espoir

Возможно, если бы Жан являлся хорошим братом, этого бы не случилось. Возможно, в свои двадцать два ему следовало приложить гораздо больше усилий, чтобы предотвратить смерть Элоди Моро. Ведь даже при жизни он в полной мере осознавал: его смысл таился в её бережливых тонких руках и плескался в звонком смехе, которым сестра не стеснялась одаривать окружающих. Его спокойствие — его душевное состояние и душа, вдоль и поперек весь он, — всё зависело от одной лишь улыбки Элоди. Ведь Жан старался всю свою сознательную жизнь, чтобы взять младшую сестру под опеку. И ему удалось. И они жили счастливо. Только вдвоем. Только для друг друга — словно родителей и всех-всех проблем никогда не существовало. Ведь о каких проблемах может идти речь, когда… когда они буквально выкарабкались из ада. Да, бывали трудности с деньгами. Да, пришлось поселиться в неблагополучном районе, сняв однокомнатную квартирку — что всё равно безопасней марсельских улиц. Тогда Жан наивно полагал, что будет достаточно просто не высовываться — а сейчас давился сигаретным дымом и позволял морскому ветру пробираться через пальто и футболку прямо под кожу, к костям. В них поселилась не просто тоска или горечь скорби, а что-то схожее с выпотрошенной вороной, чьи белые поломанные крылья потонули в едкой, почти черной крови. И хоть эта ворона далеко не невинна, Жана всё равно рвёт на промозглый мокрый песок. Три доллара. Три цента. Цена жизни. Это всё, что наскребла Элоди к моменту, когда её случайно пырнули в подворотне, пытаясь ограбить. Нищую школьницу, которая в драки никогда не лезла, лишь бы не создавать Жану проблем. Школьницу, что сдерживала, а потом скрывала свои слёзы, с малых лет ставя необходимость и ответственность превыше своих чувств. Когда ноги подкашиваются, Жан не пытается на них удержаться. Одежда сразу пропитывается морским приливом, а бутылка разбивается о камни, позволив остаткам спирта расплескаться по пляжу. Но Жану это неважно. Совсем нет. Голова лопалась и кружилась — пока в глазах яркие-яркие огни, а потом размытая темнота и снова огни. Безысходность прожорливыми червями пробралась под ребра и с жадностью грешника принялась поедать колотящееся в крови сердце. Не просто есть, а отрывать по волокну клыками — и Жан никак не мог этому помешать. А если и мог, то не стал бы. Пусть его разорвут в клочья, но повернут время вспять. Пусть заберут все деньги — и пусть Жан по гроб жизни останется должником — но дадут шанс, позволив взглянуть сестре в глаза и поцеловать её смоляные кудри. Но на секунду прояснившийся взгляд цепляется за пасмурное небо, лишенное всякой надежды. И Жану становится настолько дурно, что он со всех сил хватается за волосы и вместе с болью пытается прийти в себя.

Элоди мертва.

М-е-р-т-в-а. Распласталась бездыханной птицей по нечистой земле, просто оказавшись не в том месте и не в то время. Всего то. Жана снова рвёт — в этот раз на одежду и прилипший к ней песок. И хоть отвращение почти осязаемо, отчаяние перекрывает воздух одновременно с пальцами, стиснувших горло. Холодная морская пена снова достигает раскрасневшегося Жана. Заставляет вздрогнуть, надавить посильнее, до влажных глаз и жалкого хрипа. Но этого недостаточно — и не могло быть достаточно, потому что Элоди уже гнила. А он даже не получил шанса на её спасение. Какой тогда в этом смысл? Если надежда, которая разжигала их сердца, растворилась подобно взорванным звездам без права на вмешательство? Если затуманенный взгляд сам цепляется за осколки и… Дребезжащий писк в ушах прерывается непроглядной темнотой — и запястья горят, с успокаивающей нежностью даря покой.

***

В следующий раз, когда Жан осознает себя, его грудь вздымалась до непривычного спокойно — как после сна, хотя проснулся он не в кровати. И даже не лежа: скрючившись за столом, Жан впился распахнутыми глазами в раскрытый дневник и замер всем телом, не в силах пошевелиться из-за строк, увиденных им впервые. А пальцы, что сжимали ручку над свежими-свежими чернилами, мгновенно донесли до мозга истину: Написал он это сам. Даже если хоть намек на воспоминания вводил в ступор своим отсутствием. И… текст на родном французском. Заставил в секунду забыть о собственном самоубийстве.

У меня больше не осталось надежды найти её.

Я сдаюсь.

Как ошпаренный, Жан откидывает ручку и прижимает пальцы ко рту. Ещё не зная о чём речь — и даже не догадываясь о реальности происходящего — он сразу находит в нутре клокочущий стебель узнавания. Возросший из мертвой плесени цветок прорезал внутренности, за секунды обволок органы боязливыми листьями и заставил пролистнуть дневник в в самое начало, к неизвестным ему истокам. Пораженно вздохнув, он проводит подушечкой указательного пальца по выцветшим надписям и не веря внимает прочитанному.

запись 1

Я знаю, они мне лгут.

Все лгут, принимая меня за слабоумного.

Никогда в жизни я не поверю в то, что Элоди мертва.

Никогда.

Самая первая: самая жгучая и сбивающая с ног запись. Почерк неровный, словно писалась в агрессивной, отчаянной спешке. И хоть строк немного, они умудрились одним безумным выпадом скользнуть промеж дрожащих ребер. Жану требуется даже не минута, и не две, чтобы прийти в себя. Пришлось отнять вмиг затвердевшие руки, размять костяшки — а те побелели от напряжения, как не белили до этого, — и кое-как поймать воздух ртом, что эгоистично покидал его тело со стремлением обезумевшего маньяка. И только после этого, после бесконечно долгих минут, взгляд Жана смог спуститься ниже. Хотя легче от следующих строк совсем не стало.

запись 2

Они отказываются предоставлять какие либо доказательства.

Я не видел тела, не видел записей с камер — и не знаю, произошла ли авария на самом деле.

Не знаю, кто был за рулем ни первой, ни второй машины.

Я не верю в их скорбь, в их лживые слёзы, что скрыты за носовыми платками, поскольку расследование так и не началось.

Хоть Элоди любили не больше меня, а значит не любили вовсе, замять такое дело…

Чересчур бесчеловечно.

Почерк ещё более агрессивный, пока на листке — высохшие капли. Сердце сжалось, потому что сразу стало очевидно: слёзы. Редкие, чуть больше пары. Но память о собственных, там, на холодном пляже, мгновенно привязали Жана к этому загадочному дневнику. Тело отмерло, вобрало жгучий керосин охладевшими венами. Адреналин заставил сердце эхом отдаваться в ушах — и побудил с остервенением впиться в страницы, слегка помяв бумагу. Жан хотел поглотить всё. Хотел от корочки до корочки узнать… чем бы это не являлось.

запись 3

У этого дела вообще есть свидетели?

Почему нет ни одного человека, которой воочию застал смерть моей сестры?

Моей сестры? Элоди — сестра автора? Его Элоди? Мир накренился, пошатнувшись под тяжестью тысячи и одной мысли. Но всё прервалось, вытянувшись в тугую струну, когда квартирку-студию наполнил до ужаса неприятный дверной звонок. Настолько короткий и отрезвляющий, что Жану понадобилось время на бестолковое глазение на одинокую светлую дверь. Звонок не повторился. Случился ли он вообще, или Жан просто окончательно сошёл с ума? Через минуты две он, всё же успокоив внутренний жар, не позволив себе издать шагом хоть какой-то шум, с напряжением посмотрел в глазок. За ним — искаженный коридор с одинаковыми квартирками, ожидаемо неизвестных ему до этого. Вдали виднелась лестничная площадка. А хоть намёка на позвонившего — нет. И всё же, хорошенько отругав себя, Жан осторожно отпирает дверь и внутренне молится не оказаться жертвой какого-нибудь маньяка. К его удивлению, никакой западни. Только огромный — наверное, самый большой, что ему удавалось увидеть за жизнь, — букет белоснежных роз. Красивые, с ароматом, доходящим до него с пола. А сверху — нежная, вычурная карточка с пропечатанным текстом.

Я нашёл о ней информацию. Встретимся в 08 pm. в «Monroe»

Тогда же возникло знакомое, еле дышащее под своей слабостью чувство. Надежда.