Призрак

Чемодан Салли был пыльно-розового цвета с мелкими ярко-голубыми примулами. Очень красивый. А еще большой, громоздкий и весил чертову тонну. Я кряхтел, как пещерный человек, и вспотел, просто запихивая его в багажник такси. Не уверен, но мне показалось, что в спине, словно канцелярские резинки, лопнули несколько сухожилий. — Да что у тебя там? Труп? — Ой, да брось, — сказала Салли, хлопнув меня по руке. — Вы, геи, вечно на все жалуетесь. Просто смирись с болью и постарайся быть мужественным. Притворись хотя бы. Поскольку мужественность никакого отношения ко мне не имела, а мне никогда не удавалось притворяться, — и взрослым в том числе, — я показал ей язык. — Отсоси, сестренка. — Я многозначительно посмотрел на ее пепельно-блондинистые волосы, зная, как это раздражает Салли. Она обесцвечивала их практически полностью, начиная со старшей школы. — И прекрати отбеливать волосы, а то в один прекрасный день проснешься лысой. Она откинула с плеча длинные пряди. — Я не отбеливаю, а тонирую. — Да без разницы. — Джейсон, какой же ты вредина. — Ухмыльнувшись, она высунула язык и помахала им, точно так же, как когда ей было девять, а мне шесть, и она пыталась меня напугать. Даже в тридцать один год моя сестра могла дотянуться языком до кончика носа. Я всегда восхищался этой удивительной способностью. Будучи геем, я широко использовал язык в самых разных ситуациях и самых разных темных и влажных местах, но так и не овладел этим навыком. — Сучка. Шлюшка. Развратница, — пробормотал я себе под нос, вызвав у нее улыбку. Во время нашего разговора водитель такси стоял в стороне, хмуро курил сигарету и явно волновался, что кто-нибудь заставит его таскать тяжести. Мне уже приходилось иметь дело с таксистами, и я знал, что лучше даже не просить. Водителем был чопорный старик, смотревший на мир с постоянным прищуром — а может, он просто пытался не дать дыму попасть в глаза. Как бы то ни было, теперь он выразительно взглянул на часы и кашлянул, туша сигарету. «Пора ехать, — как будто говорил он. — Дел полно, заказов полно». Мы с Салли машинально обменялись поцелуями в щеки, и только потом огляделись, гадая, куда подевался Тимми. Ну, мы с ней прям мать года и суперняня. Я вспомнил, что ребенка мы не видели уже больше минуты. Он мог уже в Техасе оказаться. Я выдохнул с облегчением, увидев четырехлетнего племянника, ползающего на четвереньках и пытающегося заглянуть в одно из крошечных подвальных окон под первым этажом. Уперевшись маленькими ручонками в стекло и спрятав лицо между ладонями, чтобы отгородиться от солнечных бликов, он хихикал и разговаривал сам с собой. — Слушай, Салли, — нараспев произнес я. — Парень уже спятил, а ведь ты с ним всего четыре с половиной года. Сестра снова шлепнула меня по руке. — Ой, да заткнись ты. — Глянув на наручные часы, она сказала: — Где, черт возьми, Джек? Он же сказал, что почти доехал. — Джек входит, когда Джек выходит, — сказал я, закатив глаза. Мне совсем не нравился Джек. Салли одарила меня дьявольской улыбкой. — Не будь порнографичным. — Что? Я не в этом смысле! Но Салли не слушала. Мы прошли через мой крошечный дворик, чтобы забрать ребенка. Я успел первым и подхватил Тимми на руки. Его ладошки и лицо стали грязно-коричневыми из-за того, что он прижимался к заляпаному стеклу. Салли уперла кулаки в бока и нахмурилась, глядя на сына. — Ты похож на шахтера, — заявила она. — Он несовершеннолетний, — сказал я. — Ему всего четыре. — Ой, да заткнись ты, — повторила Салли. Тимми сунул грязный палец мне в нос и засмеялся. — Вы оба такие смешные. Салли смотрела на нас так, будто размышляла, где была ее голова, когда она сводила нас двоих вместе. — Ты же его испортишь, да, Джейсон? Вернувшись через четыре недели, я не узнаю собственного сына. Он будет потерян для меня навсегда. Я пожал плечами, огрызнулся и зарычал, делая вид, что хочу откусить Тимми руку, отчего мальчик рассмеялся еще громче. — Приходится идти на риск, сестренка. Бесплатные няни нынче недешевы, знаешь ли. Салли лишь покачала головой и направилась обратно к такси, пробормотав под нос: — Гений логики. Вдали раздался автомобильный гудок, привлекший наше внимание. Это Джек мчался по улице на своем дурацком мини-купере с британским флагом на крыше. В Джеке было столько же британского, сколько и в эфиопском голоде. Он радостно помахал из окна и остановился у обочины, из магнитолы неслись завывания колоратурного сопрано. Джек любил оперу. Я поставил Тимми на лужайку, вместе с Салли наблюдая, как Джек выпрыгивает из машины с чемоданом в руке. Салли улыбалась. Помните, я говорил, что мне не нравится Джек? Так вот, Салли он нравился. — Ну разве не красавец? — спросила она у дерева по соседству. Обращалась она точно не ко мне. Потому что прекрасно знала мое мнение. Хотя приходилось признать, что Джек был невероятно привлекателен: высокий, мускулистый, с широкими плечами и волнистыми черными волосами. Но я подозревал, что он гомофоб, поскольку не мог и двух слов мне сказать, не отпустив при этом язвительного комментария о моей гомосексуальности. — Привет, Салли! — крикнул он сестре. — Привет, Розмари! — крикнул он мне. Он считал это забавным. Я просто повернулся, поднял удивленного Тимми и обнял, чтобы не пришлось жать руку Джеку. Я же упоминал, что мне не нравился Джек? Джек кинул сумку на заднее сидение такси рядом с сумкой Салли, при этом чересчур напрягая кое-какие мускулы, просто чтобы доказать, что он может. Подошел к Тимми, крепко вцепившемуся в меня, и ущипнул мальчика за нос. Меня он проигнорировал. — Пф-ф-ф-ф! — сказал Тимми и отвернулся от парня. Ему тоже не нравился Джек. Но Джек этого даже не заметил. Поцеловал Салли в губы и сказал: — Ты готова, детка? Водитель поудобнее устроился за рулем и завел двигатель, демонстративно пристегиваясь ремнем безопасности и возясь со счетчиком, словно был самым занятым человеком в мире. Даже багажник не закрыл, поэтому, пока Салли и Джек забирались на заднее сидение, я во второй раз поставил Тимми на край лужайки и, коснувшись пальцем его носа, велел стоять на месте. Внезапно меня осенило, что он, конечно же, ничего подобного не сделает, поэтому снова схватил его на руки. Затем сам захлопнул багажник такси — одной рукой, замечу, потому что в другой болтался Тимми, как извивающийся стебель банана. Рука Джека высунулась из окна и поднялась выше уровня крыши. Он пикнул брелоком в сторону припаркованного у обочины мини-купера, и в ответ автомобиль издал звуковой сигнал и заперся наглухо. Ну прям Бэтмобиль. — Не давай водителю чаевые, — шепнул я, когда Салли высунулась из другого окна, чтобы последний раз чмокнуть меня на прощание. Тимми засмеялся и снова запихнул палец мне в нос. — Не беспокойся, не буду, — пообещала Салли и немного вытянула шею, чтобы поцеловать и Тимми на прощание. Затем взглянула на грязное личико мальчика и, дружески похлопав его по макушке, пригрозила пальцем. — Веди себя хорошо. Слушайся дядю, пока меня нет. Тимми от души расхохотался. — Да, конечно. — Он с хихиканьем вывернулся из моих объятий, убежал обратно к подвальному окну и, снова плюхнувшись на колени, заглянул внутрь. — Похоже, он унаследовал мою вредность, — полушутливо сказал я. Салли даже притворяться не стала, будто не согласна. — Никаких «похоже», — заявила она, роясь в сумке и проверяя, не забыла ли деньги, билеты на самолет и все остальное, что женщины ищут в своих сумочках, когда пытаются быть эффективными. Я отступил от такси, стараясь придать лицу внушающее доверие выражение. — Не беспокойся о ребенке. Если что, я запру его в шкафу. — Главное не травмируй его эмоционально. Я и на свою терапию уже достаточно трачу. — Очень смешно. — Не сделай его геем, — влез Джек. — Мы не можем себе позволить всю ту косметику, которой, вы, парни, пользуетесь. Я покраснел. Неужели он заметил замазанный маскирующим карандашом прыщ, или просто снова несет свою обычную гомофобную херню? Я не смог сдержаться, наклонился к окну и промурлыкал: — Не беспокойся, Жаклин. Я постараюсь сдерживаться. И мы не будем слушать оперу. Обещаю. Я читал, что многие скрывающие ориентацию геи любят оперу. А, да, мы не будем пользоваться салфетками во время еды и будем сморкаться прямо на пол, просто зажав одну ноздрю большим пальцем. Или просто будем вытирать сопли о рубашку. Ну ты в курсе. Ты же сам так делаешь. Салли захихикала, Джек отвернулся без малейшей улыбки на лице, а водитель странно посмотрел на нас в зеркало заднего вида, отчего я снова покраснел. Салли плевать хотела на мнение водителя, а Джек был слишком занят, ведя себя как придурок и корча из себя важную персону, чтобы это заметить. Он старательно игнорировал меня, нарочито внимательно разглядывая содержание билетов, которые вытащил из кармана. Да ради бога, не на Марс же они собрались. Всего лишь четырехнедельный отпуск. Неделю пробудут в Нью-Йорке, посмотрят пару спектаклей, пообедают в нескольких ресторанах и слегка растолстеют, а потом прокатятся по восточному побережью на поезде. На нескольких поездах, если точнее. Лично я скорее подожгу сам себя, чем проведу три недели в грохочущей металлической трубе с таким придурком. Но это только мое мнение. Салли протянула руку, похлопала меня по макушке, как делала это с Тимми, а затем убрала голову обратно в салон, прикрывая ладонью затылок. — Прекратите создавать проблемы, — велела она, весело блеснув глазами. Затем повернулась к водителю и сказала: — В аэропорт. Я услышал бормотание шофера, когда такси задним ходов выехало на дорогу: — В жизни бы не догадался. Помахав вслед удаляющемуся желтому такси, влившемуся в поток машин Сан-Диего, я обернулся, но Тимми уже не было. Святая срань! Этот пацан как газель. Во что я только ввязался? Тайна исчезновения раскрылась, когда я завернул за угол дома и обнаружил Тимми на заднем дворе, заглядывающим в другое подвальное окно. Боже, он напоминал Голлума, рыскающего по самым глубоким и темным уголкам мира. Когда я взял его на руки, он закричал: — Папочка! «Ну какая же милота» — тогда подумал я. * * * * * Я постарался максимально обезопасить дом для мальца. Надежно запер дверь в подвал, чтобы ребенок не скатился головой вниз по лестнице, переломав по пути множество детских костей. Электрические провода аккуратно свернул, заклеил скотчем и спрятал под мебель на случай, если у Тимми возникнет необъяснимое желание их погрызть. Закрыл розетки. Убрал подальше все хрупкие безделушки и надежно попрятал все опасные предметы — складные ножи, рулоны колючей проволоки, пластиковую взрывчатку, заколки для волос. (Насчет заколок — это шутка. Я же не лесбиянка). Моя собака, Тампер, помесь чихуахуа, таксы, миниатюрного пуделя и, возможно, даже трехлапого ленивца, не представляла для Тимми ни малейшей угрозы. Бедняжке было почти двадцать лет, и у нее почти не осталось зубов. Я уже три года не слышал ее лая. Она спрыгивала с дивана только для того, чтобы поесть и сходить в туалет, а после стояла у дивана, взирая подобно королеве-матери в ожидании, когда распахнется дверь кареты, — то есть пока я не подниму ее с пола и не верну обратно на подушки. Бедолага. Я имею в виду себя. Она лежала там целыми днями и смотрела телевизор: девятый канал, мексиканский. Не спрашивайте почему, но это единственный канал, который она терпела. Вообще-то, жить без него не могла. Единственным плюсом этой раздражающей привычки было то, что, хотя я не совсем понимал свою собаку, был почти уверен, что начинаю понимать испанский. Тимми находился на том счастливом этапе взросления ребенка, когда уже сам мог спустить штаны и забраться на унитаз без помощи всяких брезгливых дядей-геев. С собой он приволок игрушки, которых хватило бы на целый детский дом. Первым делом, обнаружив на новом дубовом полу черные пятна, я конфисковал трехколесный велосипед, разрешив пользоваться им только на улице. Тимми принял это со стоической покорностью, хотя я услышал, как он бормочет что-то про куриный помет и тупоголовых. Не уверен, относилось ли приглушенное, полное нецензурщины бормотание по поводу ограничения использования велосипеда, но боюсь, что да. Хотя этот ребенок, возможно, и унаследовал от меня ген вредности, закрадывалось небольшое сомнение, что от матери он унаследовал еще и гены сквернословия и язвительности. Господи, помоги учителям, когда он пойдет в школу. Избавившись от его матери и ее тупоголового бойфренда, мы с Тимми вошли в привычный ритм. Ритм заключался в следующем: мальчишка носился повсюду, как ураган, а я бегал за ним, пытаясь спасти ему жизнь. Племяннику потребовалось всего два часа, чтобы полностью измотать меня, и когда я прилег на пять минут подремать на диване, использовав Тампер в качестве подушки (у нее было несколько различных применений), Тимми умудрился где-то найти отвертку, забраться на стул и открутить заднюю панель микроволновой печи. Не спрашивайте, зачем. Ему понадобилось пять минут, чтобы разобрать, а мне тридцать, чтобы собрать обратно. Я не умею обращаться с инструментами. Тимми же, напротив, оказался довольно рукастым. Если бы я не боялся, что у него и правда получится, из-за чего я почувствую себя еще глупее, чем уже есть, то попросил бы его поменять масло в моей «Тойоте». В середине дня мы с Тимми вышли во двор, чтобы собрать апельсины с моего дерева для завтрашнего завтрака. Ну, я собирал, а Тимми запихивал их себе в шорты. Кто бы знал зачем? Он радостно визжал и бегал, апельсины вываливались из штанин и весело раскатывались по двору. Я же пытался вести себя по-мужски, как настоящий охотник-собиратель, карабкаясь на апельсиновое дерево, чтобы достать вон тот самый красивый апельсин с самой верхушки, до которой я никак не мог дотянуться, чтобы сбить плод метлой, когда на меня внезапно обрушилась оглушающая тишина. Боже, какое же счастье. Прекрасное и подозрительное. Я выглянул из-за листвы и увидел Тимми, распластавшегося как покойник и крепко спящего на траве. Оставалось только предположить, что пришло время дневного сна. Будучи заботливым дядюшкой, я тихо спустился с дерева, осторожно поднял малыша на руки и отнес в дом. В тот момент, когда я опускал Тимми на кровать в гостевой комнате — поскольку диван занимала Тампер, — Тимми резко распахнул глаза и снова засунул палец мне в нос. Через две секунды он полностью проснулся и носился по дому, визжа, как банши. Заметка на будущее. В следующий раз, когда ребенок уснет, где бы это ни случилось, оставьте его там. На краю обрыва? Без проблем. Посреди дороги? Ничего страшного. Просто отметьте место парой конусов, чтобы перенаправить движение, и оставьте его в покое. Тимми производил столько шума, и голос у него был таким раздражающе высоким, что Тампер зарылась в диванные подушки. Мне так хотелось залезть туда вместе с ней, но, будучи взрослым и отвечающим за все, я просто не мог себе этого позволить. Я порылся в подготовленной для четырехнедельного пребывания Тимми горе одежды, надеясь найти крошечную смирительную рубашку и звукоизолирующий намордник среди футболок, шорт и трусов с Дональдом Даком, но Салли, черт возьми, видимо, забыла их положить. Чувствуя, как головная боль быстро перерастает в эпическую катастрофу, я закинул в рот четыре таблетки аспирина и разжевал на сухую. Как вам такое? А чтобы отвлечь Тимми от того, чем бы он там ни занимался, я спросил, не хочет ли он помочь мне с приготовлением ужина. — А что мы будем есть? — спросил он. Из носа у него свисала сопля, похожая на эластичный шнур. Я завороженно наблюдал, как он втягивает соплю обратно. Через мгновение она снова показалась, покачалась немного, а затем Тимми втянул ее. Это было захватывающее зрелище. Завораживающее и отвратительное одновременно. — Запеканку из лосося и зеленой фасоли, — наконец ответил я, пытаясь не блевануть. Тимми скорчил рожицу. — Буэ-э! Я хочу хот-дог! — Хот-дог. — И роны. — Что за роны, черт возьми? — С сыром, — объяснил он. — Роны и сыр. — А-а, макароны с сыром. Ни за что. Ты вообще знаешь, сколько в них калорий? Мне надо следить за фигурой. Тимми захихикал. — Джек говорит, что ты как девчонка. Он говорит, что тебе даже нравятся мальчики. — Мне нравятся мальчики. Но не он. Джек — придурок. Тимми снова захихикал, но на этот раз как-то хитро. — Если сделаешь роны с сыром и хот-доги на ужин, я не расскажу, что ты так сказал. — Слышал когда-нибудь о вымогательстве? — Нет, — сказал он, — но если ты вечером приготовишь хот-дог, завтра сможем устроить могательство. — Хорошо, — согласился я. Я же не полный идиот. Завтра подам ему лосося и скажу, что это вымогательство. Ребенку же четыре года всего, в конце-то концов. Он поверит всему, что я ему скажу, так ведь? Испытывая нешуточное беспокойство, я убрал прекрасный кусок лосося в холодильник до завтра и порылся в морозилке, где нашел упаковку сосисок, зарытую под бобами эдамаме и брюссельской капустой. Сосиски лежали там с незапамятных времен празднования Дня независимости. Чудо из чудес, но в кладовке рядом с гаражом нашлась коробка макарон с сыром. Ну ничего себе. Даже не подозревал, что она у меня есть. Может, этот ребенок не только надоедливый, но и экстрасенс? Пугающая мысль. Четырехлетний ребенок с даром предвидения. Позднее, когда мы сидели за кухонным столом и поглощали ужин на пятьдесят тысяч калорий, Тимми не затыкался ни на секунду. — Дяденька в подвале — хороший, — заявил Тимми, напихав в рот хот-дог. — Не разговаривай с набитым ртом, — сказал я. — Он просил передать тебе, что рад, что ты здесь живешь. Я закатил глаза. — Рад, что ему нравится. — Он ненавидит маму. — Ну, иногда она раздражает. Не говори ей, что я так сказал. Тимми пожал плечами. — Можно мне еще хот-дог? — Ты этот не доел. — Я люблю только середину. У кончиков странный вкус. — Это самое тупое, что я слышал. — Спасибо. — А как тебе роны с сыром? — Хорошо, но надо больше масла. Мама кладет два куска. Настала моя очередь пожимать плечами. — От него у меня задница растет. Я прям чувствую, как она раздувается подо мной, пока мы разговариваем. Обе половины. Зад мамы тоже скоро раздуется. Вот увидишь. Она однажды проснется, а от нее останется только задница. Ни головы, ни рук, ни осветленных волос, только задница, ну, может, несколько торчащих пальцев. А если считать мужчину, с которым она сейчас, то получатся две задницы. Тимми захихикал. — Ты смешной. — А ты сумасшедший, — сказал я, сооружая очередной хот-дог. — Горчицу? — Кетчуп. — Фу. — Это вкусно. Вот, попробуй, — он перегнулся через стол и выдавил кетчуп на мой хот-дог. — Господи, ребенок, ты меня убиваешь. — Ешь, — велел он. Я откусил свой политый кетчупом хот-дог. Проклятье. Мне понравилось. Тимми расплылся в улыбке, глядя на мое лицо. — Видишь? — Он зачерпнул полный половник макарон с сыром и плюхнул на мою тарелку рядом с горкой, которую положил я. — Ешь, — приказал он тоном замученной работой матери каждого привередливого ребенка, когда-либо жившего на планете с начала времен. И я съел. Все до последней макаронины. До последнего кусочка, пропитанного жирным сыром и маргарином. Потом умял еще один хот-дог. С кетчупом. И два стакана шоколадного молока. Я не пил шоколадное молоко лет пятнадцать. Черт. Оно мне тоже понравилось. Проклятый ребенок. С завтрашнего дня я на диете. Когда мы наелись до отвала, Тимми встал на стул и вытер тарелки, которые я вымыл. У меня не было посудомоечной машины. Тимми, кажется, немного удивился этому факту. — Так мыли тарелки в древности? — Да, — ответил я. — Попозже отнесем грязное белье к реке и отобьем камнем. — О-о, здорово. Я люблю реки. — Я пошутил. У меня есть стиральная машина, как и у мамы. — Дерьмо. — Следи за языком. — Дядя Джейсон, сегодня по телевизору будет страшный фильм. Если будешь хорошо себя вести, я разрешу тебе посмотреть. — Иди к черту, пацан. Это я позволю тебе посмотреть. Тимми захлопал в ладоши, чуть не выронив тарелку. — Ура, мы смотрим страшный фильм! Я секунд пятнадцать таращился на племянника. Меня что, обманом заставили сказать, что он может посмотреть ужастик? Не такой уж умный, да? Боже, придется четыре недели быть начеку, иначе этот мальчишка будет водить меня за нос, как пуделя на поводке. Кстати об этом. — Хочешь выгулять со мной Тампер? Глаза Тимми стали большими и круглыми. — Ты имеешь в виду собаку? — Нет, домашнего муравьеда. Собаку, конечно. — Она может ходить? Я думал, она умерла. — Она не умерла. Просто она старая. — Но она не шевелилась весь день. — Я же сказал, она старая. Когда-нибудь ты тоже состаришься и не сможешь двигаться целый день. — Господи, это же прямо благословение. Тимми выгнул шею и заглянул через дверной проем из кухни в гостиную, откуда доносился храп Тампер, похожий на визг пилы на лесопилке. Тимми замер на стуле, забыв про тарелку в руке, его лицо выражало изумление, как у пастушков в португальской Фатиме, узревших явление Девы Марии из пня. — Хочу посмотреть, как она ходит. Ты уверен, что она не умерла? — Уверен, — я изобразил фальшивую улыбку, как продавец подержанных машин, пытающийся втюхать развалюху любому, кто готов был слушать. Стремясь создать дружескую атмосферу, я ткнул пальцем Тимми в бок. — А чтобы было веселее, твоей задачей будет убирать за ней какашки. Тимми повернулся и уставился на меня. А потом расхохотался. Немного смущает, когда четырехлетний ребенок вот так смеется. — Это твоя собака, — сказал Тимми, морщась и выковыривая соплю из носа. — Ты и убирай. Проклятье. А я думал, что на этот раз поймал его. Я протянул пацану салфетку, выхватил из руки тарелку и кинул обратно в раковину на случай, если на нее попала сопля — и тут же подумал, что если Тимми доживет до взрослого возраста, то, вероятно, станет президентом. Сразу на два срока. Черт, да я бы сам за него проголосовал. Оба раза. Судя по всему, Тимми был по-настоящему шокирован тем, что Тампер жива. Даже настоял на том, чтобы держать поводок, когда мы вышли на вечернюю улицу. Шли мы, конечно, черепашьим шагом, поскольку артритные суставы Тампер не позволяли бегать. — Она ужасно медленная, — заныл Тимми. — Когда постареешь, тоже будешь медленным. — Тогда я не буду стареть. — Ладно, Питер Пэн. Просто выгуливай чертову собаку. Вечер был чудесным и теплым. Стоял июнь, а июнь в Сан-Диего — просто идеальное время. С собакой помоложе мы могли б наслаждаться вечерней прогулкой несколько часов, но с Тампер едва успели пройти один квартал. Вообще-то, не прошли даже его. Остановились на полпути, когда Тампер устала и настояла на том, чтобы ее понесли до дома. — Понесешь меня тоже? — спросил Тимми. — Нет. — Можно мне пойти на поводке? — Конечно, — сказал я. Отстегнул ошейник и нацепил на шею Тимми. Он шел за мной на поводке, как послушный щенок, пока мы не прошли мимо миссис Линдквист, живущей неподалеку. Она как раз гуляла со своим померанским шпицем и сочла своим долгом вмешаться, заметив меня с ребенком на поводке. Она наклонилась к Тимми и погладила мальчишку по голове. — Этот дядя делает тебе больно? — спросила она. — Гав! — ответил Тимми. Миссис Линдквист выпрямилась и окинула меня испепеляющим взглядом. — Он нормальный? — поинтересовалась она. — А что такое норма? — с улыбкой ответил я. Миссис Линдквист лишь покачала головой и пошла своим путем, таща за собой бедного шпица. Счастливица. По крайней мере, ее собака могла ходить сама. Вернувшись домой, мы уложили Тампер между диванных подушек, и она тут же уснула, совершенно измотанная всеми этими волнениями. Тимми не пожелал снять ошейник, поэтому я просто отстегнул поводок, оставив ошейник на его тощей шейке. Он был похож на покорного маленького сабмиссива, ожидающего, когда подойдет доминант и отшлепает кнутом. Я набрал в ванную немного теплой воды, расстелил полотенце и положил любимую резиновую уточку. Не спрашивайте. — До фильма осталось двадцать минут, — сообщил я, вручая ему пижаму. — Иди мойся. — Мама заставляет меня мыться один раз в месяц. Я прищурился. — Отличная попытка, Тимми. Ступай в ванную. Он сердито посмотрел на меня и выхватил пижаму у меня из рук. — Не подсматривай. Я знаю, что тебе нравятся мальчики. Я заржал. — Боже, малявка, иди мойся, а я пока приготовлю нам попкорн. Тимми оживился. — С маслом? — Нет. Я подумал, что нужно обмакнуть его в сало. — О. Ладно. Тимми вприпрыжку побежал в ванную и заперся там. Через три минуты он выскочил из ванной. Волосы у него были слегка влажными, но, скорее всего, просто для виду. Если какие-то другие части его тельца и встретились с влагой, то произошло это чертовски быстро. К несчастью, я слишком устал, чтобы заострять на этом внимание. Пижама у него пестрела крохотными космическими кораблями. Я вдруг пожалел, что у меня нет такой. Мы устроились на диване по обе стороны от Тампер и включили фильм, переключив язык с испанского на английский. Тампер подняла голову и зарычала, поэтому я снова включил испанский. Тимми показалось забавным смотреть фильм на испанском. Там, конечно, были английские субтитры, но он не мог их прочитать. Во всяком случае, я так думал. Впрочем, Тимми, похоже, ничего не смущало. Фильм был настолько плох, что к середине я начал хихикать. Потом мне стало страшно, и я, вцепившись зубами в подушку и зажмуриваясь, старался пропускать кровавые сцены. Тимми и Тампер сидели с широко раскрытыми глазами, едва дыша и впитывая каждый всплеск крови и каждый предсмертный стон бедных беспомощных жителей Бербанка, которых на экране пожирали зомби. Фильм еще не закончился, когда Тимми крепко уснул, сложившись пополам, будто перочинный нож. На этот раз, когда я бережно отнес его вверх по лестнице и уложил в кровать, он не проснулся. Хвала Господу за это благословение. Счастливый как никогда в жизни, я спустился вниз, плеснул себе щедрую порцию виски и устроился поудобнее, чтобы досмотреть фильм. Тампер все еще смотрела на экран. Наверное, ей тоже понравилось. Или она, как и я, радовалась тому, что Тимми наконец-то уснул. — Что я пропустил? — спросил я. Тампер меня проигнорировала. Наверное, слишком увлеклась фильмом и не хотела отвлекаться. Спустя три порции виски и смерти более сотни статистов, разодранных на куски или съеденных жуткими зомби, я сам был готов завалиться спать. Я заглянул в комнату Тимми, потому что должен был убедиться, что он крепко спит и выглядит как маленький ангел в пижаме с рисунком космических ракет. Я же провел с ним целый день. И уже понимал, чего можно ожидать. Я почистил зубы, включил новенькую радионяню, купленную до приезда Тимми, которая теперь стояла на тумбочке, подобно крошечному ангелу-хранителю, и гарантировала, что Тимми не разрушит дом, пока я сплю. Радионяня издавала мягкий, успокаивающий звук, прекрасно заполняя тени. Мне он даже понравился. Я забрался в постель голышом, потому что только так мог спать, подтащил под одеяло Тампер, как грелку. Я лежал в уюте и спокойствии под потрескивающий звук радионяни и с убаюкивающим виски в желудке. Тампер положила морду мне на ногу и захрапела меньше чем через минуту. Мне потребовалось больше времени. Прямо перед тем, как мои глаза и мозг благополучно отключились на ночь, меня резко, словно удар клюшки по мячу, разбудила мысль. Я подорвался с кровати, неожиданно вспомнив слова Тимми за ужином. «Дяденька в подвале — хороший». Я моргнул. Что еще за дядя в подвале?