Зимнее убежище // Winter's Haven

Итоговый отчет об урожае за сезон лежал перед Ильей на столе в Большом зале, словно признание, которое никто не хотел произносить. Он прочитал его три раза. Цифры не улучшались, сколько раз он бы на них не смотрел. Илья умел считать, несмотря на отсутствие формального образования, а отчеты этих крестьян (таких же образованных, как и он) не были сложны. Пожалуйста, пусть это будет жестокая шутка. Запасы корнеплодов составляли шестьдесят процентов от прошлогоднего урожая. Причиной была названа ошибка в севообороте. Зерна в хранилище хватило бы, возможно, на два месяца полноценного питания, на три, если Кип будет экономно распределять провизию. Можно было бы запасти еще яблок, но их сложно было сохранить надолго. Их приходилось сушить, как вяленое мясо, и при этом они теряли большую часть своей пищевой ценности. В итоге? Плохо. Не катастрофично, не смертельно, но достаточно плохо, чтобы суровая зима истощила их силы. Желудки будут пусты, детеныши будут голодать, а силы иссякнут к концу сезона, если ничего не предпринять. Каждый из стоявших перед ним фермеров — всего десять человек, представляющих около шестидесяти фермеров гильдии — опустил голову, и Илья мог почувствовать тяжесть их разочарования в себе и своей неудаче. Он также чувствовал страх, пронизывающий их тела. За такие результаты при Григории их в лучшем случае избили бы плетью, а в худшем — кормили бы только кашей всю зиму. Таков был метод Григория. Неудачи жителей деревни наказывались в соответствии с преступлением. Не смогли обеспечить деревню едой? Голодайте. Один из его жестоких методов, который гарантировал, что неудачи не будет повторяться часто. Исходя из этих данных и используя методы Григория? Эти фермеры, их семьи и их дети должны голодать и получать кашу раз в два дня. — Альфа Илья, мы приносим свои извинения. Мы берем на себя полную ответственность за неудачу. Мы примем любое наказание, которое вы сочтете нужным. Мы просим лишь об одном: пощадите наши семьи и позвольте им нормально питаться. Они не виноваты. Виноваты мы и только мы! Мы молим о вашей милости! — пробормотал один из них, пожилой мужчина лет шестидесяти. Остальные девять членов гильдии фермеров согласно кивнули. Илья отложил доклад и посмотрел через открытую дверь большого зала на деревню. Осень вступила в свои права по-настоящему за одну ночь. Березы на окраине поселения лишились золотой листвы и теперь стояли голыми. Земля между хижинами промерзла от первого серьезного мороза, еще не ледяного, но достаточно близкого, чтобы оставлять следы. Небо над головой несло тяжелую, серую тяжесть приближающегося сезона. Зима наступит рано. Илья знал эти признаки с юных лет. Теперь в этом не было никаких сомнений. — Я определю подходящее наказание позже. Частично в этом виноваты не вы. Сезоны сменились быстрее, чем мы ожидали. А пока продолжайте свою работу. Делайте все возможное, чтобы улучшить ситуацию и увеличить запасы. Посмотрите, сможете ли вы обнаружить что-нибудь новое. Если вам удастся улучшить эти показатели, ваше наказание будет смягчено, — наконец сказал Илья, вздыхая и возвращая отчет фермерам. Никто из фермеров не выглядел «довольным» его ответом. На самом деле, большинство из них выглядели безнадежно, отчаянно пытаясь найти способ улучшить показатели. Илья лишь надеялся, что они смогут что-то сделать. Он снял плащ со стула и пошёл искать Скотта. Илья, как и ожидалось, застал его в коптильне, стоящим с двумя охотниками над выпотрошенным лосем, подвешенным к стропилам. Скотт инструктировал младшего, как надрезать мясо для рассола, а мальчик неуклюже определял глубину куска, пока Скотт наблюдал. Именно это Илья всегда ценил в главном охотнике. Скотт поправлял людей спокойно, давая им возможность обрести уверенность. Григорий же поправлял, крича до тех пор, пока не начинало звенеть в ушах, а страх подкашивал ноги. — На минуту, сейчас, — сказал Илья. Скотт передал свой нож охотнику и, не спрашивая «зачем», последовал за Ильей на улицу. Они остановились у восточной части коптильни, подальше от главной тропы. Ветер дул с севера под косым углом и приносил с собой пронизывающий холод. — Отчет об урожае, — сказал Илья. — Я его видел. — Поделись своим мнением. Скотт скрестил руки. — Думаю, мы не сможем прокормить деревню сушеными фруктами. У нас закончится продовольствие в середине зимы. Кип считает, что будет еще хуже. Наша деревня так разрослась, много детенышей, которым нужна еда, чтобы расти. — Я тоже так думаю, — Илья посмотрел линию деревьев. — Нам нужна большая охота, пока снег не выпал окончательно. Нужно собрать и заготовить всё, что сможем. Вяленое мясо никому не нравится, но это всё, что у нас есть. — Я могу собрать четыре отряда за три дня. — Пять. Собери пять. Идите на север, к местам обитания лосей, и на восток вдоль хребта, где кабаны прячутся перед заморозками. Возьми большие сани. Челюсть Скотта слегка сдвинулась, как это бывало, когда он проводил в уме расчеты. — Пять — это максимум. Мы сделаем все, что в наших силах. — …и зимняя охота, — продолжил Илья. — Мы не можем останавливаться, когда выпадет снег. Не в этом году. Группы будут меньше, но регулярные. Мы продолжим охотиться до оттепели. — Это опасно в разгар зимы. Два сезона назад мы потеряли двух человек, когда вышли в белую мглу. — Знаю, — Илья выдержал его взгляд. — Мы будем меняться. Ни одна группа не отправится на охоту дважды, пока все не побывают там хотя бы раз. Никто не будет охотиться в одиночку. Это была ошибка моего отца, он использовал одних и тех же людей снова и снова, пока они не выбились из сил и не стали безрассудными. В молодости я охотился с тобой, поэтому понимаю то, чего он не понимал. Нам также нужна более прочная зимняя одежда. Теплее и лучшего качества, чтобы предотвратить обморожение. Ткачи уже работают на полную мощность, изготавливая одеяла на этот год, поэтому я хочу начать торговлю до закрытия перевалов. Передай весть сестрам Холт в Кроссроудс. Они поставляют хорошую шерсть по разумным ценам, а в гильдии кожевников в Мерине есть обработанные шкуры, которые мы можем купить, вместо того чтобы ждать, пока обработаем свои собственные. Скотт посмотрел на него, подняв бровь. — Для этого нужны деньги из казны. — Да. Возьми столько, сколько нужно. Ты знаешь, что справедливо. Наступила долгая, глубокая тишина. — Твой отец никогда не открывал казну для торговли, — сказал Скотт, не обвиняя, просто констатируя факт. Илья почувствовал знакомую тяжесть, тень сравнения, осевшую на его плечах. Он на мгновение задумался, прежде чем заговорить. — В прошлом году у моего отца было тридцать охотников, а не двадцать. У него не было такого количества детенышей, как у нас, и растущих семей, которых нужно кормить, — он говорил ровным тоном. — И у него были запасы шкур за тридцать пять лет, и каждый год он собирал полный урожай. У нас нет ни того, ни другого. У нас скудный урожай, и зима, которая наступает раньше, чем ожидалось. Мы потратим деньги сейчас или будем экономить ресурсы в темноте, когда будет уже слишком поздно что-либо делать. Казна существует именно для таких ситуаций, и мы пополним ее весной, когда шахтеры вернутся за рудой. Я не буду слишком гордым, чтобы воспользоваться казной, если это будет означать, что мой народ будет процветать. Григорий думал, что наши охотники могут выдержать холод. Я знаю, что они не должны. Скотт молчал так долго, что Илья почувствовал, как незваные сомнения закрались к нему в голову. Слишком поспешно. Слишком дорого. А это вообще необходимо, или это кажется необходимым только потому, что цифры утром напугали? Затем он вспомнил о количестве зерна, о шестидесятипроцентном урожае корнеплодов, о лицах детенышей в деревне, цепляющихся за фартуки своих матерей. Нет. Это было необходимо. Это было правильное решение. — Я передам заказы сегодня, — сказал Скотт. — Отправьте курьеров в Кроссроудс до конца недели. — Хорошо, — выдохнул Илья. — Спасибо, Скотт. Скотт без раздумий вернулся в коптильню. Илья еще немного постоял на холоде, глядя на север, на линию деревьев, а затем пошел обратно в деревню. После этого он решил заглянуть к новому травнику. Только из практических соображений, естественно. В конце концов, на восточном склоне крыши одна из балок проседала. Новым обитателям нужно было устранить эту проблему до сильного снегопада. Это было разумным и уместным делом, чтобы вождь лично проверил это и убедился, что работа выполнена. Именно это Илья и говорил себе, хоть и знал, что это ложь. Он осознавал, что до полудня четыре раза думал о Шейне Холландере, и ни одна из этих мыслей не касалась крыши. Они были о веснушках Омеги, о тихом шелесте его мягкого бледно-белого хвоста. О его покачивающихся бедрах. Илья зарычал, его дыхание вырвалось в воздух, словно клубы горячего дыма. Дверь хижины стояла открытой, несмотря на холод, явно пытаясь проветрить затхлый воздух, накопившийся за месяцы. Илья услышал знакомый ровный и безэмоциональный голос, прежде чем переступил порог. — Не шевелись. Я имею ввиду совсем не шевелись, а не почти не шевелись. Илья шагнул в дверной проем. Интерьер хижины целителя преобразился. Кип проветрил её накануне вечером, но то, что Илья помнил как тусклое пространство, заставленное мамиными травами и глиняными горшками для хранения, превратилось в нечто, больше похожее на целительскую палату, как в Кроссроудс. Пучки трав были рассортированы и развешены по видам. Длинный стол для подготовки был очищен от всего, кроме инструментов и текущей работы. Ряд небольших, подписанных флаконов с лекарствами выстроился на подоконнике в систему, которая, вероятно, была понятна тому, кто в ней разбирался. В углу стояла кровать с чистыми простынями, явно предназначенная для пациентов. Но больше всего впечатляли ряды флаконов с лекарствами, которые сияли на солнце, как радуга, — Илья признал их чем-то, намного превосходящим способности его матери. Ирина.   Илья прикусил губу. Он ненавидел то, что пришлось заменить ее. Это казалось… жестоким. Один из деревенских стражников, коренастый бета по имени Фен, сидел на низком табурете рядом со столом, вытянув левое предплечье, с выражением лица человека, прикладывающего немалые усилия, чтобы не показать, что ему больно или он в ужасе от необходимости лечения. На предплечье была глубокая рана длиной в три дюйма, достаточно глубокая, чтобы кровь просочилась сквозь повязку, лежавшую на полу. Шейн стоял над этим беспорядком. Он работал тщательно, без спешки и суеты. Его движения были впечатляющими, не обдуманными или медленными от осторожности, а автоматическими от повторения, как у опытного охотника, целящегося и стреляющего из лука. Омега очистил рану, оценил ее и, не глядя на полку, взял нужный препарат. — Как долго это было забинтовано? — спросил Шейн. — С самого утра, с рассвета, — сказал Фен. — Порезался о петлю ворот перед деревней. — Примерно шесть часов, — Шейн плоским деревянным инструментом нанёс на рану пасту тонким слоем. — Первоначальное кровотечение, вероятно, было сильнее, чем предполагала повязка. Тебе следовало прийти сразу. — Не хотел никого беспокоить. — Теперь ты меня беспокоишь гораздо более серьёзной раной, что еще хуже, потому что теперь мне нужно использовать вдвое больше лекарства для предотвращения инфекции. Из-за своей глупости ты только что истощил запасы всей деревни, — он сказал без жестокости, просто информируя. — Сиди смирно, — выпалил он, не оставляя места для возражений. Фен сидел неподвижно. Шейн зашил рану, делая стежки, словно опытный ткач, без малейшего признака отвращения. Пять стежков, равномерно расположенные, тугие и аккуратные. Он перевязал рану свежим льняным полотном и закрепил конец узлом, который Илья видел только у Ирины. — Не мочи повязку в течение трех дней. Ты можешь работать, но только делай что-то легкое. Вернитесь на четвертый день. Если до этого дня рука опухнет или начнет выделяться гной, приходи сразу же, иначе можно лишиться руки, — он отступил назад и уже собирался помыть руки. — Не перевязывай сам. У тебя плохо получается. Пусть это сделает твой напарник или кто-нибудь с мозгами. — Да, травник. — Шейн. Фен моргнул. — Сэр? — Зови меня Шейн. «Травник» — это два слога, и я подозреваю, что ты ещё сюда вернешься. Ты уже потратил моё время, так что давай постараемся сократить это время, где возможно, — он вытер руки. — Иди, Фен. Стражник встал, один раз размял перевязанное предплечье и слегка удивился, что боль оказалась не такой сильной, как он ожидал. Он тихо поблагодарил его и, кивнув в сторону двери, прошел мимо Ильи, не обращая внимания на присутствие своего вождя. Илья остался стоять на месте. Он наблюдал, как Шейн подошёл к столу и начал чистить свои инструменты, и не сразу понял, что смотрел на него уже… довольно долго. Шейн ничем особенным не выделялся, насколько Илья мог судить. Он был скорее худощавым, чем мускулистым. Волосы у него были коротко подстрижены, явно для удобства ухода. Его лисий хвост замер и спрятался в тот момент, когда Фен ушел. Илья не смог бы назвать ни одной причины, почему он стоит в дверном проеме и так пялится. За исключением того, как Шейн, не глядя, взял нужный препарат, демонстрируя уверенность в своей работе. Он без колебаний накладывал швы, воспринимая плоть и кровь как нечто, являющееся частью его страсти. Он без раздумий велел Фену называть его по имени, тихо устранив барьер, о котором Омега и помыслить не мог. …и этот запах, снова ощущаемый в комнате, полной сушеных трав и лечебной пасты. Он невольно подумал о том, каково было бы узнать источник этого запаха более непосредственно. Как близко нужно было бы стоять? Усилился бы он или смягчился вблизи? Каким он будет на вкус? Какими на вкус будут губы? Или эта милая розовая сморщенная дыр... Илья осознал ход своих мыслей только после того, как он уже сформировался. Он прервал эти размышления с силой, с которой кузнец ударяет молотком по наковальне. Я — вождь Винтерхейвена. У меня не хватает урожая, нужно организовать пять охотничьих отрядов и подписать казначейский приказ до конца недели. У меня нет времени стоять в дверях, давая своему узлу повод вести себя неподобающе. — Ты уже некоторое время стоишь здесь. Моя работа вам настолько не понравилась? Шейн не поднимал глаз от инструмента, который промывал. В его голосе не было никакой особой интонации. — Я пришел проверить балки крыши, — сказал Илья. — Балка находится над тобой и слева. Ты смотрел на стол. Пауза. Илья посмотрел на балку. Ага. Всё то же самое, что и летом. — Нужно починить ее до сильного снегопада, — сказал он. — Конечно. Шейн отложил очищенный инструмент и наконец посмотрел на Илью. В его острых, узких глазах не было ничего враждебного. Его слова были просто... Резкими. Холодными. Прямолинейными. Илья выпрямился. Он понимал, что немного великоват для дверного проема и что его попытки сохранить достоинство в этот конкретный момент приносили желаемого результата. — Я также хотел убедиться, что ты освоился, — сказал он. В основном, честно. Выражение лица Шейна не изменилось. — Я обустроился. — Я это вижу, — Илья посмотрел на переставленные полки, подписанные горшки и бутылки, на расположение инструментов, чтобы найти себе другое место для размышлений. — Ты всё изменил. — Система твоей матери работала для твоей матери. Я не она. Извини. — Да, — согласился Илья. — Ты не моя мать. Я… я одобряю, что ты чувствуешь себя комфортно. Шейн на мгновение задержал взгляд, затем вернулся к своим инструментам, видимо, удовлетворившись объяснением. Илья заставил себя отойти от дверного косяка и ушел, прежде чем затишье успело перерасти во что-то большее.

***

Второй пациент прибыл еще до того, как Фен и Альфа Розанов скрылись из вида. Это была женщина лет сорока пяти, Бета, по запаху и узорчатым полоскам волос, похожая на барсука-зверочеловека, с постоянным кашлем, который она три недели лечила чаем из кипяченых сосновых иголок. Она села на стул и описала свои симптомы, словно уже смирившись с кашлем как с постоянной особенностью своей жизни. — Целительница Ирина сказала, что иногда бывают вещи, которые мы просто не можем контролировать и должны терпеть. У меня такое уже случалось, но не в такой степени. Шейн прислушался. Он отметил сухость звука, отсутствие лихорадки, когда он прижал тыльную сторону ладони к ее горлу, и слабый свист в конце каждого выдоха. — Это не инфекция и не болезнь, — сказал он. — Воздух в вашей хижине слишком сухой. Чем ты отапливаешь дом? Женщина подняла бровь. — В основном зелёной березой. Мой муж не успевает рубить дрова во время сбора урожая. — Зеленая береза дает больше дыма. Именно он раздражает дыхательные пути. Даже через дымоход в камине дыма будет слишком много, чтобы выходить наружу, и часть его проникает в дом незаметно для тебя, — он повернулся к полке, отмерил сушеные листья коровяка, смешал их с небольшим количеством корня девясила и завернул смесь в тканевый мешочек. — Заварите это кипяченной водой, не кипящей, а кипяченной, затем дай остыть две минуты. Вдыхай образующийся пар, а потом пей. Делай это два раза в день. И используй более сухие дрова. — ...а если я не смогу? — Тогда оставляйте окно приоткрытым на ночь и мерзни, или смиритесь с тем, что через месяц ты снова придешь, не в силах дышать, — он протянул ей мешочек. — Но этого не случится. Найди более сухую древесину. Или иди и прикажи кому-нибудь принести ее тебе. Скажите, что этого требует травник. Она ушла. Он только начал обновлять свои медицинские записи, которые вел стенографическим методом, разработанным им в медицинском зале Капитолия, когда третий пациент постучал в открытую дверь. Ещё?! — сердито подумал Шейн. Он ещё даже не успел отправиться на поиски трав. Подросток. Растяжение запястья, полученное во время спарринга, плохо перевязанное человеком, который явно не знал, как правильно перевязывать запястья, используя ткань, которая никак не подходила для медицинской повязки. Шейн размотал эту катастрофу. — Кто это сделал? — Мой партнер по тренировкам. — Скажи ему, чтобы он пришел ко мне, и я покажу ему, как это делать правильно, чтобы это приносило больше пользы, чем вреда. А пока будь внимательнее, — он правильно перебинтовал запястье, плотно обхватив сустав, и ослабив обмотку ближе к пальцам. — Пять дней никаких тяжестей в руках и никаких упражнений с мечом. Можешь тренировать работу ног. Больше ничего. Мальчик посмотрел на свое запястье. На его лице читалось почти разочарование от того, что диагноз оказался не таким страшным. — Иди. С тобой все будет в порядке, — сказал Шейн. Он снова потянулся за своими записями, когда снаружи послышались знакомые шаги, более тяжелые и быстрые, чем обычно бывает, когда подходит пациент. Хейден проскользнул в дверной проем с корзинами в каждой руке и сосновыми иголками в волосах, глядя на Шейна с выражением лица: «С меня хватит, пожалуйста, отпустите меня на сегодня». — Там холм. В обе стороны, — сказал Хейден. — Я знаю. — Холм крутой. — На холме растёт тысячелистник. Именно туда я тебя и отправил, — Шейн взял одну из корзин и начал осматривать её содержимое. — Ты нашёл участок на восточном склоне? Не на южном? — Я нашел какой-то участок. На восточном склоне он был или на южном, сказать не могу, потому что я был слишком занят тем, что пытался не скатиться с этого чертового холма, — Хейден с осторожностью поставил вторую корзину на стол. — Хочу отметить, что когда я сказал, что помогу тебе в Винтерхейвене, я представлял себе роль, которая в основном предполагает пребывание внутри, в хижине. — Ты ошибся, — Шейн отделил один тысячелистник от остальных черенков. — Этот хорош. Ты его не раздавил. — Высокая оценка от тебя. Буду дорожить ей, — Хейден прислонился к дверному косяку и скрестил руки. — Хочешь, чтобы я собрал еще? — Нет. Иди в кладовую в задней комнате. На второй полке лежит сверток из коричневой ткани, внутри высушенная кора бузины. Измельчи ее до состояния мелкого порошка, пожалуйста. Люди здесь не разбираются в элементарной медицине, у нас будет много работы, и мне срочно нужно больше этого средства. Хейден ушёл. Шейн услышал, как тот что-то бормотал в подсобке, и решил не уточнять, что именно. Пришёл четвёртый пациент: мужчина с клещом, впившимся за ухо, которого он ковырял уже два дня. Шейн аккуратно удалил его, нанёс немного мази от раздражения и без лишних церемоний сказал ему, что если бы он пришёл на два дня раньше, это заняло бы тридцать секунд вместо четырёх минут. — Слухи ходят в округе, — сказал мужчина, осторожно касаясь задней части уха. Шейн уже чистил пинцет. — Какие слухи? — Что ты хорош. Говорят, сегодня утром Фена починили, даже не пришлось его удерживать, — он встал. — Моя жена все откладывает визит из-за колена. Скажу ей, что у нее для этого больше нет оправданий. Он ушел, прежде чем Шейн успел что-то ответить. Хейден вышел из задней части хижины со свертком с бузиной. — Этот человек только что сказал, что распространяются слухи? — Похоже на то. — Это хорошо для тебя или плохо? Шейн посмотрел на дверь. В конце тропинки появились еще две фигуры, направлявшиеся к хижине медленным шагом людей, которые стараются выглядеть так, будто они никуда не спешат. — Неудобно, — сказал он. К полудню он принял семь пациентов. Ближе к вечеру — девять. Ребенок с сыпью, которая, как оказалось, была вызвана контактом с крапивой, был пролечен простой мазью. Пожилой Альфа с чем-то на паху, что Шейн предпочел бы не видеть. Он дал ему мазь и посоветовал перестать изменять своей партнерше или использовать надлежащие средства защиты кожи, когда он это делает. Мужчина был оскорблен, но все же взял мазь. Жена с больным коленом тоже пришла. Она уже несколько месяцев ходила с плохо функционирующим суставом. Шейн размял его, приложил согревающий компресс и показал ей комплекс ежедневных упражнений, которые помогут восстановить окружающие ткани. — Это нужно делать каждый день? Обязательно? — спросила она. — Да. — А что, если я пропущу один раз? — Тогда ты вернешься сюда раньше, чем нам обоим хотелось бы. Тебе придется заказать трость, и ты окажешься прикованной к постели и неспособной ухаживать за мужем, — он завязал повязку у ее колена. — Каждый день. Похоже, это мотивировало ее больше, чем любые другие мягкие способы. К чести Хейдена, он перестал жаловаться и начал приносить пользу, организовав очередь пациентов снаружи так, чтобы они заходили по одному. Шейн как раз заканчивал записывать историю болезни пациента с травмой колена, когда в двери появился один из деревенских стражников, тяжело дыша после короткого бега. — Травник. Амбар. Фермер упал с верха лестницы на чердак с высоты пятнадцати футов, неудачно приземлился. С его ногой что-то не так, — охранник выдохнул. — Очень не так. Шейн уже двигался. Он достал с нижней полки свой полевой комплект — плоский сверток, собранный еще в первую ночь, с инструментами, перевязочной тканью и мазями, потому что знал, что в этом поселении высокие постройки, неопытные альпинисты и нет целителя. Он передал его Хейдену, не глядя. — Держи. Не отставай. В амбаре пахло зерновой пылью, сушенными травами и резким металлическим запахом свежей крови. Фермер лежал на земле у подножья лестницы на чердак, крупный мужчина лет пятидесяти, настолько бледный, что седина в его бороде казалась на его фоне желтоватой. Вокруг него стояли еще трое фермеров, образуя неплотную, неуверенную группу. Один из них держал плечо раненого человека беспомощной хваткой, словно пытался чем-то помочь, но не знал как. Шейн присел на корточки и посмотрел на ногу. Перелом произошел в середине большеберцовой кости. Конечность неудачно приземлилась, и кость сломалась под тяжестью тела и сместилась. Он мог разглядеть под тканью брюк очертания смещения — необычный наклон голени, которого там быть не должно было. — Как тебя зовут? — спросил Шейн у фермера. — Брам, — процедил мужчина. — Брам, я собираюсь вправить тебе ногу. Будет очень больно. Наверное, сильнее, чем когда-либо прежде. Тебе нужно будет лежать совершенно неподвижно, иначе я только усугублю ситуацию. Ты можешь это сделать? Челюсть Брама была сжата так сильно, что это было слышно. — Просто сделай это. Шейн поднял взгляд на группу фермеров и охранника, который его привёл. — Мне нужны вы четверо. Двое будут держать его верхнюю часть тела, один — бедро выше перелома, ещё один — другую ногу. Если он пошевелится, он, вероятно, никогда больше не сможет нормально ходить. Давайте. Держите его прямо сейчас, не тогда, когда будете готовы, а сейчас. Они двинулись, словно их хлестнули кнутом. Фермеры и стражник без возражений опустились на колени вокруг Брама. Что-то в манере речи Шейна не оставляло места для раздумий между приказом и действиями. Он достал ножницы из набора. — Я срежу штаны. Один из фермеров начал возражать, заявив, что неприлично, чтобы неженатый Омега «видел» Альфу в нижнем белье. — Если ты думаешь, что я никогда не видел член или мужчину в нижнем белье, то ты глупец. Я целитель. Либо подержите его, либо стойте снаружи, у меня нет времени на любезности, — он разрезал ткань, не дожидаясь ответа. Перелом был чистым, к его радости. Одиночный перелом со смещением примерно на два сантиметра. Кожные покровы не повреждены. Он прощупал окружающие ткани, оценил изменение цвета кожи, проверил кровообращение в стопе. Пульс есть. Температура ровная. Хорошо. — Держите его. Брам, сейчас будет больно. Приготовься. Кто-нибудь, проследите, чтобы он не прикусил язык, — сказал Шейн. Он схватил его за голень, одной рукой выше лодыжки, другой чуть ниже перелома, и с усилием начал тянуть и поворачивать ногу. Брам издал звук, который деревянные стены сарая плохо поглощали, и его вой эхом разнесся по всей деревне. Мужчины, державшие его, прижали его сильнее к земле. Шейн почувствовал, как кость сдвинулась и встала на место. Расположение под его руками было правильным. — Готово, — сказал он без лишних эмоций. — Держите его неподвижно. Не позволяйте ему двигать этой ногой. Он открыл аптечку, смешал быстрорастворимую примочку из корня окопника и связующего вещества, аккуратно наложил её на место травмы и начал перевязывать. Повязка накладывалась плотными, перекрывающимися слоями, не слишком туго, но с достаточной компрессией, чтобы предотвратить отёк и не нарушить кровообращение. Он наложил бандаж — облегающий кусок кожи, который он сделал стандартным элементом своего полевого снаряжения после того, как увидел, что слишком много самодельных шин приносят больше вреда, — вдоль голени и закрепил его. — Затяни шнурки, — сказал он Хейдену. Хейден затянул шнуровку бандажа, он делал это уже несколько раз. Шейн завязал внешнюю повязку. — Ему нельзя наступать на эту ногу. Ни завтра, ни через три дня. Заживление займет шесть недель или больше. Прежде чем он сможет передвигаться самостоятельно, необходимо изготовить подходящую опору, костыли или два отрезка прочного дерева. Он вернется домой на руках, — он посмотрел на фермеров, державших Брэма. — Четверо из вас, равномерно распределите вес. Не позволяйте ноге свисать. — Да, сэр, — ответил один из них. По его голосу было ясно, что он говорит это всерьёз. Шейн встал и начал снимать рабочие перчатки. — Хорошая работа, — сказал он, обращаясь ко всем присутствующим, хотя взгляд его был устремлен на сам склад. Илья прибыл еще до того, как фермеры успели унести пострадавшего. Он примчался со всех ног. Шейн понял это по тому, как Илья, ввалившись в главную дверь, задыхался, оглядываясь по сторонам: мужчины несли Брэма, Шейн стоял у подножия лестницы, а Хейден рядом с ним переупаковывал походную аптечку рядом с ним. — Фермер, — сказал Илья. — Что случилось? — Упал с лестницы с высоты пятнадцати футов. Перелом средней части большеберцовой кости со смещением. Кость вправлена и зафиксирована. Ему потребуется шесть недель, возможно, восемь, чтобы полностью восстановиться, после чего он будет ходить с небольшим нарушением походки, — Шейн снял вторую перчатку. — Он выживет. Снова сможет работать. Если он будут делать все, что нужно, ампутация не потребуется. Илья выдохнул через нос и посмотрел на лестницу. По его лицу промелькнуло какое-то выражение, и он не стал его скрывать. — Сегодня утром я давил на фермеров, — сказал он. — Я просил ускорить инвентаризацию, найти решение проблем. Они торопились. Это моя вина. Шейн не ответил сразу. Он сложил перчатки и оглядел сарай. Хранение было организовано так, как люди делали на протяжении десятилетий, что значило, что оно было функционально, но имело недостатки в нескольких конкретных областях, которые впоследствии приведут к проблемам. — Ваша организация хранения приведет к преждевременному гниению, — сказал Шейн. Илья посмотрел на него. — Прости? — Корнеплоды сложены прямо у северной стены. Эта стена первая впитывает мороз. Внешние слои будут замерзать и оттаивать при перепадах температуры, ускоряя порчу от центра к периферии. Если все останется как есть, до середины зимы вы потеряете все, что лежит у той стены. Короткое молчание. Судя по выражению лица Ильи, Шейн только что указал на серьезную проблему, с которой они сталкивались дольше, чем хотели признавать. — Мы храним запасы таким образом уже тридцать лет, — сказал Илья. Слова звучали размеренно и ровно. Почти. — Мои люди знают, как пережить зиму. — Если ваши люди выжили благодаря этой системе, это не значит, что система правильная, — Шейн прошел глубже в сарай, осматривая бочки с яблоками у дальней стены. — Они испортятся раньше всего остального. Яблоки слишком нежные, чтобы хранить их в сухом месте так долго. — Что ты предлагаешь? Мы не можем все консервировать и убирать по банкам. Сахар и сиропы — это роскошь. — Вам и не нужно, — Шейн повернулся к Илье. — Промойте их разбавленным раствором кислоты. Чем-нибудь простым. Лимонным соком или уксусом. Кислота предотвращает потемнение поверхности и замедляет процесс разложения. Затем заморозьте их, пока температура на улице стабильна. Плотный снег во внешних ящиках для хранения, а не во внутреннем сарае. Замороженные яблоки хранятся всю зиму. Они теряют текстуру, но мякоть сохраняет свою питательную ценность, чего не происходит с сушеными яблоками. Илья замолчал. Снова наступила долгая тишина, которая возникает, когда человек осознает свою несостоятельность. — Это почти ничего не стоит по сравнению с тем, что вы тратите на консервирование в сахаре или сушку, — сказал Шейн, — и холод уже делает за вас всю работу. У вас есть зима, которая длится четыре месяца. Воспользуйтесь этим. Выражение лица Ильи изменилось с раздраженного на менее уверенное. Шейн переключился на что-то другое, прежде чем его взгляд успел как-либо измениться. — Вяленого мяса у вас меньше, чем зерна, — сказал он. — Если вы увеличите объемы солевого вяления до сильных морозов, то снизите зависимость от охоты зимой. Охота в глубоком снегу опасна и затратна с точки зрения рабочей силы и энергии. Вяленое мясо хранится месяцами без холодильных камер, без топлива, без усилий. — Мы охотимся, потому что это необходимо. — Вы охотитесь, потому что ваши методы консервирования недостаточны, — без всяких извинений сказал Шейн. — Засолите мясо, перед тем как вялить его. Сейчас, пока у вас есть мясо с предзимней охоты, и вы сможете сократить частоту зимних вылазок как минимум на треть. Мужчины, которых вы спасете от этих охот, останутся здоровыми, отдохнувшими и будут готовы к действиям, когда возникнет настоящая чрезвычайная ситуация, — он посмотрел в сторону дальней двери. — Брам, по-видимому, один из таких мужчин. Сегодняшняя отчаянная попытка стоила тебе фермера на шесть-восемь недель. Улучшение хранилища обойдется в полдня работы. В сарае было тихо, тишину нарушали лишь порывы ветра, царапающего доски крыши. Илья долго молчал. Шейн ждал, потому что информация либо была полезной, либо нет, и его дальнейшие споры не изменили бы её достоверности. Когда Илья наконец заговорил, его голос был тише, чем прежде. — Где ты этому научился? — В медицинском зале Капитолия. Три года изучения консервирования продуктов в их архивах по питанию. Изначально это изучалось для хранения лекарственных трав. Но принципы те же, — Шейн забрал свой полевой набор у Хейдена. — Раствор кислоты на яблоках – это самое срочное. Сделайте это до следующих заморозков. После этого – мясо. Пауза. — Я подумаю об этом, — сказал Илья. Затем, с интонацией человека, вспомнившего о своем положении, продолжил, — тебе лучше уйти и заниматься своими делами, травник. Это не хижина целителя. Это моя территория. Я здесь вождь. Именно я должен решать эти проблемы. Не ты. Не чужак. Шейн взглянул на него один раз. Он закатил глаза. Определенно слишком эмоционален, чтобы руководить. Или, по крайней мере, слишком горделив. — Согласен, — сказал он. — С этого момента я буду молчать и выполнять свои обязанности. Удачи, Альфа. Он вышел, не оглядываясь, Хейден следовал за ним, не отставая. Холод ударил его по лицу, как пощечина, и он плотнее застегнул пальто, уже думая о пациентах и записях, которые еще нужно было закончить, чтобы наконец-то заняться чем-то важным, а не этими глупыми людьми и их дурацким Альфой.

***

Илья вернулся в коптильню, с грохотом открыв дверь. Он гневно посмотрел на Скотта и его учеников. — Мне нужно, чтобы вы… проверили кое-что для меня. Прямо сейчас.