стойку, и на его лице появилось то самое выражение азарта, которое означало только одно: он больше не будет сдерживаться. — Ладно, тогда давай по-серьёзному! Он рванулся ко мне — на этот раз быстрее, резче, без тени игры. Его кулак рассёк воздух, целясь в плечо, но я блокировала удар предплечьем и тут же контратаковала — прямой в корпус, потом ещё один, с разворота, целясь в грудь. Второй удар достиг цели. Юджи крякнул, отшатнулся на пару шагов, прижимая ладонь к солнечному сплетению. На его лице мелькнуло удивление — кажется, он не ожидал, что я окажусь такой быстрой. — Чёрт, — выдохнул он, но тут же выпрямился и снова встал в стойку. — Ты серьёзно прокачалась. Мне это нравится! — А мне нравится, что ты наконец-то перестал меня недооценивать, — ответила я, чувствуя, как губы растягиваются в настоящей, искренней улыбке. Бой с Юджи всегда был... весёлым. Он не жалел, но и не давил. Он просто наслаждался движением, и это чувство передавалось мне. Он усмехнулся в ответ и вдруг рванулся вперёд с такой скоростью, что я едва успела заметить движение. Его тело было размытым пятном, а кулак уже летел в мою сторону. Я начала уходить в сторону, разворачиваясь на пятке, готовая к контратаке — и замерла. Всего на долю секунды. На одно короткое, бесконечное мгновение. Его лицо изменилось. Прямо на бегу, прямо в движении — черты дрогнули, исказились, как отражение в потревоженной воде. Тёплые карие глаза исчезли, и на меня смотрели четыре алых зрачка, горящих в полумраке, как раскалённые угли. Вместо доброй ухмылки — жестокий оскал, полный превосходства и тёмного веселья. Вместо розовых волос — тени, скользящие по скулам, и чёрные линии татуировок, проступающие сквозь родные черты. Это был не Юджи. Это был он. Сукуна. Он смотрел на меня — и ухмылялся. Так, будто знал что-то, чего не знала я. Будто ждал этого момента. Я замерла. Полностью. Абсолютно. Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что я услышала его стук в висках — гулкий, быстрый, оглушительный. Мышцы отказали, превратившись в лёд. Все инстинкты, все рефлексы, все годы тренировок — всё исчезло в одно мгновение, сметённое одной-единственной мыслью: «Он здесь. Он настоящий. Он смотрит на меня». Я не смогла пошевелиться. Не смогла уклониться. Не смогла даже вдохнуть. Удар пришёлся в бок — резкий, сильный, хлёсткий. Воздух с хрипом вылетел из лёгких, острая боль пронзила рёбра и разошлась волнами по всему телу — горячими, пульсирующими. Мои колени подкосились, и я рухнула на траву, хватаясь за ушибленное место. Перед глазами заплясали чёрные точки, а в ушах звенело. Но боль — физическая боль — была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Потому что я снова его видела. Снова. В теле моего друга. В теле человека, которому я доверяла. И снова я ничего не смогла сделать. Снова замешкалась, снова застыла, снова позволила страху парализовать меня. Как тогда, в лесу. Как тогда, в Храме. Как всегда. Я опустилась на колени, тяжело дыша и прижимая руку к ноющему боку. Трава подо мной была прохладной и влажной, и я чувствовала, как земля прижимается к моим голым коленям. Боль пульсировала в рёбрах, но ещё сильнее болело где-то глубже — там, где поселился страх. Страх, что он всегда будет рядом. Что он никогда не оставит меня. Что однажды я не смогу отличить иллюзию от реальности. — Эй! Асая! — голос Юджи звучал испуганно, почти панически. Он уже был рядом, опустился на корточки, и его лицо — обычное, родное, с тёплыми карими глазами — было так близко, что я видела каждую ресницу. — Тебе больно?! Прости, чёрт возьми! Я не хотел так сильно! Ты в порядке?! Я подняла глаза и увидела его. Настоящего. Без теней на лице, без чужих глаз, без этой ужасной, всезнающей ухмылки. Это был Юджи. Мой друг. И он смотрел на меня с таким искренним, незамутнённым беспокойством, что у меня защипало в глазах. — Всё нормально, — выдавила я, хотя бок всё ещё горел, а голос предательски дрожал. — Просто... задумалась. Недосып. Сам знаешь, ночь была... неспокойной. ******************************************* Мы снова встали в стойку. Юджи улыбался, но теперь уже не так беззаботно — он видел, что со мной что-то не так, хотя и не понимал, что именно. Я заставила себя встряхнуться, отбросить мысли о Сукуне и сосредоточиться на бое. Получалось плохо. Пока мы кружили друг напротив друга, мой взгляд помимо воли скользнул в сторону, туда, где на соседнем участке поля тренировались Нобара и Фушигуро. Они тоже были в рукопашной — никакого оружия, никаких техник, только руки, ноги и реакция. И Фушигуро был... хорош. Даже лучше, чем я помнила. Его движения были точными, выверенными, почти ленивыми — он уклонялся от ударов Нобары с такой лёгкостью, будто танцевал. Его тело, облачённое в простую чёрную футболку, двигалось с той особой, хищной грацией, которая всегда меня завораживала. Он блокировал её выпады, уходил в сторону, перехватывал руки — и всё это с абсолютно бесстрастным лицом. Будто ему было всё равно. Будто он был не здесь. Нобара явно выкладывалась по полной — её лицо раскраснелось, дыхание стало тяжёлым, а удары — всё более отчаянными. Но Фушигуро даже не запыхался. Он просто уворачивался, блокировал, контратаковал — и всё это с тем самым холодным, отстранённым выражением лица, которое сегодня, казалось, стало его постоянной маской. Почему он так со мной? Почему он ведёт себя так, будто между нами ничего не было? Я ведь... я ведь не специально. Он сам поцеловал меня первым. Он сам не сказал «нет». А теперь он отказывается тренироваться со мной, не смотрит в мою сторону, делает вид, что меня не существует. Что я сделала не так? Обидела его? Но чем? Тем, что ушла утром, не попрощавшись? Или тем, что вообще всё это начала? Может, он жалеет? Может, он считает, что я... — Асая! — голос Юджи вырвал меня из размышлений, и я едва успела уйти от прямого удара в плечо. Его кулак просвистел в сантиметре от моего уха. — Не отвлекайся! — крикнул он, но без злости, скорее с беспокойством. — Ты опять где-то витаешь! — Прости, — выдохнула я, отпрыгивая назад и встряхивая головой. — Давай ещё. Я заставила себя сосредоточиться. Мы снова сошлись в спарринге — на этот раз я действительно старалась. Удар, блок, уклонение, подсечка, перекат. Я использовала всё, чему научилась за последние недели — все те приёмы, которые Годжо вбивал в меня на бесконечных тренировках. И это работало. Я стала быстрее, точнее, сильнее. Юджи пришлось попотеть, чтобы поспевать за мной. Он отшатывался от моих ударов, уворачивался от захватов, и на его лице читалось искреннее удивление. — Вау, блин, ты серьёзно! — выдохнул он, уклоняясь от моего удара ногой. — Мне кажется, ты уже круче меня стала! Когда ты успела так прокачаться? — Ну конечно! — усмехнулась я, чувствуя, как на губах появляется слабая, но настоящая улыбка. — А как ещё? Ты же у нас там притворялся умершим, а сам бог знает что делал. Пока ты воскресал, я тут пахала до седьмого пота. — Э-э-э, — Юджи смущённо потёр затылок, уклоняясь от моего следующего выпада, — у меня были свои дела! И вообще, я не притворялся! Это всё Сукуна со своими фокусами! — Да, так и есть, ты прав, — я вздохнула, чувствуя, как улыбка сползает с лица при упоминании этого имени. — Ты прав. Он заметил перемену в моём настроении, но ничего не сказал — просто кивнул и снова встал в стойку. А я заставила себя снова сосредоточиться. Хватит думать о Фушигуро. Хватит думать о Сукуне. Просто дерись. Просто двигайся. Просто... Я сделала рывок вперёд, замахиваясь для удара, и вдруг снова замерла. На этот раз Юджи не двигался. Он просто стоял напротив меня, скрестив руки на груди, и смотрел. Но это был не Юджи. Четыре алых глаза, горящих в сумерках, ухмылка, полная превосходства, тёмные линии татуировок, проступающие сквозь кожу. Сукуна. Он был здесь. Снова. Смотрел на меня и ухмылялся. Не нападал, не атаковал — просто стоял и ждал. — Ну же, мышка, — произнёс он голосом Юджи, но с той самой интонацией, от которой у меня кровь стыла в жилах. — Почему так нежно? Я думал, ты хочешь меня наказать за то, что было. — Заткнись, — прошептала я, и мой голос дрожал, срывался, ломался на полуслове. Воздух вокруг стал густым и вязким, как патока, и каждый вдох давался с трудом. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног, как реальность трещит по швам, истончается, готовая лопнуть в любой момент. Но он не заткнулся. Конечно, нет. Он никогда не затыкался. Его голос — низкий, вкрадчивый, пропитанный ядом — звучал в моей голове громче, чем любые крики, громче, чем стук моего собственного сердца. — Ой, какие мы грозные, — протянул Сукуна, и его ухмылка стала шире. Он стоял передо мной в теле Юджи — расслабленный, вальяжный, руки скрещены на груди, — и смотрел на меня сверху вниз с тем самым выражением, от которого у меня кровь закипала в жилах. Его четыре алых глаза горели в сумерках, как раскалённые угли, а тёмные линии татуировок пульсировали, словно живые. — «Заткнись». И это всё, что ты можешь мне сказать? После всего, что между нами было? А я-то думал, ты скучала, мышка. Я-то думал, ты ждала меня. — Тебя здесь нет, — процедила я, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Ногти впились в ладони, и острая боль немного отрезвляла, но недостаточно — слишком мало, чтобы заглушить этот голос. — Ты просто иллюзия. Ты не настоящий. Ты в моей голове, и я... — Не настоящий? — он поднял брову, и его глаза блеснули опасным весельем. — А помнишь, как я трогал тебя там, в душе? Как мои пальцы скользили по твоей коже — по спине, по животу, по шее? Как ты дрожала и не могла пошевелиться, а я стоял сзади и шептал тебе на ухо всякие... приятности? Это тоже было иллюзией, мышка? Или, может быть... — он наклонился ближе, и его голос стал шёпотом, интимным и обжигающим, от которого у меня волосы вставали дыбом, — ...ты хочешь, чтобы я повторил? Хочешь, чтобы я снова коснулся тебя? Чтобы мои пальцы оказались там, где они были в прошлый раз? Ты ведь этого ждёшь, правда? Каждую ночь. Каждую секунду. Лежишь в своей кровати, закрываешь глаза — и вспоминаешь. Мои руки. Мои губы. Моё тепло. — Заткнись! — закричала я, бросаясь на него с кулаками. Мой удар рассёк воздух — и встретил пустоту. Он ушёл в сторону с той самой ленивой грацией, которая сводила меня с ума. Его тело двигалось плавно, почти невесомо, и я снова промахнулась. — Мимо, — прокомментировал он с наигранным разочарованием. — Какая досада. А я уж думал, ты стала быстрее. Но нет — ты всё та же слабая, жалкая девчонка, которая не может даже ударить того, кого ненавидит. Того, кто заставляет её дрожать. Знаешь, почему я не убил тебя тогда, в душе? — он снова возник передо мной, и его лицо было так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах — горячее, пахнущее дымом и чем-то древним. — Потому что ты забавная. Очень забавная. Ты думаешь, что сильная, а на самом деле ты — просто игрушка. Моя игрушка. И я могу сломать тебя в любой момент. Могу довести до конца то, что начал. Могу заставить тебя умолять. И ты будешь умолять, мышка. Рано или поздно. Я снова бросилась на него, и снова промахнулась. Его смех эхом разносился по полю — низкий, раскатистый, полный превосходства. Я не понимала, слышит ли его кто-то ещё, или только я одна схожу с ума в этой вечерней тишине. Где-то на краю сознания, сквозь пелену ярости и страха, пробивались другие звуки. Голоса. Далёкие, приглушённые, как будто сквозь толщу воды. — Асая!.. Чёрт возьми, хватит!.. Прекрати!.. Это был Юджи. Его голос — испуганный, срывающийся, полный боли и непонимания. Но я не могла остановиться. Я видела только Сукуну. Чувствовала только его присутствие — плотное, удушающее, заполняющее всё пространство вокруг. Слышала только его голос, который продолжал нашёптывать мне гадости, издеваться, смеяться надо мной. — О, кажется, твой дружок волнуется, — протянул Сукуна, уклоняясь от очередного моего удара с грацией танцора. — Как трогательно. Он думает, что может тебе помочь. Но он не может. Никто не может. Только я. Только я знаю, что тебе нужно на самом деле. Только я могу дать тебе это. Только я могу заставить тебя чувствовать... по-настоящему. А он — он просто жалкий мальчишка, который даже не знает, чего хочет. Не то что я. — Заткнись! Заткнись! ЗАТКНИСЬ! — Асая! — ещё один голос, на этот раз женский. Резкий, звонкий, пробивающийся сквозь шум в голове. Нобара. — Эй, Асая! Прекрати, хватит! Ты что творишь?! Но я не слышала её. Я пыталась ударить Сукуну снова и снова, но каждый раз он уходил в сторону, и его ухмылка становилась всё шире. Он играл со мной. Как всегда. Как кошка с мышкой. И я ничего не могла с этим сделать. Мои кулаки рассекали воздух, мои ноги подкашивались, дыхание срывалось в хрип, а он всё уворачивался и смеялся, смеялся, смеялся. — Асая, стой! Хватит! Прекрати! — голос Юджи был тихим, слишком тихим, почти умоляющим. Он звучал так, будто Юджи сам был на грани слёз. Я почти не слышала его сквозь собственное дыхание и стук сердца в ушах. А потом — резкий рывок сзади. Пара сильных рук обхватила меня поперёк тела — быстро, жёстко, не давая вырваться. Я дёрнулась, попыталась освободиться, но хватка была железной, неумолимой. Чьи-то пальцы сомкнулись на моих запястьях, прижимая руки к бокам, и я почувствовала спиной тепло чужого тела. Запах хвои и пота. Знакомый запах. — Хватит, — раздался голос прямо над моим ухом. Низкий. Твёрдый. Без эмоций. Фушигуро. Передо мной возникли лица — взволнованное, с расширенными глазами, лицо Нобары. Её волосы растрепались ещё сильнее, а на щеках горел лихорадочный румянец. Рядом с ней — Маки, суровая и сосредоточенная. Она скрестила руки на груди, но её пальцы чуть подрагивали, выдавая беспокойство, которое она так старательно прятала за маской спокойствия. Чуть позади маячил Панда, и даже он выглядел встревоженным — насколько вообще может выглядеть встревоженным панда. — Эй, чёрт возьми, Асая! — голос Маки был резким, как удар хлыста. Её глаза сверкнули сталью, но я видела за этой сталью что-то ещё — страх. Самый настоящий страх. — Хватит! Ты не слышала?! Ты слишком разошлась! Ты вообще понимаешь, что ты чуть не... Она осеклась, глядя на меня, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на жалость. Я перевела взгляд вперёд — и увидела Юджи. Он стоял в нескольких шагах от меня, тяжело дыша, и на его лице была кровь. Тонкая струйка текла из разбитой губы, смешиваясь с потом, стекала по подбородку и капала на его красную толстовку, оставляя тёмные пятна. Его глаза — тёплые, карие, совсем не те, что я видела минуту назад, — смотрели на меня с тревогой и непониманием. Он не пытался защищаться. Просто стоял и смотрел, и в его взгляде была такая боль, что у меня сердце разрывалось. Это был Юджи. Настоящий. Мой друг. И я... я ударила его. Я разбила ему губу. Я набрасывалась на него с кулаками, кричала на него, пыталась... — Вот чёрт, — прошептала я, чувствуя, как внутри всё холодеет. Осознание ударило, как пощёчина. — Как я могла... Это был не Сукуна. Это был Юджи. Чёрт возьми. Чёрт возьми, чёрт возьми, чёрт возьми. Он пользуется мной. Он сводит меня с ума. Он в моей голове, и я не могу от него избавиться. Он... Я резко дёрнулась, вырываясь из хватки Фушигуро. Его пальцы на моих запястьях чуть сжались — он не хотел отпускать. Я чувствовала, как напряжены его мышцы, как он борется с желанием удержать меня, не дать мне сбежать. Но я дёрнулась снова, сильнее, и он, помедлив мгновение, разжал руки. — Отпусти меня! — крикнула я, отступая на шаг. Мой голос сорвался на истерический вопль, эхом разнёсшийся по полю. — Фушигуро, я сказала, отпусти меня! Он отпустил. Отступил на шаг назад, глядя на меня своими тёмными, ничего не выражающими глазами. Но в них, где-то глубоко, я видела что-то — то ли беспокойство, то ли страх, то ли... что-то ещё. Что-то, что он прятал так же глубоко, как я прятала свой ужас. Я не хотела знать. Не сейчас. Не после всего. Все смотрели на меня. Нобара — с открытым ртом, всё ещё не веря в происходящее. Её глаза блестели от подступающих слёз. Маки — со смесью суровости и тревоги, её пальцы были сжаты в кулаки. Панда — молча, но его маленькие глаза были полны беспокойства, а лапы безвольно опущены. Юджи — с кровью на разбитой губе и взглядом, полным боли. — Асая? — голос Маки прозвучал тише, чем обычно. Почти мягко. Так она говорила редко. Только с теми, кто действительно был ей дорог. Я не могла на них смотреть. Не могла видеть их лица — встревоженные, испуганные, полные непонимания. Не могла видеть кровь на губе Юджи — кровь, которую пролила я. — Отстань, — прошептала я, не глядя на неё. Мой голос дрожал, срывался, но я заставила себя говорить. — Брось меня уже. Всё. Я в порядке. Ясно?! Я резко дёрнулась вперёд, отталкивая Маки и Панду, которые стояли у меня на пути. Маки пошатнулась, но устояла. Панда отступил в сторону, молча провожая меня взглядом. И я побежала. Прочь с поля. Прочь от их взглядов. Прочь от его взгляда. Ноги сами несли меня к школьному зданию. Ветер свистел в ушах, заглушая голоса за спиной. Кто-то кричал моё имя — кажется, Нобара. А может быть, Юджи. Я не оборачивалась. Не могла. Я просто бежала. Бежала, пока не оказалась в тёмном, прохладном коридоре школы. Бежала, пока голоса за спиной не стихли, растворившись в вечерней тишине. Бежала, пока ноги не подкосились, и я не рухнула на колени прямо на холодный пол. Эхо от падения разнеслось по пустому коридору и затихло где-то вдалеке. Я закрыла лицо руками, чувствуя, как подступает злость. Не просто злость — глухая, жгучая, всепоглощающая ярость, которая клокотала где-то глубоко внутри и требовала выхода. Она смешивалась с обидой, с болью, с отчаянием, и всё это варево бурлило, грозя выплеснуться наружу. Слёзы всё ещё текли по щекам, но теперь к ним примешивалось что-то ещё — горячее, тёмное, опасное. Гнев. На себя. На Сукуну. На Фушигуро, который отказывался даже смотреть в мою сторону. На весь этот чёртов мир, который, казалось, только и ждал, чтобы я окончательно сломалась. В голове снова раздался его голос. Тихий, вкрадчивый, довольный. — О, кажется, мышка злится. Как мило. Ты так прекрасна в своей ярости. Но знаешь, что самое забавное? Ты злишься не на меня. Ты злишься на себя. За то, что не смогла меня ударить. За то, что не смогла защитить своего друга. За то, что я всегда на шаг впереди. Ты слабая, мышка. Всегда была слабой. Даже моя сила не сделала тебя сильнее. — Заткнись! — закричала я, и мой голос эхом разнёсся по пустому коридору. Я отдёрнула руку от лица и со всей силы ударила по стене. Костяшки врезались в холодный бетон, и острая, пронзительная боль прошила ладонь до самого запястья. Кожа на костяшках лопнула, и я почувствовала, как по пальцам течёт что-то тёплое. Кровь. Но мне было всё равно. Эта боль — настоящая, физическая — была лучше, чем та, что терзала меня изнутри. Я ударила снова. И снова. И снова. Каждый удар отдавался глухим стуком в пустом коридоре, эхом разносился под высокими потолками и затихал где-то вдалеке. Я била по стене до тех пор, пока костяшки не онемели, пока рука не превратилась в один сплошной сгусток боли. Но я не могла остановиться. Потому что каждый удар заглушал его голос. Каждый удар напоминал мне, что я ещё жива, ещё существую, ещё могу чувствовать что-то, кроме этого бесконечного, всепоглощающего ужаса. — О, как трогательно, — голос Сукуны снова прозвучал в моей голове, полный тёмного, злорадного веселья. — Ты бьёшь стену, чтобы заглушить меня. Но это не работает, правда? Я всё ещё здесь. Я всегда буду здесь. Ты можешь разбить руки в кровь, можешь кричать до хрипоты, можешь убегать сколько угодно — я не исчезну. Я — часть тебя. Я в твоей голове, в твоей душе, в твоей силе. И я никуда не уйду. — Замолчи! — заорала я, и мой крик сорвался в хрип. Я ударила по стене снова — на этот раз другой рукой, и боль была такой же острой, такой же отрезвляющей. Кровь закапала на пол — тёмные, почти чёрные капли в тусклом свете коридорных лам