Зимнее убежище // Winter's Haven

Несмотря на то, что холода наступили раньше обычного, в центре деревни горел большой и яркий костер. В него подкидывали тяжелые поленья и сухой мох, пока в белое небо не поднялся густой и черный дым. Погребальный костер и церемония — все в одном. Каждый житель Винтерхейвена стоял вокруг костра. Старая Марта, которой в этом году исполнилось 120 лет, с тростью. Братья Брансены, на лицах которых виднелись шрамы от прошлогодней стычки с орками-свиньями. Дети, прижавшиеся к матерям, с широко раскрытыми и стеклянными от света костра глазами, на лицах которых явно читался страх. Даже деревянные стены, высокие, как секвойи, окружавшие деревню, с членами городской стражи на посту, казалось, не помогали им избавиться от страха. Скотт Хантер стоял на плоском камне, служившем трибуной для выступлений жителей их деревни. Инстинкты проворного волка были как всегда обострены. Он наблюдал и ждал прибытия последних жителей из сотен хижин, из которых состояла их деревня, прежде чем начать говорить. Он не был самым крупным альфой в Винтерхейвене. Это звание всегда принадлежало роду Розановых. Хотя Скотт выглядел иначе: подтянутый, худощавый, сдержанный, каждая мышца была выточена годами перетаскивания дичи по глубокому снегу, весь его вид заставлял молодых охотников работать усерднее, чем те считали возможным для своих тел. Шрам, пересекающий лоб, придавал его лицу неизменную суровость. Когда он говорил, волчьи клыки, слегка выступавшие за нижнюю губу, отражали свет костра, белые и острые, тихо напоминая, что у этого человека есть «зубы» в более чем одном смысле. Жители деревни, стоявшие ближе всего к камню, неосознанно подвинулись, чтобы уступить ему место, которого они не уступали никому другому. Не из страха, из уважения. Скотт Хантер кормил их на протяжении десятков суровых зим. Они знали, чего он стоит. Его голос, больше чем любой другой в деревне, имел вес. — Григорий Розанов правил этой деревней 72 года, с тех пор как его назначили вождем в 50 лет. Самый молодой вождь, которого знала наша деревня за всю ее долгую историю, — его ровный голос разнесся по площади и в одно мгновение заставил замолчать всех, кто до этого бормотал. — Он не был мягким. Он не был простым. Многие называли его жестоким, и никто не отрицал этого. И все же он был сильным, он спасал нас, когда зимы пытались отнять у нас наши жизни. Когда напали стаи Ужасных Волков, Григорий в одиночку удерживал северный перевал, пока к нему не подоспела подмога. Когда королевский сборщик налогов попытался взять с нас больше шкур и мяса, именно он сказал: «Ну так иди и забери», и одним лишь своим устрашающим видом заставил не брать больше, чем было положено, каждого рыцаря королевского двора. По толпе пронесся ропот. Скорбь по павшему вождю, да, это было вполне ожидаемо. Однако за ним последовало облегчение, ведь железная рука, контролирующая каждый шаг в деревне, вплоть до того, чтобы запретить использовать повару соль, наконец-то перестала их душить. Однако на смену скорби и облегчению вскоре пришел страх. Страх перед неизвестностью. Страх остаться без той силы, которая год за годом поддерживала их жизнь. — Его младший сын Андрей, которому едва исполнилось двадцать зим, бросил вызов нашему вождю, когда годы наконец замедлили Григория. Андрея предупреждали, что он поступает глупо, что он нетерпелив и не может сравниться с ним по силе. Никто не хотел видеть его вождем, но он не хотел слушать наших слов. И все же он настоял. Таков старый закон этой земли. Сила правит благодаря крови Розановых и Альфам, рожденным этой кровью. Сильнейший ведет за собой, и никто не смеет говорить иначе, — челюсть Скотта на мгновение сжалась, это была единственная трещина в его самообладании. — Никто из них не пережил этот вызов. Несмотря на все попытки Ирины, они покинули нас и ушли в Великое Запределье. Закон требует своего, и вот мы здесь. Никто не произнес ни слова. Огонь потрескивал. Где-то позади толпы захныкал ребенок с мягкими рыжими ушками, и его тут же успокоила женщина с длинным, пушистым рыжим лисьим хвостом. Кузнец, огромный мужчина, покрытый сажей от бараньих рогов на голове до копыт, усмехнулся, пробормотав: «Старик все-таки задавил молодого оленя». — Первый вождь Винтерхейвена прибыл к этому озеру пятьсот лет назад, когда в этой деревне было восемь зверолюдей — небольшая семья, спасавшаяся от Капитолия и их преследований нашего народа, и стена из срубленного леса. Они строили ее своими руками в темноте, не имея ни единого инструмента. Они охотились вслепую в метели. Они держали оборону и пережили ту первую зиму, потому что решили устоять. Вот что представляет собой эта деревня. Не древесина. Не камень и руда. Не драгоценные меха и отборное мясо. Не то, что, по словам Капитолия и купцов, делает нас «ценными». Нет, это выбор. Выбор быть сильными перед лицом жестоких законов мира. Вот почему мы — Винтерхейвен. Мы — зимнее убежище, — Скотт выдержал паузу. Затем повернулся, и его взгляд упал на Илью, стоящего слева от каменной платформы. — Илья Розанов — последний представитель этой родословной и наследия. Последний из Розановых! Илья поднялся на камень и прошел мимо Скотта, с легкостью возвышаясь над старшим мужчиной. Он мгновенно почувствовал на себе взгляды каждого в деревне. Старая Марта выглядела усталой. Бесстрастные лица братьев Брансен тоже не внушали оптимизма. Несколько молодых людей, охотники и стражники, смотрели ему прямо в глаза, не с враждебностью, а с неуверенностью. Все они задавали одни и те же вопросы.   «А детеныш Григория способен на это?» «Может, Скотту стоит возглавить группу? Он тоже альфа-самец! И очень сильный!» «А что с Ириной? Жена бывшего начальника уже месяц почти не встает с постели. Будет ли у нас вообще целитель этой зимой?» «Переживем ли мы эту зиму? Знает ли детеныш о том, как обстоят дела с урожаем? Хватит ли запасов древесины? Все признаки указывают на суровую и раннюю зиму».   Илье было тридцать лет. Он был на двадцать зим моложе, чем должен был бы быть, прежде чем принять это звание. Григорий был настоящим медведем не только в своем изменившемся облике, но и в том смысле, что его присутствие ощущалось в комнате еще до того, как он в нее входил. Илья ощущал разрыв между тем, кем он был, и тем, чего от него ждали жители деревни. Он посмотрел на себя. Кожаная одежда была новой, плотно облегала широкую грудь, а на плечах была отделана волчьей шерстью, что добавляло ему ненужной ширины в плечах. Его руки свисали вдоль тела, когтистые и широкие, каждый палец толстый и покрыт шрамами. Большую часть утра он провел, обвязывая предплечья темной веревкой, так же, как это делал его отец, — так, чтобы мужчина выглядел решительным, а его мускулы — угрожающими. Как Альфа Илья был огромным. Он это точно знал. Ростом шесть с половиной футов, плотные мышцы и каштановые кудри, с густым слоем волос, покрывавших каждый уголок его тела. Сила, данная ему его альфа-природой и приумноженная годами перетаскивания бревен в юности, охоты на дичь с охотниками, сражений с орками и свирепыми волками вместе со стражей и бега по северному перевалу до полного изнеможения, чтобы быть быстрее любого свирепого волка. Деревенские мальчишки бросали друг другу вызов — слабо дотронуться до его рук, пока он не смотрит, — а потом разбегались, как испуганные птицы. В былые времена он позволял им это, игриво гонялся за ними, притворяясь злым, и ради забавы бросал их в озеро. Он задавался вопросом, сможет ли он и сейчас быть таким же беззаботным. Размеры — это единственное его преимущество. У Григория было все остальное, что действительно имело значение. Григорию не нужна была отделка из волчьей шерсти, чтобы доказать, что он убивал ужасных волков. Ему не нужна была обмотка шнуром или новая кожа, чтобы продемонстрировать свои мускулы и силу. Однажды старик стоял совершенно голый посреди метели, когда его «допрашивали» о его силе как вождя, и заставил взрослых мужчин пересмотреть свои решения одним лишь взглядом, выдерживая все, что могла предложить зима. Илья сегодня утром просто переоделся в вождя и надеялся, что никто не заметит разницы. Он надеялся, что люди перестанут воспринимать его как детеныша Григория.   — Он всегда был таким крупным? — Всегда. Илья был бы таким же сильным, как Григорий, если бы ему просто дали больше времени на рост.   — Ты видел, как он превращался в гризли? Этот монстр возвышается над целыми домами! Наверняка мы в безопасности под его присмотром! — Размер не означает лидерство. Он означает лишь силу. Сила не согреет нас и не накормит.   — Не связан, а ему уже 30. Детенышей нет. Многие удивляются, почему он отверг всех омег из деревни, которых ему предлагал отец. У нас много красивых женщин, готовых рожать детенышей. — Говорят, это из-за его обязанностей перед деревней. Я же говорю, это полная чушь. У Скотта двое детей от Кипа, и он прекрасно руководит Охотниками, будучи их лидером! — Ему нужно поторопиться! Он последний из Розановых! Нам нужны наследники!   Сомнения в толпе не были злонамеренными. В глазах Ильи это почти усугубляло ситуацию. Это были сомнения людей, переживших слишком многое в самой холодной и жестокой части королевства, которые не могли позволить себе питать наивные надежды. Даже на него, любимого сына Григория и Ирины. В этом и заключалась жестокость зимы в Винтерхейвене. — Я их не виню», — подумал Илья. — «Я бы никогда не стал винить кого-то за то, что он боится. — Я знаю, о чём вы думаете. Позвольте мне развеять эти мерзкие мысли, — голос Ильи прозвучал громче и глубже, чем он хотел, гласные звуки его родного винтерхейвенского языка округлялись и раскатывались в холодном воздухе. — Вы думаете — он молод. Вы думаете — его отец был великим, его брат — смелым, а тот, кто остался — тихий. Осторожный. Тот, кто не достоин править. Он посмотрел на них. Он позволил тишине повиснуть в воздухе, пытаясь скривить лицо, чтобы выглядеть устрашающе в отблесках огня. — Хорошо, — несколько человек обернулись, сбитые с толку его словами. — Мой отец правил семьдесят два года железной волей, и я не опозорю его, притворяясь им. Я не он. Я — Илья. Он прижал кулак к груди, к татуировке, видневшейся сквозь вырез кожаной куртки: медведю, набитому чернилами черного и охристого цвета на правой груди под присмотром матери утром первого дня, когда ему исполнилось шестнадцать зим. — Я скажу вам, кто я. Я сын этой деревни. Каждый шрам на этой земле — в моей крови. Каждая пережитая этой деревней зима жива во мне, и я не позволю ей умереть. То, чего мне не хватает от отца, я восполню гордостью и убежденностью, ибо эта деревня, мой народ, — это всё для меня! — его голос невольно повысился. Илья взревел, его слова устремились в небо. — Клянусь вам именем Григория, могилой Андрея, руками моей матери, я сделаю эту деревню такой же сильной, какой она была всегда. Сильнее. ТАКОВА МОЯ ВОЛЯ И ТАКОВА МОЯ КЛЯТВА! Толпа не разразилась аплодисментами или ликованием. Илья и не ждал этого. В Винтерхейвене так было не принято. И всё же он заметил что-то в лицах людей перед ним. Не веру, пока. Но готовность. Готовность подождать и посмотреть. Его слова были убедительными, и его репутация, если не считать отсутствия пары, была безупречной. Старушка Марта ударила тростью по замерзшей земле, воскликнув: «Да будет так!». Несколько детей выглядели чуть менее испуганными. Братья Брансены подняли руки в знак солидарности. Молчаливо, но сильно. Люди не вставали на колени и не кланялись, ибо в Винтерхейвене никто не преклонял колен и не кланялся — такие вещи были уделом Капитолия и его глупцов. И все же Илья знал: его приняли. «Пока что» осталось невысказанным, но он и так всё понял. Скотт встретился с ним взглядом и слегка кивнул. Охотники деревни один за другим подходили и похлопывали Илью по плечу, пожимая ему руку. Это был знак того, что они, самые ценные обитатели деревни, признали Илью своим вождем. Городская стража, стоявшая позади своего лидера Троя, сделала то же самое, похлопывая и пожимая руки, пока все они быстро возвращались на свои посты. — Здесь не на что смотреть, возвращайтесь к работе! — рявкнул Трой, как будто это был обычный рабочий день. Кузнецы, шахтеры, кожевники, ткачи, лесорубы… Каждая группа жителей их деревни, каждая из которых была необходимой составляющей выживания их народа и причиной того, что золото по-прежнему доставлялось им на север, приняла его. Вскоре толпа разошлась. Церемония и передача власти завершились. Илья сошёл с камня, став Альфой-вождём Винтерхейвена. Он сохранял невозмутимое выражение лица, обмениваясь приветствиями с жителями деревни. Пожимал руки. Позволял старикам прикасаться к его татуировке и молиться по старинке. Давал обещания «наконец-то» начать поиски Омеги и завести детенышей, чтобы заставить замолчать общественное осуждение. Илья ответил на три отдельных вопроса о запасах древесины, гарантиях наличия продовольствия и организации заготовки, а также на один вопрос о слухах о наплыве орков в северный перевал, прежде чем снова взглянуть на край толпы, где он заметил незнакомцев. Он заметил их в середине речи Скотта. Две фигуры у прохода между домом Марты и старым сараем, достаточно близко, чтобы их было видно, но достаточно далеко, чтобы не узнавать, рады ли им. Теперь, когда толпа разошлась, а огонь начал гореть медленнее, Илья неторопливо пересек площадь, его меховой плащ развевался за спиной. Первый незнакомец стал для него неожиданностью. Человек. Люди редко покидали уют Капитолия, редко выживали в условиях экстремального холода и враждебной среды. Он был невысокого роста, атлетичного телосложения, стройный и собранный, кожаные доспехи гладко отшлифованы на плечах. Капюшон был натянут, и его взгляд следил за приближением Ильи, осторожный, но не испуганный. За спиной у него был арбалет, а сбоку — меч. Он производил впечатление человека, обученного защищать, а не сражаться, что было совершенно иным делом. Другой был… Запах поразил его прежде, чем сознание успело его определить. Безусловно, зверочеловек. Лиса. Запах чистый, острый, с оттенком чего-то прохладного, как нижняя сторона сосновой ветки после снегопада. Омега. Без сомнений. Илья чувствовал запах омег и раньше. В деревне их было двадцать, их запахи он давно запомнил и занес в категорию фонового шума, все, кроме четырёх, уже нашли себе пару. «Неинтересно», — подсказывал ему инстинкт. Этот же запах был не просто фоновым шумом. Это было совершенно новое ощущение, и оно пронзило его, как первый глубокий вдох весеннего воздуха после долгой и беспощадной зимы в изоляции. Сам мужчина был худощавым и стоял очень прямо. Белый пушистый лисий хвост, неподвижный, не поднятый и не закрученный, просто висящий, удерживаемый с нарочитой сдержанностью. Веснушки на носу над спокойным выражением лица. Острые глаза, которые наблюдали за Ильей с того момента, как он начал пересекать площадь, и не собирались притворяться, что это не так. Илья собрался с мыслями. Практичная часть его осознавала, что он только что поклялся перед всей деревней быть сильным и способным вождем. Но была еще и другая, инстинктивная часть него, до боли простая, заставляющяя его хотеть поступать неподобающим для вождя образом. Илья подавил это. Решительно. Подавил это так же, как большинство тревожащих его мыслей. Первым заговорил человек. — Мы не хотели прерывать церемонию, Вождь Розанов. Мы подошли как раз в начале. Примите наши соболезнования и искренние пожелания успехов, — его голос был размеренным, с акцентом, характерным для Капитолия, слова были тщательно подобраны. Красивые слова, которые обычно мало что значили. — Хейден Пайк. Бывший рыцарь королевства, ныне личный помощник и телохранитель. Мы пришли с миром и просим аудиенции у вас. Он не уточнил, кого именно охраняет, но легкий наклон головы сделал это очевидным. Человек с лисьим хвостом сначала ничего не сказал. Он долго, по меньшей мере минуту, изучал Илью, прежде чем наконец нарушить тишину. — Шейн Холландер, учёный, — пауза. — Травник. — Из Капитолия, — сказал Илья. — Отовсюду, где есть травы, достойные изучения. Исправление не было грубым. Просто точным. Запах соснового инея Шейна разносился по воздуху, и Илья сохранял невозмутимый вид и неподвижно держал руки, прижимая когти к ладоням, чтобы их не было видно. — Вы проделали долгий путь. Не меньше месяца пешком, — сказал Илья, осматривая их одежду, ботинки и рюкзаки. Невозможно, чтобы они добрались сюда иначе, чем на своих двоих. «Впечатляет», — подумал Илья. Обычно, чтобы добраться до них, нужен проводник, хорошо знакомый с Винтерхейвеном, или решимость, которой не встретишь в Капитолии. — Да, это так, — пробормотал Шейн без особого выражения, будто это была обычная прогулка по городу. Илья был заинтригован. Немногие омеги, даже зверолюди, могли бы справиться с таким трудным путешествием. — Тогда заходите. Через несколько часов вам станет холодно. Ваш человек? Удивлен, что он вообще стоит на ногах, — Илья развернулся и пошел в сторону большого дома, не задерживаясь, потому что, если бы он еще постоял на открытом воздухе, вдыхая запах Омеги, то тщательно выверенное самообладание, которое он выработал для своей новой жизни в качестве Вождя, рухнуло бы в одно мгновение.

***

Большой Дом, куда привел их Альфа, был самым большим сооружением в Винтерхейвене. Стены, настолько толстые, что ветер снаружи был незначительной помехой, построенные из настолько старой древесины, что она потемнела и окаменела. Это было главное здание деревни. Между стропилами висели шкуры. В центре зала возвышался длинный стол, изношенный годами службы, по бокам которого стояли массивные скамьи, отполированные до гладкости временем. Камин в дальнем конце зала горел так долго, что камни вокруг него приобрели цвет старой ржавчины. Шейн успел всё это заметить, пока Илья открывал двери. Один длинный зал. Один вход. Оборонительная архитектура, не церемониальная. Каждый предмет мебели был выбран с учетом прочности. Никаких декоративных изысков, кроме шкур, и те были функциональны: теплоизоляция, знаки статуса, охотничий трофеи — все одновременно. Единственной уступкой эстетике был резной медведь над очагом, грубо выточенный и лишенный изящества, но, несомненно, сделанный намеренно. Та же метка, которую Илья показал в виде татуировки на своей коже. Практичные люди. Хорошо. С практичными людьми он может сработаться. По крайней мере, они будут лучше, чем эти помешанные фанатики, поклоняющиеся солнцу. Как будто солнце сможет сделать что-то, кроме как согреть землю. Двое мужчин вошли без приглашения, вероятно, это были ближайшие соратники Ильи, о которых Шейн узнал по шепоткам во время церемонии. Скотт Хантер, от которого сквозь пропитанную кожаную одежду пахло старой кровью и запахом горящей коры. У него было бесстрастное выражение лица человека, постоянно думающего о риске и вознаграждении. Человек, склонный к чрезмерному обдумыванию. Крупный, мускулистый и коренастый, явно Альфа-самец, работающий с рассвета до заката. И все же, мыслитель. Интересно. Трой Барретт шел позади, более высокий, с жесткой неподвижностью капитана стражи, который, вероятно, давно понял, что молчание и умение слушать — ценное качество. Он смотрел на Шейна так же, как и все остальные Альфы. Взглядом, который говорил: «Почему ты до сих пор не беременный третьим ребенком?» и «почему тебя так волнуют эти глупые растения?». Шейн закатил глаза. Бесполезно пытаться с ним разговаривать. Настоящий традиционалист до мозга костей. Альфы у двери. Ближе всего к выходам. Древнейший инстинкт. Они были готовы и ждали, чтобы выполнить приказы своего Вождя, какими бы они ни были. Вдоль стен двигалась горстка бета-самцов, среди которых, как ни странно, было немало зверолюдей, раздувая огонь, подкладывая поленья и ставя чашки на стол, не дожидаясь просьбы. Они работали так, словно были невидимы для Альф в комнате, — навык, приобретенный благодаря своей полезности и ничем не примечательной обыденности. Печальная реальность жизни, присущая Бетам. Большинство рассматривало их лишь как «рабочую силу», поскольку у них не было ни лидерских качеств и физической силы Альф, ни обостренных чувств и «сексуальности» Омег. Один из них на мгновение встретился взглядом с Шейном и тут же отвел взгляд. Жаль. Бета-самцы могут быть гораздо большим, чем тем, во что их превращают правящие ими Альфы. Хейден уже успел оценить всех трех Альф. Шейн почувствовал, как тот остановился на два шага позади и чуть левее, — это было его положение, когда он был начеку, но не встревожен. Шейн задумался, считают ли Альфы Хейдена угрозой или нет. Вероятно, нет. Он надеялся, что Хейдену не придётся доказывать свою силу или хвастаться своим посеребрённым клинком или посеребрёнными болтами. Последний зверочеловек-Альфа, пытавшийся «захватить» Шейна на дороге, теперь лежит в могиле за то, что недооценил «человека». В комнате был виден только один Омега. Мужчина с белыми кроличьими ушами нес поднос с вяленым мясом и хлебом. Он подошел к столу, молча поставил его и удалился в дальний конец коридора, где на низких полках стояла посуда и перевернутые пучки трав. Омега не боялся. Его запах был спокойным, просто осторожным и усталым, словно он хотел произвести на кого-то впечатление. Вероятно, на нового Вождя. Итак. Альфы у порога. Беты прислуживают. Единственный видимый Омега компетентно управляет бытовыми делами. Архаично, но ожидаемо. Не то чтобы в Капитолий или где-то еще было сильно лучше. Вполне функционально для изолированного северного поселения, основным механизмом выживания которого была коллективная физическая сила и единый фронт. Шейн не счёл это ни удивительным, ни оскорбительным. Хотя, справедливости ради, у Винтерхейвена было одно преимущество, которого никогда не было в Капитолии: лидер-Альфа, который согласился на аудиенцию с Омегой без пары. Илья сидел во главе стола. Стул не выглядел как созданный для церемоний: ни высокой спинки, ни резьбы, но он заполнял его весом и габаритами так, что казалось, будто он всегда принадлежал ему. Он снял плащ с меховой отделкой, и без него ширина его плеч стала еще более заметной. Татуировка на правой груди была видна сквозь расстегнутый воротник кожаной куртки. Медведь, изображенный широкими, непритязательными линиями. Он жестом указал на скамью рядом с Шейном. Шейн сел. Хейден остался стоять. Скотт и Трой устроились на боковой скамейке, не ели, не разговаривали, просто присутствовали, как и подобает высокопоставленным мужчинам в любой иерархической группе. — Ты — травник, — сказал Илья. Это был не вопрос. — Да, — Шейн поставил свой рюкзак на скамейку рядом с собой. — Я пришел, чтобы узнать о травах вашей земли. Винтерхейвен расположен на богатой минералами почве, образовавшейся в результате отступления ледников в горах, расположенных севернее. Сочетание длительных периодов замерзания и короткого оттаивания создает условия для сохранения лекарственных соединений, недоступных южнее, и обеспечивает широкий спектр полезных свойств при скрещивании с другими алхимическими реагентами. Три вида, представляющие интерес, известны как бореальный ясеневик, морозный чертополох и то, что, как я предполагаю, называется черным дымчатым мхом, хотя название, вероятно, региональное, а не ботаническое. Я предполагаю, ваша семья использовала его как в ритуалах, так и в медицине, как вы делали с костром. Наступила короткая пауза. Никто не понял ни слова из того, что только что сказал Шейн, это было совершенно очевидно. Даже Хейден, получивший традиционное рыцарское образование, посмотрел на Шейна так, словно у того было три головы. — Я знаю эти растения. Моя мама раньше рассказывала про ясеневик, чертополох и этот мох. Ты знаешь об этом из книг? Или как ты узнал об этом? Откровенно говоря, это факты, которые должны быть известны только целителям нашей деревни. Эти травы бесценны для нашего народа, и эта информация строго охраняется. Мы не делимся ею, потому что она наша, — с любопытством сказал Илья. Скотт и Трой потянулись к своему оружию. У Скотта был лук, а у Троя — огромный клинок за спиной. Хейден уже держал руку на рукояти своего клинка. Шейн закатил глаза. — Из книг? Нет. Книги о травах и медицине в Капитолии — полная чушь. В основном это были слухи. Я путешествую по этой стране с шестнадцати, а это уже больше двенадцати лет. Слухи об этих растениях я услышал от странствующих торговцев и от человека, которого в этой деревне лечили редкой мазью. Основываясь на этих описаниях, я последние три года сверял данные о погоде и пытался составить возможные почвенные карты. Затем мне пришло в голову, какие растения, по-видимому, лучше всего подходят для выживания, и я использовал общие описания, которые мне рассказали путешественники. Я рад, что мои многолетние предположения оказались верны. Я не был полностью уверен насчет чертополоха, но я упрям, когда у меня в голове появляется идея. Илья побледнел. — Ты… Ты не знал, что они существуют. Ты просто… думал? Шейн кивнул. — Пока ты их не подтвердил, да. Это была всего лишь теория. На лице Ильи появилось сложное выражение. Он потер лоб и махнул Трою и Скотту. Они убрали оружие. Как и Хейден. — Зачем ты сюда пришел? Чтобы собрать эти травы? Попытаться заключить сделку? — спросил Илья. Шейн встретил его взгляд и рассмеялся. — Торговля? Нет. Золото и монеты — величайшие враги исследований и медицины. Настоящая напасть, если можно так выразиться, — он вздохнул и вытащил толстый дорожный альбом, над которым работал. — Я хотел бы их изучить. Я намерен провести здесь год. Как я уже говорил, я травник и врач. Это моя работа, и так было с шестнадцати лет. Травы и медицина — дело всей моей жизни, и это единственное, что имеет для меня хоть какое-то значение. Мне не нужно золото, только знания, которые есть на этой земле. Илья слушал внимательно, но пока не давал окончательного согласия. За последние четыре года Шейн общался с достаточным количеством вождей и правителей, чтобы распознать характерную черту человека, просчитывающего в уме все затраты. — Ты — это ещё два рта, — сказал Илья. — Ещё два человека, которых нужно приютить, накормить и защитить в течение долгой зимы. Твоего человека особенно… — Хейден способен постоять за себя сам, — сказал Шейн без эмоций. — Он делал это в четырех предыдущих поселениях. — Дело не в способностях. Дело в ресурсах и в том, считаю ли я, что вы того стоите. — Тогда примите во внимание это, — Шейн полез в рюкзак и вытащил плоскую кедровую коробку. Он поставил её на стол и без лишних церемоний подвинул. — Сорок два комбинированных препарата. Обезболивающие, жаропонижающие, средства для заживления ран, три варианта лечения респираторных заболеваний в холодную погоду и общеукрепляющее средство от усталости. Все с правильной маркировкой. Все с правильной дозировкой как для взрослых, так и для детей, Альф, Бет и Омег. Хватит на весь сезон. Он снова потянулся рукой и положил рядом с ним сшитый дневник. — Это инструкции. Достаточно подробные, чтобы любой человек с базовыми навыками чтения и умеренным терпением мог их повторить. Когда я уеду, Винтерхейвен сохранит эти знания. Большинство ингредиентов можно заменить местными для достижения еще большего эффекта. Скотт взглянул на коробку. Трой не двигался. Омега в углу побледнел. Значит, я был прав. На лице Шейна появилась ухмылка. Он знал, что они в его руках. Илья не посмотрел ни на одного из своих подчиненных. Он посмотрел на Шейна. — Ты отдашь нам это просто так? — Не просто так. В качестве аванса за жилье, еду и защиту, — Шейн сложил руки на столе. — Я также заметил, что по меньшей мере шесть человек на площади сегодня утром кашляли. Двое ваших стражников чихали на своем посту. Один мужчина ходил с окровавленной раной, перевязанной неправильно. Это говорит о том, что у вас сейчас нет действующего целителя. Полагаю, это предложение довольно выгодное, не так ли? Илья молчал чуть дольше, чем следовало. Трещина в его, казалось бы, нерушимой маске. — Моя мать — деревенская целительница, — сказал Илья. — Она… нездорова. С тех пор, как отец и брат умерли. На ее плечи легло тяжелое бремя. Ей не удалось спасти жизнь ни мужу, ни младшему сыну после борьбы за лидерство. Шейн тут же поднял бровь. — Будьте осторожны. Горе подавляет способность организма к самовосстановлению. За ней нужно будет наблюдать. В такой обстановке горе может легко привести к смерти. Я видел это уже много раз. — Да. В голосе Ильи прозвучала тяжесть, короткая и настоящая, прежде чем он успел её скрыть. Ему плохо удавалось скрывать свои чувства. Его лицо выражало всё: горе, гордость, едва уловимое облегчение, которое он не совсем хотел показывать, когда Шейн упомянул о лечении. Шейн видел политиков умнее, честных — почти никогда. Слишком эмоциональный для эффективного лидерства. Принятие решений зависит скорее от инстинкта, чем от информации. Страстный, безусловно. Даже убедительный, но страсть — это не система. Тем не менее, этим утром мужчина говорил с жителями своей деревни без притворства. Шейн стоял на границе и слушал, и какую бы критику он ни выдвигал в адрес методов Ильи, он не мог упрекнуть его в неискренности. Деревня это почувствовала. Он тоже, хотя и объяснил это акустикой площади и удивлением от того, что хоть раз лидер оказался честным. Илья поднялся. Он обошел стол, чтобы взять кедровую шкатулку, и покрутил ее в своих огромных руках. Он проверил ее содержимое, понюхал и кивнул, словно понимая, что внутри. Изменение в воздухе произошли мгновенно. Вокруг Шейна разлился запах. Не резкий и агрессивный запах Альфы, утверждающегося в своем величии и лидерстве. Что-то более теплое и сложное. Древесная смола и особая холодная железная нотка тела, пробывшего на улице слишком долго. А под этим — что-то, что сложнее назвать, запах, который исходит от дерева, когда кору только надрезали, а под ней еще живая древесина. Запах проник в легкие Шейна прежде, чем он успел его остановить. Его хвост, который он держал неподвижно из чувства дисциплины, непроизвольно обвил его талию. Он подавил это ощущение. Сильно. И прикусил язык. Запах — это всего лишь вопрос совместимости. Это всего лишь омега, чувствующая совместимость с сильным, мужественным, красивым альфой. Любой омега без пары почувствовал бы то же самое. Он мог бы сделать красивых детей. Если бы кто-то интересовался подобным. Это ничего не значило. Это не должно было ничего значить. Илья поставил коробку обратно на стол и пристально посмотрел на него. — Ты останешься, — сказал он. — При одном дополнительном условии. Вы и ваш человек должны быть полезны. Травы, знания — всё это хорошо, но Винтерхейвену нужен целитель сейчас, этой зимой, а не обещание инструкций на бумаге после того, как вы уйдёте с нашими драгоценными знаниями. Пока моя мать больна, вы будете выполнять обязанности целителя. Вы будете лечить то, что нуждается в лечении. Вы не будете отказываться от работы только потому, что она выходит за рамки ваших исследований. Вы не будете игнорировать чрезвычайные ситуации ради своих исследований. Винтерхейвен и его жители — на первом месте. Ваши исследования — на втором. Я не приму ничего меньшего ради знаний о нашей земле. Если вы когда-либо потерпите неудачу в этом, я изгоню вас без малейшего колебания, даже в зимние холода. Согласен? Шейн обдумывал это примерно две секунды. — Согласен. Шейн встал — он едва доходил Илье до груди — и протянул руку через стол. Илья посмотрел на нее мгновение, а затем пожал. Его ладонь полностью охватила руку Шейна. Когти холодно прижались к костяшкам пальцев Шейна. — Хорошо, — Илья отпустил его и выпрямился. Он повернулся к Омеге с заячьими ушами в дальнем конце зала. — Кип. Хижина травника рядом с моими покоями. Открой ее и проветри. Принеси дрова. Пусть вещи моей матери отнесут в ее личные покои. Короткие рога Троя, едва различимые под темными волосами, слегка приподнялись. Это был единственный признак эмоций, который мужчина позволил себе выдать. — Вождь, — в его голосе звучала особая монотонность человека, выбирающего слова из очень короткого списка. — Хижина травника примыкает к вашим покоям. — Я знаю, где находятся мои покои, Трой. — Незнакомцы. Так близко? Думаешь, это разумно? Выражение лица Ильи не изменилось. — Один из незнакомцев — человек, который думает, что серебряный меч даст ему преимущество перед человеком втрое больше его, а когда я превращусь, то и впятеро; а другой — крошечный омега с хвостом и телом, как у того, кто день и ночь размышляет над книгами. Думаю, я переживу такое соседство. Хейден выругался себе под нос. Взгляд Шейна переместился на его рюкзак, лежавший у ножки скамейки. Внутри него, тщательно завернутые в обработанную ткань и крепко заткнутые пробками лежали концентрат масла паслена, порошок гриба «вдовья шляпка», настойка белены черной, достаточно сильнодействующая, чтобы остановить сердце взрослого мужчины менее чем за четыре минуты, и семь других препаратов, за которые аптекарская комиссия Капитолия лишила бы его лицензии, если бы узнала об этом (хотя Шейна это не волновало, они просто были необходимы для продолжения его исследований и обучения). Каждая настойка могла лишить жизни людей, животных и зверолюдей. Во многом именно это способствовало их выживанию во время путешествий. Шейн ничего не сказал. В целом, лучше позволить людям думать, что ты слаб, чем раскрывать свою силу. Все они будут его недооценивать, что даст ему значительное преимущество в будущем. — Хижина будет готова до наступления ночи, — сказал Кип с другого конца зала, направляясь к двери, решительно приподняв уши. Шейн встал, собрал свои вещи и приготовился к самой долгой зиме в своей жизни.