Болезнь по имени Даниил

Мир Формулы 1 состоит из иллюзий, скорости и тщательно скрываемых тайн. Для миллионов фанатов по всему миру Макс Ферстаппен безжалостный хищник, трехкратный чемпион мира, человек, который забирает всё, что хочет. Он забрал место в Red Bull. Он забрал подиумы. Он забрал девушку и стал отцом для чужого ребенка. Снаружи это выглядит как абсолютная, жестокая победа альфа самца. И лишь один человек в мире знает правду. Келли Пике сидела на краю огромного кожаного дивана в их резиденции в Монако, лениво помешивая ложечкой остывший кофе. Она перевела взгляд на Макса, который неподвижно стоял у панорамного окна, вглядываясь в подъездную дорожку. Его руки были напряженно спрятаны в карманы брюк, а челюсть сжата так сильно, что на скулах играли желваки. - Он скоро приедет, Макс, - тихо, с мягкой снисходительностью произнесла Келли. - Перестань сверлить асфальт взглядом. Ты прожжешь в нем дыру. Макс не ответил. Келли была единственной, кому позволялось видеть его таким. Она не была его возлюбленной, их страстные поцелуи на камеры и трогательные посты в социальных сетях были безупречно срежиссированным спектаклем. Они были близкими друзьями, союзниками, заключившими взаимовыгодную сделку. Келли получила стабильность, статус и блестящее будущее для дочери. Макс получил идеальное алиби. Никто, ни одна живая душа в паддоке не должна была узнать, что безжалостный чемпион - гей. Но главное Келли знала «почему» он выбрал именно её. Она знала, чьё имя заставляет сердце Макса биться в болезненном, рваном ритме. Он забрал жизнь Даниила Квята не из желания уничтожить его как соперника. Он сделал это, чтобы навсегда привязать его к себе. Пенелопа, Келли, даже место в команде, всё это было лишь паутиной, которую Макс методично сплел, чтобы Даниилу некуда было идти. Чтобы он был вынужден приходить сюда. К нему. Внизу скрипнули тормоза. Макс затаил дыхание. - Иди, - мягко сказала Келли, поднимаясь. - Я пока одену Пенни. Постарайся не смотреть на него «так», Макс. Он может догадаться. Макс сухо кивнул, надевая свою привычную маску, холодную, слегка высокомерную отстраненность. Но внутри него всё горело. Он медленно спустился по лестнице, чувствуя, как по венам разливается знакомый, пьянящий яд одержимости. Когда дверь открылась, на пороге стоял он. Даниил. Его темные кудри были слегка растрепаны ветром, в карих глазах плескалась привычная, глухая ненависть, смешанная с усталостью. Эта ненависть была для Макса как наркотик. Пусть Даниил его презирает. Пусть проклинает. Главное, что сейчас все его эмоции, все его мысли сфокусированы только на нём, на Максе. - Привет, - бросил Квят, даже не пытаясь скрыть холод в голосе. Он смотрел на Макса исподлобья, сохраняя дистанцию, словно само присутствие голландца было ему физически неприятно. - Проходи. Пенни сейчас спустится, - ровным баритоном ответил Макс, отступая в сторону. Даниил прошел мимо, и Макс едва удержался, чтобы не закрыть глаза. Запах парфюма Квята, смешанный с запахом улицы и едва уловимым ароматом сигаретного дыма, ударил по оголенным нервам. Максу хотелось прижать его к стене прямо здесь, в прихожей. Хотелось впиться пальцами в эти плечи, заставить его смотреть снизу вверх, сломать эту холодную броню и увидеть в его глазах не ненависть, а покорность. Макс всегда знал, что хочет быть тем, кто заставит Даниила сдаться. Полностью, без остатка Но вместо этого он просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в спину Квята. Как же мы докатились до этого? Всё началось не с холодного расчета. Всё началось с первой встречи, которая навсегда перекроила сознание юного Макса Ферстаппена. Ему было семнадцать. Он был дерзким, колючим подростком, которому прочили будущее великого чемпиона. В то душное утро в паддоке пахло плавящимся асфальтом, моторным маслом и дорогим кофе. Макс шел к моторхоуму Toro Rosso, чувствуя на себе оценивающие взгляды. Он знал себе цену. Он был готов разорвать любого. А потом он увидел его. Даниил сидел за столиком на открытой террасе, вальяжно откинувшись на спинку стула. Он уже был пилотом Red Bull, восходящей звездой, «русской торпедой». На нем была командная форма, которая идеально подчеркивала широкие плечи и стройную фигуру. Он смеялся над чем-то, что рассказывал его гоночный инженер. Этот смех, открытый, искренний, полный самоуверенности заставил Макса остановиться как вкопанного. Даниил повернул голову и встретился взглядом с Максом. В глазах Квята скользнуло легкое любопытство, смешанное с чуть снисходительной усмешкой старшего товарища. Он смотрел на Макса как на мальчишку. Как на новичка. - О, а вот и наше юное дарование, - произнес Даниил, чуть приподняв бровь. Его голос был глубоким, с легкой хрипотцой, от которой у Макса по спине пробежал внезапный, обжигающий озноб. В ту самую секунду внутри Макса что-то щелкнуло. Это не было обычным желанием победить соперника. Это было похоже на удар молнии, на внезапно открывшуюся черную дыру в груди. Он смотрел на эти густые кудри, на темные, насмешливые глаза, на длинные пальцы, лениво крутящие солнцезащитные очки, и понимал одну страшную вещь. Он хочет его. Не просто победить на трассе. Он хочет сломать эту уверенную усмешку. Он хочет, чтобы этот взрослый, сильный парень смотрел на него не со снисхождением, а с восхищением. С зависимостью. Макс захотел стать центром его вселенной, подчинить себе каждый его вздох, каждое движение. Он захотел забрать себе всё его внимание. - Привет, - выдавил Макс, стараясь, чтобы его голос звучал твердо и независимо. Он заставил себя натянуть на лицо маску наглого юнца. - Готов к большим играм, Макс? - Даниил отпил воды из бутылки, всё еще не сводя с него этого дразнящего взгляда. Вода блеснула на его губах, и Макс сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как низ живота сводит тугим узлом. - Я родился готовым, - резко ответил Ферстаппен, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Даниил лишь хмыкнул, потеряв к нему интерес, и отвернулся обратно к своему инженеру. Для Квята это был проходной момент. Ничего не значащий диалог с амбициозным новичком. Для Макса это стало началом болезни. С того дня он начал наблюдать за Даниилом. Сначала осторожно, издалека. Он изучал его повадки, его привычки. Он смотрел, как Даниил общается с журналистами, как злится после неудачных квалификаций, как его глаза загораются, когда он говорит о машинах. Макс впитывал каждую деталь. Его одержимость росла в геометрической прогрессии, как раковая опухоль, оплетая сердце и разум. Ночью, лежа в своей кровати в гостиничных номерах, Макс закрывал глаза и до боли в суставах сжимал простыни, представляя, как прижимает Даниила к матрасу. Как заставляет его задыхаться от страсти, как срывает с него эту броню независимости, превращая в податливого, стонущего любовника, принадлежащего только ему, Максу. Активного, доминирующего, полностью контролирующего ситуацию. Но в реальности Даниил был недосягаем. У него была своя жизнь, своя карьера, и вскоре появилась она - Келли. Красивая, статусная. Даниил смотрел на нее с такой нежностью, что Максу хотелось разбить кулаками зеркало в своей раздевалке. Именно тогда, стоя в тени чужого счастья и сжигаемый изнутри больной, извращенной любовью, Макс Ферстаппен принял решение. «Если я не могу быть рядом с тобой по твоей воле, Даниил...» думал Макс, с холодной яростью наблюдая, как Квят обнимает Келли в паддоке, «...я просто заберу всё, что делает тебя счастливым. Твое место. Твою команду. Твою женщину. Я выжгу твою жизнь дотла, пока единственным, что у тебя останется, не буду я.» И он начал свою охоту. Медленную, безжалостную и абсолютно расчетливую. Тишина в прихожей казалась густой, почти осязаемой. Она давила на плечи, заползала под кожу, вибрировала от невысказанных слов. Даниил стоял спиной к Максу, делая вид, что увлеченно изучает какую-то картину на стене, абстрактное пятно дорогих красок, которое Келли купила на аукционе в Милане. Его поза была воплощением скованности. Плечи напряжены, руки скрещены на груди, защитный барьер, стена, которой он отгораживался от человека, разрушившего его жизнь. Макс позволил себе медленный, глубокий вдох. Он втягивал в себя этот момент, наслаждаясь своей властью. Да, Квят ненавидел его. Но он был здесь. В его доме. Ждал, пока его фиктивная девушка выведет падчерицу. Каждая деталь этой абсурдной, жестокой реальности была выстроена руками Ферстаппена. - Выпьешь что-нибудь? - голос Макса разорвал тишину, прозвучав неожиданно низко и бархатисто. Он сделал медленный шаг вперед. Расстояние между ними сократилось, и воздух мгновенно наэлектризовался. Даниил даже не обернулся. - Нет, - сухо отрезал он. - Я здесь только за Пенни. -  Я знаю, за кем ты здесь, Даня, - Макс специально использовал это мягкое, домашнее сокращение, зная, как сильно оно бьет по нервам русского пилота. Спина Квята напряглась еще сильнее, ткань легкого свитера натянулась, очерчивая линию лопаток. Макс сделал еще один шаг, почти бесшумно ступая по дорогому паркету. Теперь их разделяло меньше метра. Макс был выше, шире в плечах, и он намеренно использовал свои габариты, чтобы нависать, чтобы подавлять своим присутствием. - Просто пытаюсь быть гостеприимным, - протянул Макс, его тон балансировал на грани издевки и странной, темной интимности. Даниил резко обернулся, его глаза вспыхнули мрачным огнем. - Оставь свое гостеприимство для журналистов, Ферстаппен. Мне твои игры не нужны. Их взгляды скрестились. Карие, полные глухого раздражения глаза Квята и ледяные, пронзительные, пугающе спокойные голубые глаза Макса. Даниил дышал тяжело, его грудная клетка быстро поднималась и опускалась. Макс скользнул взглядом по его шее, замечая, как бьется жилка пульса прямо под загорелой кожей. Ему стоило колоссальных усилий не протянуть руку и не накрыть этот пульсирующий участок большим пальцем. Не надавить, заставляя Квята запрокинуть голову. «Ты даже не представляешь, насколько сильно ты уже втянут в мои игры» подумал Макс, чувствуя, как внутри разгорается темное, животное желание. Он не отступил. Наоборот, чуть склонил голову набок, сокращая дистанцию еще на пару мучительных сантиметров. Даниил инстинктивно дернулся назад, но за его спиной была стена. Ловушка. - Ты выглядишь уставшим, - тихо, почти шепотом произнес Макс. Это не было заботой. Это была констатация факта хищником, который изучает свою жертву. - Плохо спишь? Даниил сжал челюсти так сильно, что Макс услышал тихий скрип зубов. - Это не твое дело. - Возможно, - легко согласился Макс, не разрывая зрительного контакта. - Но мне не нравится, когда в мой дом приходят с таким мрачным лицом. Это пугает ребенка. Это был запрещенный прием, удар ниже пояса. Даниил дернулся, его глаза потемнели от гнева. Он шагнул вперед, инстинктивно пытаясь отвоевать свое личное пространство, и их грудные клетки почти соприкоснулись. - Не смей прикрываться Пенни, - прошипел Квят, глядя Максу прямо в глаза. В его голосе звенела ярость, но Макс чувствовал за ней глубокую, ноющую боль. - Не смей учить меня, как быть отцом. Ты забрал всё, Макс. Но её ты не заберешь. Сердце Макса совершило кульбит. Эта вспышка агрессии, эта дерзость заводила его до дрожи. Даниил был похож на загнанного в угол волка, который все еще готов скалить зубы, даже когда капкан уже перебил ему лапу. Максу хотелось сломать этот оскал, превратить эту ярость в стоны, заставить Даниила умолять о пощаде, о прикосновении, о нем самом. Макс чуть приподнял уголки губ в едва заметной, пугающей полуулыбке. - Я забрал только то, что лежало плохо, Даниил. И то, что ты не смог удержать. Квят замер. Его рука рефлекторно дернулась, словно он хотел ударить Макса, стереть эту высокомерную усмешку с его лица. Макс видел это движение. Он ждал его. Он был готов перехватить чужое запястье, заломить руку за спину, прижать Даниила к стене всем своим весом, вдавить в жесткую поверхность, чтобы тот почувствовал, кто здесь на самом деле хозяин. Физически, морально, абсолютно. - Папа! Звонкий детский голос разбил тяжелую, удушливую атмосферу на тысячу осколков. Даниил мгновенно отшатнулся от Макса, словно от огня. Вся его агрессия испарилась за долю секунды, плечи опустились, а на лице появилась мягкая, совершенно искренняя улыбка, которую Макс так ненавидел. Потому что эта улыбка никогда не предназначалась ему. С лестницы сбегала маленькая Пенелопа, а следом за ней, медленно и грациозно, спускалась Келли. Она сразу же бросила на Макса короткий, предостерегающий взгляд. Она почувствовала этот запах озона в воздухе, поняла, что Макс снова играл с огнем. - Привет, моя принцесса, - Даниил опустился на одно колено, раскинув руки, и поймал дочь в крепкие объятия. Он уткнулся носом в ее волосы, закрыв глаза. В этот момент он выглядел уязвимым. Макс стоял в метре от них, спрятав дрожащие от напряжения руки в карманы брюк. Он наблюдал за тем, как Даниил целует дочь, как Келли передает ему маленькую сумку с вещами, обмениваясь с бывшим партнером дежурными, прохладными фразами. Это была идеальная картинка. Картинка, режиссером которой был сам Макс. Когда Даниил поднялся, держа Пенни за руку, он даже не посмотрел в сторону Ферстаппена. - В воскресенье вечером привезу обратно, - бросил он Келли. - Будьте осторожны, - ответила она. Даниил кивнул, открыл дверь и вышел на залитую солнцем улицу Монако, уводя за собой девочку. Замок сухо щелкнул. Макс продолжал стоять неподвижно, глядя на закрытую дверь. В груди билось тяжелое, темное чувство незавершенности. Келли подошла к нему сзади и мягко положила ладонь ему на плечо. - Ты снова провоцировал его. -  Я просто поздоровался, - холодно отозвался Макс. - Я же просила тебя, - Келли тяжело вздохнула. - Твоя одержимость однажды сведет тебя с ума, Макс. Ты играешь с ним, как кот с мышкой, но ты забываешь, что он живой человек Макс медленно повернул голову. В его глазах не было ни раскаяния, ни сомнений. Только холодный, расчетливый голод, который никогда не утолялся. - Он не мышка, Келли, - тихо ответил Макс. - Он, мой. Просто он еще этого не понял. Но у нас впереди очень, очень много времени. Даниил сидел за рулем своего автомобиля, вцепившись в руль так крепко, что костяшки пальцев побелели. Пенелопа на заднем сиденье что-то весело щебетала, рассказывая о новой игрушке, которую ей купил «Макси», но Квят ее почти не слышал. В ушах всё еще стоял этот вкрадчивый, низкий голос Ферстаппена, а перед глазами его пугающе прозрачные, льдистые глаза. Боже, как же он его ненавидел. Это была не та обычная спортивная злость, которую испытываешь к конкуренту, выдавившему тебя с трассы. Это была глубокая, въедливая ненависть, похожая на застарелую инфекцию, которая отравляет кровь годами. Даниил помнил их первую встречу. Тогда, в 2015-м, этот наглый голландский подросток казался ему просто очередной мимолетной вспышкой, амбициозным выскочкой, коих в паддоке было сотни. Макс выглядел слишком молодым, слишком угловатым, почти ребенком. Даниил, уже вкусивший вкус подиумов и славы в Red Bull, смотрел на него сверху вниз. Он не видел в нем угрозы. «Юное дарование» думал тогда Квят с иронией. «Покатается пару сезонов, наломает дров и исчезнет» Как же он ошибался. Макс не просто пришел в Формулу1, он ворвался в неё, круша всё на своем пути. На трассе он был безумцем. Настоящим психопатом, для которого не существовало авторитетов, зон торможения или законов физики. Он пилотировал так, словно каждый поворот был его последним, а каждая атака, вопросом жизни и смерти. В его манере была какая то первобытная, животная агрессия. Он не обгонял, он вырывал куски мяса, заставляя опытных пилотов в ужасе отступать. Даниил помнил тот момент, когда его мир начал рушиться. Тот злополучный Гран-при России, ошибки, давление... и то, с какой ледяной легкостью Хельмут Марко объявил ему о рокировке. Макс забрал его кресло. Макс забрал его команду. Макс забрал его будущее. В тот день, когда Ферстаппен одержал свою первую победу в Барселоне, сидя в машине, которая еще пахла потом Квята, Даниил впервые почувствовал этот холод в животе. Судьба словно издевалась над ним. Каждый раз, когда Квят пытался встать на ноги, судьба или сам Макс, подставляла ему подножку. А потом всё стало еще хуже. Сначала это казалось совпадением. Макс постоянно оказывался рядом. В столовой, на брифингах, в залах аэропортов. Он смотрел. Всегда смотрел. Сначала Даниил думал, что это торжество победителя, желание поиздеваться над «павшим» соперником. Но взгляд Макса не был триумфальным. Он был... тяжелым. Голодным. Липким. Затем была Келли. Даниил до сих пор не мог понять, как это произошло. В какой момент мать его ребенка, женщина, с которой он строил жизнь, оказалась в объятиях человека, который методично стирал его имя из истории спорта? Это казалось сюрреалистичным кошмаром. Даниил бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида на дочь. Пенни была удивительно похожа на него, но теперь она жила в доме Ферстаппена. Она ела за его столом, гуляла в его саду, привыкала к его присутствию. Макс забрал его роль. Его статус. Его женщину. Его ребенка. «Он как паразит» Даниил резко перестроился в другой ряд, едва не подрезав попутную машину. «Он не просто победил меня. Он высасывает мою жизнь, деталь за деталью, словно хочет стать мной. Или хочет, чтобы я стал частью его самого». Больше всего Даниила пугало то, что происходило в последние месяцы. Эти странные, затянутые встречи при передаче Пенни. Макс больше не скрывался за маской безразличия. Он подходил слишком близко. Он говорил слишком тихо. Он вторгался в личное пространство Даниила с такой уверенностью, будто имел на это законное право. Сегодня в прихожей... Даниил кожей чувствовал жар, исходящий от тела Макса. Когда тот навис над ним, почти прижимая к стене, Квята охватил первобытный ужас. Не от того, что Макс может его ударить. А от того, что в этом ледяном взгляде читалось нечто совершенно ненормальное. Не человеческое. Это была любовь хищника к своей добыче. Одержимость, граничащая с безумием. Даниил с силой ударил ладонью по рулю. - Ненавижу, - прошептал он, и его голос сорвался. - Ненавижу тебя, Макс. Он знал, что это бегство по кругу. В следующее воскресенье ему снова придется вернуться в тот дом. Снова войти в эту роскошную тюрьму, где пахнет Максом Ферстаппеном. Снова стоять под этим тяжелым, раздевающим взглядом и делать вид, что он ничего не замечает. Потому что Макс Ферстаппен всегда получает то, что хочет. И сейчас Даниил чувствовал, что следующей целью в списке Макса был он сам. Не его карьера, не его семья, а он сам, его тело, его душа, его полное и окончательное подчинение. И самое страшное было в том, что Даниилу казалось, у него больше нет сил сопротивляться этой тьме. Воскресный вечер в небольшой квартире Даниила обычно проходил в суетливой, но уютной атмосфере, ибо ее дочка Пенни дома. Квят старался сделать эти редкие часы максимально теплыми, чтобы компенсировать дочери холодный блеск мрамора в особняке Ферстаппена. Все случилось в одно мгновение. Пенни, увлеченная игрой с игрушечной машинкой, иронично, но это была миниатюрная копия «Ред Булла», которую ей подарил Макс, слишком резко повернулась и задела острый край стеклянного кофейного столика. Раздался короткий всхлип, перешедший в обиженный плач. - Тише, тише, принцесса, - Даниил мгновенно оказался рядом, подхватывая её на руки. На тонкой детской коленке выступила яркая капелька крови. Царапина была пустяковой, едва заметной, но для маленькой девочки это стало трагедией мирового масштаба. Даниил быстро промыл ранку, заклеил её пластырем с изображением мультяшных героев и прижал дочку к себе. Укачивая, сидел на диване, прижимая к себе уснувшую после недолгого плача Пенелопу. На её щеках еще не просохли дорожки от слез. В квартире было тихо, лишь мерно тикали настенные часы. Квят вздохнул, достал телефон и быстро набрал сообщение Келли. «Келли, просто предупреждаю: Пенни немного поцарапалась, пока играла. Ничего серьезного, я всё обработал, она уже успокоилась. Пишу, чтобы ты не пугалась, когда увидишь пластырь вечером. Привезу её, как обычно, через пару часов». Он нажал «отправить» и откинул голову на спинку дивана, закрыв глаза. Ему не нужны были лишние вопросы или паника. Он просто хотел быть честным, сохранить то хрупкое равновесие, которое позволяло ему видеться с дочерью без лишних скандалов. Прошло около двадцати минут. Даниил почти погрузился в тревожную дремоту, когда в дверь постучали. Это не был звонок, три коротких, властных удара в дерево, от которых по спине пробежал холодок. Квят осторожно переложил голову Пенни на подушку и пошел открывать, недоумевая, кто это мог быть. Он ждал, возможно, курьера или соседа, но когда замок щелкнул и дверь приоткрылась, воздух в легких внезапно закончился. На пороге стоял Макс. Он выглядел так, словно только что сошел с борта частного джета или вышел с тренировки: черная футболка, подчеркивающая жесткие линии плеч, и взгляд прямой, немигающий, пробирающий до костей. В тусклом свете подъезда его фигура казалась огромной, почти заслоняющей выход. - Макс? - Даниил замер, крепко сжимая дверную ручку. - Что ты здесь делаешь? Я же написал Келли, что всё в порядке. Ферстаппен не ответил сразу. Он медленно обвел взглядом прихожую, прежде чем снова зафиксировать свои ледяные глаза на лице Даниила. В этом взгляде не было сочувствия. В нем была жадная, почти болезненная внимательность. - Келли сказала, что ребенок ранен, - голос Макса был низким, лишенным каких либо эмоций, кроме странного, вибрирующего напряжения. - Я решил проверить лично. - Я написал, что это просто царапина, - Даниил почувствовал, как внутри закипает раздражение, смешанное с безотчетным страхом. - Тебе не нужно было приезжать. Тебе вообще не стоит здесь находиться. Уезжай, Макс. Квят попытался закрыть дверь, но Макс среагировал мгновенно. Он не приложил грубой силы, просто положил ладонь на край двери, но этого было достаточно. Даниил почувствовал, что за этим жестом стоит непреклонная воля. - Я уже здесь, Даня, - Макс сделал шаг вперед, вынуждая Даниила отступить вглубь собственной квартиры. - И я не уйду, пока не увижу, что всё под контролем. Он вошел, и пространство маленькой квартиры Квята словно сжалось вокруг них двоих. Макс принес с собой запах дождя и дорогого парфюма, запах который Даниил ненавидел так же сильно, как и его обладателя. - Зачем ты это делаешь? - прошептал Даниил, глядя на то, как Макс по-хозяйски осматривает комнату. - Зачем ты лезешь в мою жизнь? Тебе мало того, что ты забрал всё остальное? Макс обернулся. В его глазах на мгновение промелькнуло что-то темное, первобытное. Он подошел ближе, вторгаясь в ту самую зону, где Даниил мог чувствовать жар его кожи. - Мне всегда будет мало, - тихо произнес Макс, и в этом признании было столько скрытой одержимости, что у Квята перехватило дыхание. - Макси? - сонный голос Пенелопы из гостиной заставил их обоих вздрогнуть. Девочка стояла в дверях, протирая глаза. Увидев Ферстаппена, она просияла. - Макси, ты приехал за мной! Пожалуйста, не уходи, побудь с нами! Даниил посмотрел на дочь, чувствуя, как внутри него что-то надламывается. Макс перевел взгляд с Квята на Пенни, и его губы тронула едва заметная, торжествующая улыбка. - Конечно, маленькая, - ответил Макс, не сводя при этом глаз с Даниила. - Я останусь. Твой папа ведь не против? В этом вопросе звучал неприкрытый вызов. Макс знал, что Даниил не посмеет устроить сцену при ребенке. Он методично, сантиметр за сантиметром, отвоевывал территорию, превращая убежище Квята в еще одно место своей власти. Даниил стоял, бессильно сжав кулаки. Он ненавидел этого человека. Ненавидел его за то, что тот был так хорош на трассе. Ненавидел за то, что он забрал Келли. Но больше всего он ненавидел Макса за то, что прямо сейчас, под этим тяжелым, собственническим взглядом, он чувствовал себя абсолютно беспомощным. Словно он уже принадлежал Максу, просто еще не нашел в себе сил это признать. Сумерки мягко опустились на Монако, окрашивая небо за окном в глубокие чернильно-синие тона. В небольшой квартире Даниила зажегся теплый желтый свет. Кухня всегда была для него своеобразным убежищем, местом, где простые, механические действия помогали упорядочить мысли. Настало время ужина. Даниил стоял у кухонного островка, монотонно нарезая овощи для пасты. Стук ножа по деревянной разделочной доске был ритмичным, почти гипнотическим. Он отчаянно пытался сфокусироваться на этом звуке, на запахе оливкового масла и базилика, только бы не замечать того, что происходило за его спиной. В гостиной, на пушистом ковре, Макс сидел скрестив ноги и катал по полу игрушечные машинки вместе с Пенелопой. Девочка весело смеялась, что-то рассказывая на своем детском, полупонятном языке. Это должна была быть идиллическая, по-домашнему уютная картина. Но для Даниила она была пыткой. Он чувствовал взгляд Макса спиной. Это было почти физическое ощущение, тяжелое, липкое, обжигающее прикосновение к коже сквозь тонкую ткань домашней футболки. Ферстаппен мог улыбаться Пенни, мог отвечать на её вопросы, но его ледяные, потемневшие от скрытого голода глаза не отрывались от фигуры Квята. Макс изучал его. Линию напряженных плеч, изгиб шеи, то, как перекатывались мышцы под кожей, когда Даниил двигал рукой. В этом взгляде не было ни капли стеснения. Это был взгляд хищника, который уже поймал свою добычу и теперь просто наслаждается её отчаянными попытками сделать вид, что всё в порядке. Даниил сглотнул вязкую слюну, стараясь резать томаты ровнее. Нож в его руке едва заметно дрогнул. Шорох на ковре дал понять, что Макс поднялся. Шаги Ферстаппена были мягкими, почти бесшумными, как у крупной кошки. Даниил напрягся всем телом, чувствуя, как сокращается расстояние между ними. Ему хотелось обернуться, крикнуть, чтобы тот не смел подходить, но горло перехватило спазмом. Раздался шум воды, Макс молча подошел к раковине и вымыл руки. Затем он сделал еще один шаг и оказался непозволительно близко. Даниил замер. Макс встал рядом с ним, почти плечом к плечу. Расстояние между ними исчислялось миллиметрами. От голландца исходил жар, терпкий аромат его одеколона смешался с запахом свежих овощей, полностью перекрывая собой всё остальное. Не говоря ни слова, Макс потянулся к деревянной подставке, плавно вытащил второй нож и взял со стола болгарский перец. - Что ты делаешь? - голос Даниила прозвучал хрипло, надломленно. Он не отрывал взгляда от своих рук, боясь посмотреть на Макса. - Помогаю, - спокойно, с ленивой уверенностью ответил Макс. Его голос вибрировал низкими частотами, проникая под кожу. - Я не просил твоей помощи. Я справлюсь сам. Положи нож, - Даниил попытался вложить в эти слова жесткость, но они прозвучали жалко. Макс проигнорировал его. Он начал нарезать перец идеальными, ровными полосками. Его движения были точными, уверенными, по-своему грациозными. Он вел себя так, словно эта кухня, этот нож, этот ужин всё принадлежало ему. - Пенни голодна. Вдвоем мы закончим быстрее, - Макс чуть склонил голову, и его губы оказались на уровне уха Даниила. Воздух между ними стал настолько густым, что его можно было резать тем самым ножом. Даниил резко выдохнул, его пальцы до побеления сжали рукоять ножа. - Макс, отойди. Ты... ты стоишь слишком близко. Ферстаппен не отодвинулся ни на миллиметр. Наоборот, он чуть сместил вес своего тела так, что их плечи почти соприкоснулись. Это не было агрессивным давлением; это было неотвратимое, удушающее вторжение в самое сердце личного пространства. - Тебе неудобно, Даня? - тихо, с едва уловимой усмешкой спросил Макс. В его тоне не было заботы, только дьявольское удовольствие от того, как Квят дрожит рядом с ним. - Ты прекрасно знаешь, что мне неудобно, - процедил Даниил, наконец то повернув голову. Их взгляды встретились. Глаза Макса были так близко, что Даниил мог разглядеть в них темные крапинки. В этой ледяной синеве плескалось абсолютное, тотальное превосходство. Макс смотрел на его губы, на пульсирующую жилку на шее, и в этом взгляде было столько собственничества, что у Даниила закружилась голова. Он забирал его. Прямо сейчас, на этой тесной кухне, под аккомпанемент лепета дочери в соседней комнате, Макс Ферстаппен методично стирал границы воли Даниила. Он вторгся в его дом, в его вечер, в его быт, показывая, что нет такого места на земле, где Квят мог бы от него спрятаться. - Привыкай, - одними губами прошептал Макс, не разрывая зрительного контакта. Он неспешно переложил нарезанный перец в сковороду, стоявшую перед Даниилом. При этом его рука намеренно, словно случайно, скользнула по предплечью Квята. Горячее, обжигающее прикосновение. Даниил судорожно выдохнул и опустил глаза. Он ненавидел себя за слабость. Ненавидел за то, что не мог оттолкнуть его, ударить, выгнать вон. Он стоял у своей собственной плиты, запертый между столешницей и телом Макса, и понимал, что проигрывает эту битву, даже не начав её. А Макс, с легкой, удовлетворенной полуулыбкой на губах, продолжил молча нарезать овощи, наслаждаясь своей тихой, абсолютной победой. Небольшой обеденный стол на троих. Пар, поднимающийся от горячей пасты с томатами и базиликом. Звон вилок о керамические тарелки. Со стороны это выглядело как идеальный семейный ужин, теплая, уютная картинка, достойная обложки журнала о счастливой жизни. Но для Даниила этот ужин был филиалом ада. Он сидел с прямой, как струна, спиной, чувствуя, как мышцы шеи сводит от напряжения. Аппетит исчез полностью, уступив место тугому, тошному кому в горле. Он бездумно ковырялся вилкой в своей тарелке, накручивая спагетти и снова их распуская. Макс сидел прямо напротив него. И вел себя так, словно был здесь полноправным хозяином. Именно Ферстаппен, с пугающей естественностью, взял на себя роль главы стола. Когда они перенесли еду из кухни, он первым взял тарелки, заботливо положил порцию Пенелопе, натер ей сыр, а затем не спрашивая разрешения наполнил тарелку Даниила, пододвинув её к нему. Этот жест, казалось бы, простой и бытовой, таил в себе чудовищную власть. Макс кормил его. Макс решал, как и что будет происходить в его собственном доме. - Очень вкусно, пап! - звонко проговорила Пенни, болтая ногами под столом. У нее было прекрасное настроение. Присутствие двух её главных мужчин за одним столом казалось ей самым естественным событием в мире. - Ешь аккуратнее, принцесса, - тихо ответил Даниил, заставляя себя слабо улыбнуться дочери. - Макси тоже помогал! - напомнила девочка, с обожанием глядя на голландца. - Да, - голос Макса прозвучал низко, бархатно, и от этого звука у Квята мурашки побежали по спине. - Мы с твоим папой отличная команда. Правда, Даня? Даниил поднял глаза. Макс смотрел прямо на него. Он даже не моргал. В свете подвесной лампы его лицо казалось высеченным из мрамора, а в льдисто-голубых глазах плясали темные, хищные искры. Он медленно жевал свою порцию, но его внимание было приковано к лицу Даниила, к его плотно сжатым губам, к его бледности. - Мы не команда, - процедил Даниил сквозь зубы, стараясь говорить так тихо, чтобы Пенни не услышала враждебности в его тоне. - Ты просто не привык, с легкой, почти незаметной улыбкой парировал Макс. Он отпил воды из стакана, не отрывая взгляда от губ Квята. - К хорошему нужно привыкать постепенно. Под столом, скрытом от глаз Пенелопы, произошло то, от чего Даниил едва не выронил вилку. Пространство было тесным, и Макс, вытянув свои длинные ноги, намеренно коснулся колена Даниила. Это не было случайностью. Твердое, обтянутое джинсовой тканью колено Ферстаппена прижалось к ноге Квята, давяще, тяжело. Даниил инстинктивно попытался отодвинуться, спрятать ногу под стул, но Макс тут же скользнул следом, прижимая его голень к ножке стола. Ловушка захлопнулась. Макс зафиксировал его ногу своей, устанавливая физический контроль, скрытый под скатертью этого фальшивого благополучия. Даниил шумно втянул воздух через нос. Под столом нога Макса отдавала невыносимым жаром, и это прикосновение было настолько интимным, властным и подчиняющим, что у Квята закружилась голова. Он сидел в собственной квартире, за собственным столом, но не мог даже пошевелиться без позволения этого человека. - Тебе не нравится паста? - невинно поинтересовался Макс, кивнув на нетронутую еду в тарелке Даниила. - Ты совсем не ешь. Тебе нужны силы. «Для чего?» хотелось закричать Даниилу. «Чтобы выдерживать твое больное присутствие?» - Я не голоден, - сухо ответил Квят, опуская глаза на тарелку, потому что выдерживать этот прямой, раздевающий взгляд больше не было сил. - А надо, - тон Макса неуловимо изменился. В нем зазвучал металл, тихий приказ, который не терпел возражений. Давление его колена под столом стало чуть сильнее, заставляя Даниила стиснуть зубы. - Съешь хотя бы немного. Ради Пенни. Ей ведь неприятно видеть, что ты не оцениваешь ваш совместный труд. Даниил перевел взгляд на дочь. Девочка действительно с легким беспокойством смотрела на его полную тарелку. Макс использовал всё. Каждую слабость, каждую привязанность Даниила он превращал в оружие против него самого. Дрожащими пальцами Даниил накрутил немного пасты на вилку и поднес ко рту. Еда казалась безвкусной, как картон. Он проглотил её с огромным трудом, чувствуя себя униженным. Сломленным. Он подчинился. Выполнил приказ. Макс удовлетворенно откинулся на спинку стула, чуть ослабив хватку под столом, но не разрывая контакта. Его глаза торжествующе блеснули. Он наблюдал за тем, как Даниил глотает еду, и в этом было что-то глубоко извращенное, собственническое. В голове Даниила билась одна и та же пугающая мысль. Этот ужин был лишь репетицией. Макс Ферстаппен примерял на себя его жизнь, его быт, его семью. Он медленно, методично стирал границы реальности, в которой Даниил был независимым человеком, заменяя её своей собственной реальностью, где Квят был лишь еще одним трофеем в его бесконечной коллекции. Трофеем, который Макс намерен был сломать и присвоить себе окончательно. Уговоры начались сразу после ужина. Пенелопа, почувствовав, что вечер близится к концу, вцепилась в край футболки Макса так крепко, словно от этого зависела ее жизнь. - Пожалуйста, пусть Макси останется! -  ее огромные, полные мольбы глаза метнулись к Даниилу. - Уже поздно! На улице темно! Папочка, ну пожалуйста! Даниил почувствовал, как внутри все сжимается от безысходности. Он хотел сказать «нет». Резко, категорично. Он хотел вышвырнуть Ферстаппена за дверь, чтобы снова дышать в своей квартире свободно. Но когда он посмотрел на дочь, слова застряли в горле. А потом он перевел взгляд на Макса. Голландец стоял совершенно расслабленно, скрестив руки на груди. На его губах играла легкая, почти невинная полуулыбка, но в глазах читался откровенный триумф. Он знал, что выиграл. Он использовал Пенни как идеальное оружие, бьющее без промаха. - Хорошо, - глухо выдавил из себя Даниил, опуская плечи. - Только на одну ночь. То, что последовало за этим, было похоже на сюрреалистичный, гротескный спектакль. Они укладывали Пенелопу спать вдвоем. Словно идеальная, любящая семья. Даниил сидел с одной стороны детской кровати, Макс с другой. Они вместе читали ей сказку. Бархатистый, низкий голос Ферстаппена сплетался с голосом Квята, заполняя маленькую комнату. Даниил читал реплики за одного героя, Макс за другого. Со стороны это выглядело так правильно, так тепло, что Даниила мутило от этой фальши. Макс же, напротив, упивался каждой секундой. Он смотрел на Квята поверх головы засыпающей девочки, и в этом взгляде было пугающее, собственническое обещание: «Вот так теперь будет всегда». Когда Пенни наконец уснула, Даниил молча бросил на диван в гостиной подушку и одеяло. - Спокойной ночи, - бросил он, даже не глядя на голландца, и быстро скрылся в своей спальне, повернув замок до щелчка. Оказавшись в темноте, Даниил прислонился спиной к двери и медленно сполз на пол. Сердце колотилось как сумасшедшее. Воздух в квартире казался отравленным. Присутствие Макса за стеной давило, ощущалось почти физически, словно Ферстаппен заполнил собой все пространство, вытеснив кислород. Даниил провалился в тяжелый, тревожный сон лишь глубоко за полночь. Он проснулся внезапно. В комнате стояла кромешная, звенящая тишина. Часы на тумбочке показывали три часа ночи. Во рту пересохло, а сердце почему-то билось в тревожном, рваном ритме, словно его разбудил не звук, а инстинкт самосохранения. Животный рефлекс, кричащий об опасности. Даниил тихо поднялся с кровати. Ему нужно было выпить воды. Он бесшумно открыл дверь спальни и ступил в темный коридор. Единственным источником освещения была узкая, яркая полоска желтого света, падавшая на пол из ванной комнаты. Дверь не была закрыта до конца. Она была оставлена приоткрытой ровно настолько, чтобы образовать щель сантиметров в десять. В этом было что-то неестественное. Словно кто-то специально не защелкнул замок. Словно это была ловушка. Приглашение, брошенное в темноту: посмотри. Даниил замер на полпути к кухне. Оттуда, из залитой светом ванной, доносились звуки. Тихие, хриплые выдохи. Тяжелое, прерывистое дыхание, срывающееся на тихий, болезненный стон. Кровь застыла в жилах Квята, но ноги, словно повинуясь чужой, гипнотической воле, сделали шаг вперед. Потом еще один. Он подошел почти вплотную, не смея даже дышать, и заглянул в щель. То, что он увидел, навсегда врезалось в его сетчатку, перевернув весь его мир с ног на голову. Корзина для белья была перевернута. Макс сидел на холодном кафельном полу, прислонившись спиной к раковине. Его футболка была задрана, а спортивные штаны спущены на бедра. Но самое страшное было не это. В руках Макса была ткань. Темная, знакомая ткань. Это было ношенное нижнее белье Даниила, которое он бросил в корзину накануне вечером. Макс судорожно, левой рукой прижимал его к своему лицу, зарываясь носом в хлопок. Он вдыхал запах Даниила, запах его пота и тела так глубоко и жадно, словно это был единственный кислород в умирающем мире. Его глаза были крепко зажмурены, а лицо исказила гримаса абсолютной, неконтролируемой, больной эйфории. Правая рука Макса ритмично, быстро двигалась внизу, доводя его до исступления. Голландец тяжело задыхался, его грудная клетка вздымалась, а пальцы, сжимающие белье Квята, побелели от напряжения. - Даня... - сорвалось с губ Макса. Это был даже не шепот, это был хриплый, отчаянный скулеж животного, умирающего от жажды. Звук, полный такой первобытной, темной похоти и извращенной любви, от которого волосы вставали дыбом. - Мой... Даниил перестал дышать. Его парализовал ледяной, первобытный ужас. В этот момент иллюзия рухнула. Это не было желанием просто уничтожить соперника. Это не было попыткой потешить свое эго, отобрав у него команду и семью. Макс Ферстаппен был болен им. Одержим до такой степени, что рассудок покинул его, оставив лишь этот темный, ненасытный голод. Он хотел сожрать Даниила целиком, раствориться в нем, проникнуть под его кожу. Дверь была приоткрыта не случайно. Макс «хотел», чтобы он это увидел. Он хотел заявить о своей болезни, показать масштабы этой катастрофы. К горлу Даниила подкатила тошнота, смешанная с паникой. Ему показалось, что если он издаст хоть звук, если Макс сейчас откроет глаза и увидит его в щели двери, дороги назад уже не будет. Он набросится на него, и эта ночь закончится чем-то непоправимым. Даниил отшатнулся от двери, инстинктивно зажав себе рот ладонью, чтобы не издать ни единого звука. Его трясло крупной дрожью. Развернувшись, он на цыпочках, почти не касаясь пола, бросился обратно по коридору. Он влетел в свою спальню, бесшумно закрыл дверь и повернул замок. Затем отступил к кровати и осел на пол, подтянув колени к груди. В ушах все еще стоял этот хриплый, полный сумасшествия стон: «Даня...». Квят закрыл глаза руками, чувствуя, как его бьет мелкая, неконтролируемая дрожь. Он был заперт в собственной квартире с монстром. И самое жуткое было то, что этот монстр не собирался его убивать. Он собирался его любить. Страшно, больно и до самого конца. Остаток ночи превратился для Даниила в пытку растянутым временем. Он так и просидел на полу, прислонившись спиной к кровати, обхватив колени руками. Каждая тень в комнате казалась ему угрозой, каждый шорох за стеной заставлял сердце пропускать удар. Он не сомкнул глаз ни на секунду. Перед его внутренним взором, как заезженная пленка, снова и снова прокручивалась эта тошнотворная, пугающая сцена в залитой светом ванной. Искаженное эйфорией лицо Макса. Его сбитое дыхание. Тот первобытный, собственнический стон, от которого кровь стыла в жилах. Рассвет над Монако не принес облегчения. Бледный, серый свет лишь подчеркнул измученное лицо Квята в зеркале, глубокие тени залегли под глазами, кожа казалась неестественно бледной, а в карих радужках застыл загнанный, лихорадочный блеск. Он чувствовал себя грязным. Словно безумие Макса было заразным, и теперь оно въелось в его собственную кожу. Около восьми утра из кухни донеслись звуки. Звонкий смех Пенелопы, громыхание сковородки, хлопок дверцы холодильника. И голос Макса. Спокойный, мягкий, полный той самой фальшивой домашней теплоты. Даниилу потребовалось собрать всю свою волю в кулак, чтобы просто повернуть ручку двери и выйти из спальни. Кухня была залита утренним солнцем. Пахло жареным беконом, ванилью и свежесваренным кофе. Пенелопа сидела на высоком барном стуле, болтая ногами, а Макс стоял у плиты, ловко переворачивая блинчики. Он выглядел возмутительно свежим, отдохнувшим, словно спал сном младенца. Никаких следов ночного сумасшествия. Идеальная картинка. Идеальный хищник, который умеет сливаться с пейзажем. - Доброе утро, папочка! - радостно крикнула Пенни, увидев отца. Макс медленно повернул голову. - Доброе утро, Даня, - произнес он. Его голос прозвучал как бархат, скользящий по обнаженному нерву. Даниил вздрогнул, словно от удара током. Он заставил себя кивнуть дочери, но на Ферстаппена даже не взглянул. Квят уставился в пол, чувствуя, как внутри всё сжимается от одного лишь звука этого голоса. Он прошел к кофемашине, держась как можно дальше от плиты и от Макса. Каждое его движение было скованным, деревянным. Макс видел это. И Макс наслаждался. Даниил физически чувствовал, как тяжелый, пронизывающий взгляд голландца скользит по его опущенным плечам, по напряженной шее, по дрожащим пальцам, которые никак не могли ровно поставить чашку. Макс знал. Он знал, что Даниил стоял ночью за дверью. Он прочитал это в его сгорбленной позе, в его побелевших костяшках, в его паническом страхе поднять глаза. И эта власть опьяняла Ферстаппена сильнее любого вина. - Папа, а мы с Макси приготовили завтрак! - щебетала Пенни, уплетая блинчик с сиропом. - Садись с нами! - Я... я не голоден, милая, - глухо отозвался Даниил, обхватывая горячую чашку обеими руками. Он так и остался стоять у столешницы, отвернувшись к окну. Только бы не видеть этих льдистых глаз. Только бы не чувствовать этот запах, который теперь навсегда ассоциировался у него с ночным кошмаром. Повисла короткая пауза. Даниил слышал, как Макс выключил плиту. Шаги приблизились. - Тебе нужно поесть, Даниил. Ты выглядишь так, будто всю ночь не спал, - голос Макса прозвучал совсем рядом, прямо за правым плечом. В нем скользнула издевательская, дьявольская забота. - Тебя что-то тревожило? Плохие сны? Даниил крепко зажмурился, до боли закусив внутреннюю сторону щеки. - Я в порядке. Просто налей мне кофе. Пожалуйста. Макс тихо усмехнулся, звук был таким тихим, что его услышал только Квят. Голландец отошел обратно к ребенку, и Даниил наконец смог сделать судорожный вдох. Но передышка была недолгой. Ферстаппен оперся руками о барную стойку, склонившись к Пенелопе. - Знаешь, Пенни, - задумчиво протянул он, и Даниил сразу же уловил в этой интонации скрытую угрозу. - На улице сегодня потрясающая погода. Я подумал... может, нам не стоит сидеть дома? Как насчет того, чтобы поехать в парк аттракционов? Там как раз открыли новые американские горки. Глаза девочки вспыхнули неподдельным восторгом. Она выронила вилку. - Правда?! Аттракционы?! Макси, ты лучший! Даниил резко обернулся, забыв о своем страхе. - Нет. Мы никуда не поедем, - отрезал он, и его голос сорвался. - Максу пора уезжать. У него... у него дела. Пенелопа разочарованно надула губы, ее радость мгновенно угасла. - Но папа... Макс не отступил ни на шаг. Он медленно выпрямился и посмотрел на Даниила. В этот раз Квят не смог отвести взгляд. Голубые глаза Макса смотрели прямо в душу, пригвождая к месту. В них не было ни капли тепла, только холодный, циничный расчет шахматиста, который делает мат в два хода. - У меня сегодня совершенно нет дел, Даня, - мягко, с пугающей расстановкой произнес Макс. - Я абсолютно свободен. И я бы очень хотел провести этот день с вами. Втроем. Как настоящая семья. Слово «семья» он выделил особой, тягучей интонацией, от которой у Даниила к горлу снова подкатила тошнота. - Давай уговорим папу, Пенни? - Макс перевел взгляд на девочку, и его глаза снова стали теплыми и ласковыми. - Папа просто устал. Но если мы очень хорошо его попросим, он не сможет нам отказать. Правда ведь? Ловушка захлопнулась с оглушительным лязгом. Пенелопа тут же соскочила со стула и подбежала к Даниилу. Она обхватила его ногу маленькими ручками и заглянула снизу вверх своими огромными, полными надежды глазами. - Папочка, ну пожалуйста! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Я так хочу на горки! И чтобы Макси пошел с нами! Мы же так давно никуда не ходили вместе! Даниил стоял ни жив ни мертв, глядя на макушку собственной дочери. Он чувствовал себя так, словно его загнали в угол и приставили нож к горлу, заставив улыбаться при этом. Макс бил по самому больному. Он использовал чистую, искреннюю привязанность ребенка, чтобы затянуть удавку на шее Квята еще туже. Он посмотрел на Макса. Ферстаппен стоял, прислонившись бедром к кухонному островку. Он даже не пытался скрыть свою торжествующую улыбку. Он смотрел на Даниила взглядом хозяина, который наблюдает, как непокорный питомец медленно сдается, понимая, что бежать некуда. «Если я откажу, я разобью ей сердце»  с отчаянием подумал Даниил. «А он станет для нее еще бóльшим героем, потому что он-то хотел» Это была идеальная, безупречная манипуляция. Даниил медленно опустился на корточки перед дочерью, стараясь не выдать дрожи в руках. Он погладил ее по щеке, чувствуя, как внутри него умирает последняя надежда на свободу. - Хорошо, принцесса, - прошептал он деревянным голосом. - Мы поедем в парк. - Ура!!! - Пенни бросилась ему на шею, а потом побежала обнимать Макса. Даниил поднял глаза. Поверх головы девочки Макс смотрел на него. Голландец одними губами, беззвучно, произнес: «Хороший мальчик». Квят зажмурился, чувствуя, как его медленно, но верно затягивает в пучину этого больного, разрушительного безумия, из которого он не видел выхода. Парк развлечений встретил их какофонией звуков: визгом тормозов на американских горках, веселой музыкой из каруселей и приторно сладким запахом сахарной ваты. Солнце нещадно палило, отражаясь от белых дорожек парка, и Даниилу казалось, что этот свет выставляет его позор на всеобщее обозрение. Они действительно выглядели как идеальная семья. Макс шел чуть впереди, уверенно прокладывая путь сквозь толпу, держа Пенелопу за руку. Девочка сияла, она то и дело подпрыгивала от восторга, указывая на очередную яркую вывеску. Даниил шел на полшага позади. Каждый мускул его тела был напряжен. Он чувствовал себя марионеткой в руках безумного кукольника. Ему хотелось кричать, сорвать эту маску приличия, но он лишь молча поправлял панамку на голове дочери. - Смотри, Даня, - Макс внезапно остановился и обернулся, дождавшись, когда Квят поравняется с ними. - Там тир. Пойдем, выбью Пенни ту огромную панду? В его голосе не было и намека на издевку только спокойная, почти уютная уверенность. Но Даниил видел, как Макс намеренно сокращает дистанцию. В толпе людей, среди сотен прохожих, Макс вел себя так, будто они находились в коконе, недоступном для остальных. - Ей не нужна панда, Макс, - сухо ответил Даниил, стараясь не смотреть голландцу в глаза. - У нее дома и так полно игрушек. - Папа, ну пожалуйста! Она такая красивая! - Пенни умоляюще сложила ладошки. Макс коротко взглянул на Даниила, этот взгляд был острым, как скальпель. В нем читалось: «Не сопротивляйся. Ты же знаешь, чем это закончится». Через пять минут Макс уже стоял у стойки тира. Он двигался с пугающей, выверенной грацией атлета. Каждый его выстрел был точным, сухим, беспощадным. Даниил стоял рядом, чувствуя, как внутри него всё выгорает. Он смотрел на профиль Макса, жесткая линия подбородка, сосредоточенный взгляд, спокойное дыхание. Этот человек только несколько часов назад задыхался в его ванной, сжимая в руках его белье. А сейчас он стоял здесь, в окружении семейных пар и детей, и выглядел как образец добродетели. Это несоответствие, эта бездна между внешним лоском и внутренним гнилым безумием сводила Даниила с ума. - Вот, держи, принцесса, - Макс с легкой улыбкой передал девочке огромную мягкую игрушку. - Спасибо, Макси! - Пенни обняла панду, которая была почти с нее ростом. - Папа, смотри, какая она мягкая! Даниил заставил себя выдавить улыбку и погладить игрушку. Его пальцы случайно коснулись пальцев Макса, который всё еще придерживал панду. Квят отдернул руку, словно от раскаленного железа. Его передернуло. - Ты слишком бледный, Даня, - негромко произнес Макс, пока Пенни возилась с игрушкой. Он подошел вплотную, загораживая Даниила от остального мира своей широкой спиной. - Тебе нужно присесть. Или мороженое? Говорят, сахар помогает при стрессе. - Прекрати, - прошипел Даниил, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы бессильной ярости. - Просто прекрати вести себя так, будто ничего не произошло. - А что произошло? - Макс чуть склонил голову, его глаза были невинны и прозрачны, как горное озеро. - Мы гуляем с ребенком. Мы счастливы. Разве нет? Он протянул руку и, прежде чем Даниил успел среагировать, медленно, почти нежно убрал прядь волос с его лба. Это прикосновение было интимным, властным и абсолютно неуместным в этом шумном парке. Оно кричало о владении. - Не трогай меня, - Даниил отступил назад, едва не споткнувшись о край дорожки. - Папа, пойдем на колесо обозрения! - Пенни подбежала к ним, не замечая искр, летящих между мужчинами. - Пожалуйста, оттуда видно всё море! Макс усмехнулся победно, хищно. - Конечно, пойдем. Я куплю билеты. Он пошел к кассам, насвистывая какой-то легкий мотив. Даниил смотрел ему в спину, чувствуя, как удушливая петля одержимости Ферстаппена затягивается всё туже. Они были в общественном месте, на виду у всех, но Даниил никогда еще не чувствовал себя таким одиноким и беззащитным. Макс выстроил эту декорацию «идеальной семьи» так безупречно, что любая попытка Квята вырваться выглядела бы как безумие со стороны самого Даниила. Он был заперт в этой идиллии, которая на самом деле была его личной камерой пыток. Кабинка колеса обозрения медленно поплыла вверх, отрываясь от земли и оставляя позади шумную толпу. Пространство внутри было тесным, ограниченным стеклом и металлом, еще одна маленькая клетка, которую Макс выбрал с хирургической точностью. Даниил сел на одну сторону, прижимая к себе Пенелопу. Панда заняла почти всё свободное место рядом с ними, но Макса это не смутило. Он опустился на противоположное сиденье, прямо напротив Квята. Кабинка качнулась. Даниил вцепился в поручень, чувствуя, как внутри всё замирает от высоты, но больше от близости Ферстаппена. Макс вытянул ноги, и их колени снова встретились. На этот раз это не было случайным касанием. Макс плотно зажал колено Даниила между своих ног, фиксируя его, лишая возможности отодвинуться. Ткань их брюк терлась друг о друга, создавая статическое электричество, которое, казалось, жгло кожу Даниила сквозь одежду. - Ого, смотрите! - Пенни прижалась лбом к стеклу, указывая на расстилающееся внизу Лазурное побережье. - Море такое синее! И яхты как игрушечные! Папа, посмотри! Даниил послушно повернул голову к окну. Пейзаж был захватывающим: панорама Монако, залитая золотом предзакатного солнца, бесконечная гладь Средиземного моря, скалы... Но он не видел красоты. Он чувствовал на себе взгляд Макса. Ферстаппен даже не взглянул в сторону окна. Ему было плевать на город, на море и на живописный закат. Для него единственным ландшафтом, заслуживающим внимания, был Даниил. Макс смотрел на него тяжело, немигающе. Его взгляд был почти осязаемым, он медленно, сантиметр за сантиметром, скользил по фигуре Квята. Он изучал изгиб его шеи, на которой от напряжения проступили вены. Он фиксировал каждое прерывистое дыхание Даниила, каждую дрожь его ресниц. В голове Макса в этот момент не было тишины. Он мысленно сдирал с Даниила эту защитную оболочку, футболку, джинсы, саму кожу. Он представлял его обнаженным здесь, на этой высоте, в лучах заходящего солнца. Представлял, как эти бледные плечи будут выглядеть под его широкими ладонями, как карие глаза Даниила потемнеют от слез и боли, когда Макс наконец возьмет то, что принадлежит ему по праву одержимости. Даниил чувствовал это. Он кожей ощущал эту ментальную наготу, эту грязную, темную похоть, которая исходила от Макса волнами. Ему казалось, что Ферстаппен своими глазами оставляет на его теле клейма, заявляя права собственности на каждый дюйм его существа. - Посмотри на меня, Даня, - негромко произнес Макс. Это не был вопрос. Это был приказ, отданный тем же тоном, каким он требовал от инженеров идеальных настроек болида. Даниил сглотнул, чувствуя, как в горле застрял сухой ком. Он медленно перевел взгляд от окна на Макса. Голландец сидел, чуть подавшись вперед. Его зрачки были расширены так сильно, что голубая радужка превратилась в тонкое кольцо. В этом взгляде была такая концентрация безумия и желания, что Даниилу стало трудно дышать. Макс не скрывался. Он хотел, чтобы Даниил видел его нутро. Хотел, чтобы тот знал: эта прогулка, этот парк, эта «семья» всё это лишь прелюдия к тому, что Макс сделает с ним позже. - Красиво, правда? - Макс улыбнулся, но эта улыбка не затронула его глаз. Его рука медленно поднялась и легла на его собственное колено, прямо рядом с коленом Даниила. Большой палец Макса начал медленно, круговыми движениями поглаживать плотную ткань джинсов Квята. Даниил задохнулся, его сердце забилось в самом горле. Каждое движение пальца Макса отдавалось током внизу живота, вызывая пугающую, тошнотворную смесь страха и чего-то еще, чему он боялся дать название. - Да... - выдохнул Даниил, не в силах разорвать зрительный контакт. - Красиво. - Я люблю высоту, - продолжал Макс, его голос стал еще тише, вибрируя прямо в костях Даниила. - Отсюда всё кажется таким маленьким. Таким незначительным. Кроме того, что действительно важно. Он чуть сильнее сжал колено Даниила своими ногами, подчеркивая, что именно для него важно. Кабинка достигла высшей точки и на мгновение замерла. Мир внизу исчез. Пенелопа продолжала что-то восторженно шептать, любуясь морем, не замечая, что в двух шагах от нее её отец медленно тонет в ледяном омуте чужой одержимости. Макс смотрел на приоткрытые губы Даниила, на его загнанный взгляд, и в его голове уже рисовались картины их следующей встречи, когда за ними не будет приглядывать ребенок, когда не будет окон и дверей. Он знал, что Даниил сломлен. Знал, что этот страх лишь обратная сторона той самой связи, которую он так долго выстраивал. Даниил был его. Его ролью, его командой, его болью. И скоро, очень скоро он станет его плотью. Пенни после колеса обозрения тут же потянулась к батутам, а Квят с Максом остались ждать снаружи, внутрь пускали только детей. Как только сетчатая дверь батутного центра захлопнулась за радостно прыгающей Пенелопой, Даниил почувствовал, как воздух вокруг него мгновенно сгустился, превращаясь в липкий кисель. Без ребенка, без этого крошечного живого щита, он остался один на один с хищником. Безопасная зона исчезла, оставив после себя лишь палящее солнце и невыносимое присутствие Макса за правым плечом. Даниил не оборачивался. Он чувствовал затылком, как льдистый взгляд Ферстаппена сканирует его, словно телеметрию на трассе, вычисляя каждую слабую точку, каждый сбой в ритме сердца. - Я... я пойду куплю воды. Жарко, - бросил Даниил, не глядя на Макса. Его голос дрогнул, предательски выдавая панику. Он сорвался с места почти бегом, ныряя в пеструю толпу туристов и детей. Его единственной целью было скрыться. Затеряться. Уйти туда, где нет этого всепоглощающего запаха дождя и одержимости. Он лавировал между колясками, протискивался сквозь очереди, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Но сколько бы он ни петлял, ощущение преследования не исчезало. Макс не бежал за ним, он просто шел следом, уверенный, неотвратимый, как сама смерть, которая знает, что жертве некуда бежать с острова. Даниил свернул за угол, надеясь найти тихий тупик, но оказался перед мрачным, стилизованным под готический замок строением. Над входом висела полусгоревшая неоновая вывеска: «Mansion of Fear». Дом страха. Прежде чем он успел осознать свою ошибку, чья-то рука, жесткая и сильная, как стальные тиски, сомкнулась на его запястье. Даниил вскрикнул, рванулся, но хватка была мертвой. - Куда ты так торопишься, Даня? - прозвучал над самым ухом ледяной шепот. Макс не дожидался ответа. Он дернул Даниила на себя, буквально волоча его за собой. Он купил билеты одним коротким жестом, не прерывая контакта, и впихнул Квята в тяжелые бархатные шторы входа. Мир мгновенно погрузился в абсолютную, густую тьму, пропитанную запахом пыли, старой резины и дешевого театрального грима. Где-то в глубине раздавались механические крики и зловещий хохот, но здесь, в узком коридоре между первой и второй комнатой, была лишь тишина и шум их сбитого дыхания. Макс толкнул Даниила вперед, вглубь первой декорации «камеры пыток». Тусклый красный свет стробоскопа выхватывал из темноты пластиковые цепи и бутафорские скелеты. Даниил споткнулся, спиной ударившись о холодную стену. Не успел он выпрямиться, как Макс навис над ним, вжимая его в камень всем своим весом. Его руки уперлись в стену по обе стороны от головы Даниила, полностью отрезая любые пути к отступлению. Вспышки красного света делали лицо Ферстаппена дьявольским: зрачки, расширенные до предела, поглотили радужку, превратив глаза в две бездонные черные дыры. - Зачем ты бежишь? - выдохнул Макс. Его дыхание опаляло губы Даниила. - Ты думаешь, в этом парке есть хоть один угол, где я тебя не найду? Ты думаешь, эти люди тебя спасут? Даниил пытался оттолкнуть его, упираясь ладонями в твердую, как броня, грудь Макса, но тот даже не пошевелился. От голландца исходил такой жар, такая мощная волна первобытной, необузданной агрессии и желания, что у Квята подкосились ноги. - Отпусти меня... - прошептал Даниил, его голос сорвался на всхлип. - Пожалуйста, Макс. То, что ты делал ночью... я видел. Ты болен. Тебе нужна помощь. При упоминании ночи лицо Макса на мгновение застыло, а затем его губы медленно растянулись в пугающей, безумной усмешке. Он наклонился еще ближе, так что их носы соприкоснулись. - Видел? - пророкотал он, и в его голосе послышалось животное рычание. - Хорошо. Я хотел, чтобы ты видел. Я хотел, чтобы ты знал, что я делаю с вещами, которые пахнут тобой, когда тебя нет рядом. Представь, что я сделаю с тобой, когда мы будем не в этом фальшивом замке, а в моей спальне. Макс протянул руку и грубо схватил Даниила за подбородок, заставляя смотреть прямо в свои безумные глаза. Его большой палец с силой надавил на нижнюю губу Квята, сминая её, заставляя приоткрыть рот. - Ты ненавидишь меня, Даня? - Макс почти стонал от близости. - Ненавидь. Мне плевать. Твоя ненависть возбуждает меня сильнее, чем чья-либо любовь. Я забрал твое кресло, твою команду, твою женщину... Но мне этого мало. Мне мало того, что твоя дочь называет меня «Макси». Я хочу, чтобы ты звал меня по имени, когда я буду ломать тебя. Я хочу владеть твоим страхом. Сзади, в глубине аттракциона, сработал автоматический скример, механический труп с визгом вылетел из гроба. Даниил вздрогнул, инстинктивно прижимаясь к Максу, ища защиты у того, кто был источником главного ужаса в его жизни. Макс издал низкий, гортанный звук, похожий на торжествующий смех. Он перехватил талию Даниила, притягивая его бедра к своим, так что Квят почувствовал его твердое, неоспоримое возбуждение. В темноте «Дома страха», под звуки искусственных криков, Макс Ферстаппен окончательно сбросил маску человека. - Ты мой, - прошептал он в самые губы Даниила, и в этом шепоте было слышно биение разбитого стекла. - Мой трофей. Моя сломанная игрушка. И я никогда, слышишь? Никогда тебя не отпущу. Даниил закрыл глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы. Здесь, в этой комнате, полной бутафорского ужаса, он наконец понял: настоящий кошмар только начинается. И из этого «Дома страха» выхода для него не было. В красных вспышках стробоскопа лицо Макса казалось фрагментарным, выхваченным из ночного кошмара: вот блеснул хищный разрез глаз, вот жесткая линия губ, вот пульсирующая вена на виске. Время здесь, в чреве аттракциона, растянулось, превратившись в вязкую смолу. Снаружи смеялись дети и кричали зазывалы, но здесь, за тяжелыми складками пыльного бархата, существовал только один закон, воля Ферстаппена. Даниил чувствовал, как холодная стена за его спиной буквально впитывает его дрожь. Он хотел закричать, позвать на помощь, но горло словно сдавили невидимые пальцы. Взгляд Макса был тяжелее любых оков. - Посмотри на себя, Даня, - выдохнул Макс, его голос едва перекрывал механические стоны декораций. - Ты дрожишь. И это не от холода этого чертова подземелья. Тебе нравится бояться меня? Это ведь единственное, что заставляет твое сердце биться так часто, когда я рядом. Макс медленно переместил ладонь с подбородка на шею Даниила. Его пальцы, длинные и сильные, нежно, почти ласково обхватили горло, едва ощутимо надавливая на сонную артерию. Это не было удушением, это была демонстрация абсолютной власти. Макс чувствовал каждый удар пульса своей жертвы, каждую судорожную попытку сглотнуть. - Ты думал, что если я забрал твою жизнь, я оставлю тебе твое тело? - Макс подался еще ближе, так что его лоб уперся в лоб Даниила. - Ошибаешься. Я хочу, чтобы ты чувствовал меня в каждой своей мысли. Чтобы когда ты закрывал глаза, ты видел не Келли, не трассу, а мое лицо. Чтобы ты чувствовал мои руки, даже когда я в другом конце мира. Даниил зажмурился, из под опущенных ресниц выкатилась горячая слеза, мгновенно исчезнувшая в складках ткани. - За что... - прохрипел он, едва шевеля губами. - За что ты так со мной? Я же ничего тебе не сделал... - В этом и проблема, Даня, - Макс издал звук, похожий на тихий, болезненный смешок. Он прижался губами к самому уху Квята, обжигая кожу горячим дыханием. - Ты просто существовал. Ты был так уверен в себе, так спокоен в своем маленьком счастье. А я смотрел на тебя и чувствовал, как внутри меня всё выгорает. Ты стал моей лихорадкой. Я не хотел просто победить тебя на трассе, это слишком мелко. Я хотел стать твоим богом. Твоим персональным дьяволом. Макс на мгновение замолчал, наслаждаясь тем, как Даниил обмяк в его руках, теряя волю к сопротивлению. В темноте, под аккомпанемент искусственных криков, Ферстаппен чувствовал себя на вершине мира. Ему не нужны были кубки и титулы прямо сейчас, ему нужно было это рваное дыхание человека, которого он методично ломал годами. - Открой глаза, - приказал Макс. Когда Даниил подчинился, он увидел в глазах Макса не только безумие, но и бездонную, пугающую нежность. Одержимость достигла своего пика. Макс медленно, почти благоговейно прикоснулся губами к щеке Даниила, там, где пролегла соленая дорожка от слез. Он не целовал, он пробовал его боль на вкус, запечатлевая этот момент в своей памяти. - Мы должны идти, - вдруг произнес Макс совершенно обычным, будничным тоном, от которого Даниила передернуло сильнее, чем от его угроз. - Пенни скоро закончит прыгать. Она будет искать нас. Макс отстранился, мгновенно разрывая интимный кокон. Он поправил воротник футболки Даниила, бережно, словно наряжал дорогую куклу, и даже разгладил невидимую складку на его плече. - Улыбнись, Даня, - Макс снова надел маску «лучшего друга семьи». - У нас ведь замечательный выходной. И не забудь вытереть лицо. Не хочу, чтобы наша дочь видела тебя таким... взволнованным. Даниил стоял, прижавшись к стене, глядя, как Макс спокойно направляется к выходу из аттракциона. Свет в конце коридора манил свободой, но Квят знал: никакой свободы больше нет. Он вышел из «Дома страха» следом за своим мучителем, щурясь от яркого солнца, которое казалось теперь чужим и холодным. Снаружи, у батутов, их уже ждала раскрасневшаяся и счастливая Пенелопа. - Папа! Макси! Где вы были? - кричала она, подбегая к ним. Макс подхватил её на руки, подбросив в воздух под её восторженный визг. - Мы просто зашли в одно интересное место, принцесса, - улыбнулся он, оборачиваясь к Даниилу. - Твоему папе там очень понравилось. Правда, Даня? Даниил посмотрел на них, на свою дочь в руках человека, который медленно пожирал его душу, и почувствовал, как внутри него что-то окончательно и бесповоротно гаснет, превращаясь в пепел. - Да, - прошептал он, натягивая на лицо мертвую, пустую улыбку. - Было... незабываемо. Когда они переступили порог квартиры, вечернее солнце Монако уже не грело, оно лишь отбрасывало длинные, изломанные тени на стены, превращая уютное жилище Даниила в декорацию для театра теней. Квят чувствовал, как с каждым вдохом его легкие наполняются тяжестью. Маска «идеального отца» трещала по швам, обнажая под собой оголенные нервы и животный страх. Пенелопа, уставшая, но все еще возбужденная, убежала в свою комнату укладывать новую панду. Даниил дождался, пока хлопнет дверь детской, и резко обернулся к Максу. - Уходи, - голос Квята был сухим, ломким, как старый пергамент. Он не смотрел Максу в глаза, боясь снова провалиться в этот ледяной омут. - Ты получил свой день. Ты получил её радость. Теперь уходи. Пожалуйста. Макс стоял у окна, его фигура была окутана золотистым ореолом заката, но лицо оставалось в глубокой тени. Он медленно снял часы, положил их на комод, жест, полный пугающей домашней обыденности. - Ты же слышал, Даня. Она хочет, чтобы я остался, - спокойно произнес Макс. - К тому же, я уже позвонил Келли. Даниил замер, его сердце пропустило удар. - Зачем? - Мы решили, что будет здорово провести этот вечер всем вместе, - Макс сделал шаг вперед, выходя на свет. Его губы тронула мягкая, почти святая улыбка. - Келли скоро будет здесь. Мы переночуем тут, вчетвером. Пенни будет счастлива засыпать, зная, что все её любимые люди под одной крышей. - Ты с ума сошел... - прошептал Даниил, хватаясь рукой за спинку стула, чтобы не упасть. - Это моя квартира, Макс. Ты не можешь просто... В этот момент дверь детской распахнулась. Пенелопа вылетела в коридор, услышав последние слова. - Мама приедет?! - её визг восторга полоснул Даниила по сердцу. - Макси, правда?! И мы все будем спать тут? Как в палатке в походе? Макс присел перед ней, погладив по голове. - Да, маленькая. Всё, как ты хотела. И мама, и я, и папа. Даниил смотрел на сияющее лицо дочери и чувствовал, как его воля рассыпается в прах. Он не мог сказать «нет». Не перед этими сияющими глазами. Глубоко внутри него шевельнулась слабая надежда: если Келли будет здесь, Макс поостынет. Келли его женщина, его официальная жизнь. При ней он не посмеет продолжать свою безумную игру. Она станет его щитом, его гарантом безопасности. Келли приехала через час. Она привезла с собой шлейф дорогого парфюма и ауру спокойствия, которая на мгновение действительно разрядила обстановку. Она обняла Даниила по дружески, тепло и он почувствовал, как напряжение в плечах чуть спадает. Она была здесь. Живой свидетель их прошлого, мать его ребенка. При ней Макс снова стал тем самым чемпионом, холодным, сдержанным, идеальным. Но Даниил ошибался. Они сидели в гостиной. Келли и Пенни рассматривали фотографии с прогулки на планшете, а Даниил ушел на кухню, чтобы разлить чай. Он надеялся на эти несколько минут тишины, но не успел он коснуться чайника, как почувствовал за спиной движение. Макс вошел бесшумно. Он не стал зажигать свет на кухне, довольствуясь тусклым отсветом из коридора. - Даня, помоги мне найти сахар, - громко произнес Макс, чтобы Келли слышала его в гостиной. Но как только он оказался в шаге от Даниила, его тон изменился. Квят почувствовал, как рука Макса тяжелая, горячая легла ему на поясницу. Это не было дружеское прикосновение. Пальцы Макса с силой впились в ткань футболки, притягивая Даниила к себе. - Что ты... Келли там... - Даниил задохнулся от возмущения и страха, пытаясь вырваться. - Она занята, - прошептал Макс прямо в затылок Даниилу. Его дыхание было рваным, жадным. Макс не отпускал. Наоборот, он прижался всем телом к спине Даниила, блокируя его у столешницы. Одной рукой он продолжал удерживать его за талию, а другую медленно, с вызывающей дерзостью, поднял вверх. Его пальцы скользнули под край футболки Даниила, касаясь обнаженной кожи. Квят вздрогнул, его охватил ледяной озноб. Присутствие Келли в соседней комнате не только не останавливало Макса, оно, казалось, подстегивало его безумие. Эта опасность быть пойманными, эта запредельная наглость доводили одержимость Ферстаппена до точки кипения. - Прекрати, Макс, умоляю, - едва слышно простонал Даниил, боясь, что Келли обернется и увидит их через приоткрытую дверь. Макс проигнорировал мольбу. Его рука под футболкой продолжала свое неспешное, властное исследование. Пальцы скребли по ребрам Даниила, поднимаясь выше, к самой груди. Макс намеренно делал это медленно, наслаждаясь тем, как Даниил замирает от ужаса, не в силах даже вскрикнуть. - Ты такой напряженный, Даня, - Макс припал губами к чувствительному месту за ухом Квята, едва касаясь кожи, но Даниил почувствовал этот поцелуй как ожог. - Расслабься. Мы же просто ищем сахар. В гостиной раздался смех Келли. Она что-то весело рассказывала Пенелопе. Этот звук нормальной жизни контрастировал с тем извращенным кошмаром, который происходил в метре от неё, за тонкой перегородкой. Макс нагло, не скрываясь, прижался своим пахом к бедрам Даниила, давая почувствовать твердость своего возбуждения. В этом жесте было столько презрения к Келли и столько болезненной любви к Даниилу, что у Квята закружилась голова. - Ты ведь хочешь, чтобы она ничего не узнала? - шепнул Макс, и в его голосе послышалась сталь. - Тогда стой смирно. Будь хорошим мальчиком. Даниил закрыл глаза, вцепившись пальцами в край раковины так, что ногти побелели. Он чувствовал себя грязным. Он чувствовал себя соучастником этого предательства. Его «щит» в лице Келли оказался иллюзией. Макс не боялся её. Он использовал её присутствие, чтобы превратить унижение Даниила в нечто абсолютно невыносимое. Рука Макса под футболкой сжалась на груди Даниила, причиняя легкую, отрезвляющую боль. - Нашел, - громко сказал Макс, доставая с полки первую попавшуюся банку и отстраняясь. Он вышел из кухни с абсолютно невозмутимым лицом, оставив Даниила дрожать в темноте. Квят стоял, не в силах пошевелиться, слушая, как Макс весело переговаривается с Келли, обсуждая планы на завтрашнее утро. Надежда на спокойную ночь умерла. Теперь Даниил знал: для Макса не существовало границ. Ни моральных, ни физических. И эта длинная ночь в одной квартире с ним обещала стать самым страшным испытанием в его жизни. Ночь опустилась на квартиру Даниила, принеся с собой не покой, а вязкую, удушливую тишину. В детской, где были расставлены дополнительные спальные места, Келли укладывала Пенни. План Макса работал безупречно: Пенелопа уснула с улыбкой, чувствуя себя в безопасности между двумя людьми, которых она считала своей опорой. Когда в комнате воцарился ровный ритм дыхания спящего ребенка, Макс, сидевший на краю кровати, медленно поднялся. В полумраке его силуэт казался непроницаемой тенью. - Келли, - прошептал он, едва шевеля губами. - Я не смогу здесь уснуть. Слишком тесно. Я переберусь в гостиную или поищу место в другой комнате. Келли, уставшая от долгого дня, лишь сонно кивнула. - И еще, - Макс вытащил из кармана тяжелый кусок черного пластика. В тусклом свете ночника матовый отблеск «черной карты» казался зловещим. Он положил её на тумбочку рядом с ней. - Возьми завтра Пенни с самого утра. Пойдите в город, купи ей всё, что она захочет. Пусть этот выходной запомнится ей как лучший. Уезжайте пораньше, пока город еще не забит туристами. Келли на мгновение открыла глаза, глядя на карту, символ безграничной финансовой власти Ферстаппена. Она понимала, что это не просто щедрость. Это был золотой ключ, отпирающий дверь, за которой Максу нужно было одиночество. Но она привыкла не задавать лишних вопросов. Слишком много стояло на кону. - Хорошо, Макс, - выдохнула она, закрывая глаза. - Спасибо. Макс вышел из комнаты, бесшумно прикрыв за собой дверь. Его движения были лишены суеты. Он не пошел в гостиную. Его путь лежал через темный коридор к последней двери в конце, туда, где за запертым замком пытался найти спасение Даниил. Квят не спал. Он лежал поверх одеяла, одетый, прислушиваясь к каждому шороху. Когда он услышал тихий металлический щелчок замка, Макс каким то образом достал запасной ключ или просто взломал его, его сердце пропустило удар, а затем забилось в самом горле, болезненно и часто. Дверь открылась и закрылась. Щелкнула задвижка. В комнате было абсолютно темно, лишь свет уличных фонарей Монако пробивался сквозь щели в жалюзи, расчерчивая пол на тонкие, холодные полосы. Даниил почувствовал его присутствие раньше, чем услышал шаги. Запах. Тот самый запах, который преследовал его в «Доме страха», на кухне, в ванной. Запах триумфа и безумия. Квят попытался резко сесть, его рука метнулась к ночнику, но он не успел. Тяжелое тело навалилось сверху, вжимая его обратно в матрас. Широкая ладонь Макса, пахнущая кожей и холодом, мгновенно и плотно закрыла рот Даниила, подавляя любой звук, готовый сорваться с его губ. - Тш-ш-ш... - прошептал Макс. Его лицо было в дюйме от лица Даниила. В темноте блестели только его глаза, два ледяных кристалла, в которых не осталось ничего человеческого. - Будь тише, Даня. Помнишь, кто спит за стеной? Даниил замер, его глаза расширились от ужаса. - Твоя дочь, - продолжал Макс, и его голос вибрировал в самой грудной клетке Квята. - Келли. Представь, что будет, если они сейчас войдут? Что они увидят? Как ты объяснишь Пенни, почему её любимый «Макси» находится здесь, в твоей постели? Ты ведь не хочешь разрушить её маленькую сказку, правда? Пальцы Макса чуть сильнее надавили на челюсть Даниила, заставляя его замереть. Угроза была кристально ясной. Макс использовал самое святое, что осталось у Даниила, как кляп. Квят перестал пытаться закричать. Он понял, что проиграл этот раунд еще до того, как Макс вошел в комнату. Но тело не подчинялось разуму. Он начал сопротивляться молча, извиваясь под весом Ферстаппена, пытаясь сбросить его с себя, отпихнуть локтями, вырваться из этих стальных объятий. Это было отчаянное, безнадежное сопротивление. Макс был сильнее, тяжелее и, что самое страшное, он наслаждался этой борьбой. Каждое движение Даниила, каждый толчок его колена лишь подстегивали одержимость голландца. - Сопротивляйся, - выдохнул Макс, прижимаясь своим лбом к его. - Борись со мной. Мне нравится чувствовать, как ты пытаешься спастись. Но ты ведь знаешь, Даня... из этой гонки тебе не выйти. Я уже на финише. А ты, мой приз. Свободной рукой Макс перехватил оба запястья Даниила, прижимая их к подушке над его головой. Теперь Квят был полностью обездвижен, распят на собственной кровати. Он чувствовал каждое движение Макса, каждое его горячее дыхание. В этой душной, густой темноте Даниил осознал самое страшное: Макс не собирался уходить. Он пришел забрать то, что считал своим по праву. И Келли с Пенелопой за стеной были не защитой, а лишь свидетелями его окончательного падения, о которых они никогда не должны были узнать. Макс медленно убрал ладонь от его рта, заменив её своим лицом, склонившимся к самой шее Даниила. - Теперь мы одни, - прошептал он, и в этом шепоте звучала окончательная, беспощадная победа. Тьма в спальне казалась плотной, почти осязаемой. Макс не дал Даниилу ни секунды на передышку. Его губы обрушились на губы Квята, властно, жадно, с пугающей, сокрушительной силой. Это не было поцелуем любви. Это был акт поглощения. Макс пил его дыхание, словно изнывающий от внутренней жажды путник, нашедший единственный источник воды в выжженной пустыне. Даниил сопротивлялся с отчаянием загнанного в угол зверя. Он вырывался, извивался под тяжелым, раскаленным телом голландца, но каждый его рывок лишь распалял Макса еще сильнее. Квят сжал челюсти, отказываясь сдаваться, отказываясь пускать этого человека внутрь. Тогда Макс на мгновение ослабил хватку на его запястьях, ровно настолько, чтобы зарыться пальцами в темные кудри Даниила и с силой, до боли оттянуть их назад, заставляя его запрокинуть голову. Когда губы Макса снова накрыли его рот, Даниил пустил в ход последнее оружие. Он укусил. Жестко, до крови. Солоноватый, металлический привкус меди мгновенно затопил их рты. Любой другой отшатнулся бы, отступил. Но Макс лишь глухо, низко зарычал прямо в губы Даниилу. Он не отстранился ни на миллиметр. Наоборот, он слизнул эту кровь, их общую кровь, с губ Квята, и на его лице в темноте расцвела пугающая, торжествующая полуулыбка. Для Ферстаппена эта боль была слаще любой покорности; она доказывала, что Даниил борется, что Даниил чувствует его присутствие всем своим существом. Эта буря, этот невыносимый шторм чужой, больной одержимости ломал Квята изнутри. У него больше не оставалось сил. Его мышцы горели от напряжения, легкие пылали от нехватки кислорода, а сердце билось так, словно готово было разорвать ребра. Макс почувствовал этот переломный момент. Физическое сопротивление Квята начало угасать, сменяясь дрожью абсолютного бессилия. Макс плавно сместил поцелуи ниже. Его губы обжигали подбородок Даниила, скользили по линии челюсти и, наконец, прижались к пульсирующей венке на шее. Голландец глубоко втянул носом запах его кожи, запах его пота и страха, и безжалостно впился зубами в нежную плоть. Даниил беззвучно захрипел, выгибаясь дугой. Он хотел кричать, но животный страх того, что за стеной проснется Пенелопа, работал как идеальный паралитик. Макс ставил на нем клеймо. Жестокий, багровый след, который нельзя будет скрыть, который будет кричать каждому, кто его увидит: «Он принадлежит мне». - Ты можешь кусаться, Даня, - горячий, влажный шепот Макса обжег кожу на шее, прямо над оставленным засосом. - Ты можешь ненавидеть меня каждой клеткой своего тела. Но твое тело уже знает, кому оно принадлежит. Твой пульс бьется только для меня. Макс медленно приподнялся, опираясь на локти. Его грудная клетка тяжело вздымалась, обтянутая тканью футболка пропиталась жаром их борьбы. Он посмотрел сверху вниз на тяжело дышащего, сломленного Квята. В глазах голландца, мерцающих в лучах уличных фонарей, пробивающихся сквозь жалюзи, плескался темный, абсолютный триумф. Он провел большим пальцем по распухшим, искусанным губам Даниила, заботливо стирая каплю крови. Взгляд Макса, затуманенный первобытной, темной жаждой, скользнул по телу Даниила. Вид сломленного, тяжело дышащего Квята с горящими от укусов губами не принес ему успокоения, напротив, это стало последней каплей, прорвавшей плотину его самообладания. Вместо того чтобы уйти, Макс издал низкий, гортанный звук и с новой, еще более сокрушительной силой навалился на него, вдавливая Даниила в матрас. Его движения стали резкими, лишенными даже тени прежней притворной нежности. Одной рукой он намертво зафиксировал запястья Даниила над головой, а другой начал грубо, с нетерпением стягивать с него одежду. Ткань трещала под его пальцами. Даниил снова попытался дернуться, его бедра инстинктивно взметнулись вверх, пытаясь сбросить этот невыносимый вес, но Макс лишь жестче перехватил его, придавливая своим телом так, что у Квята перехватило дыхание. - Нет... Макс, не надо... - сорвался с губ Даниила едва слышный, отчаянный шепот, но он был мгновенно поглощен новой волной поцелуев. Ферстаппен действовал как одержимый, его пальцы впивались в кожу Даниила, оставляя красные отметины. Он не просто раздевал его, он методично лишал его последней защиты, обнажая его беззащитность перед лицом своего безумия. В полумраке комнаты бледная кожа Даниила казалась почти светящейся, контрастируя с темным силуэтом Макса, который теперь полностью доминировал над ним. Когда последняя преграда из одежды была отброшена, Макс на мгновение замер, созерцая дело своих рук. Даниил лежал перед ним, полностью открытый, дрожащий от смеси ужаса и неконтролируемого физического шока. В этом взгляде Макса не было сочувствия; в нем было торжество хищника, который наконец загнал жертву в угол и теперь собирался насладиться своим триумфом сполна. Даниил чувствовал себя абсолютно голым не только физически, но и духовно. Каждый сантиметр его тела горел под пристальным, раздевающим взглядом голландца. Он понимал, что слова больше не имеют значения, что его мольбы о пощаде лишь подливают масла в огонь этой больной страсти. Макс снова склонился к нему, его кожа была обжигающе горячей. Он начал покрывать тело Даниила быстрыми, властными поцелуями, спускаясь от ключиц к груди, игнорируя слабые попытки Квята оттолкнуть его. Каждое прикосновение Макса было актом присвоения, наглым заявлением прав на это тело, на эту жизнь, на эту ночь. В тишине квартиры, где за стеной спали ничего не подозревающие близкие, раздавалось лишь прерывистое дыхание Даниила и тихий, уверенный шепот Макса, обещающий, что эта ночь навсегда изменит всё. Воздух в комнате стал настолько густым и горячим, что казался почти осязаемым. Даниил чувствовал себя тонущим в этой темноте, где единственным ориентиром была тяжесть Макса и его обжигающие руки. Макс действовал с той же беспощадной эффективностью, с которой он проходил самые сложные повороты на трассе, никакой суеты, только точный расчет и абсолютный контроль. Ритм, который навязал Макс, был быстрым и лихорадочным. Даниил задыхался, его голова была запрокинута, а глаза плотно зажмурены. Он пытался отгородиться от реальности, представить, что это происходит не с ним, но его собственное тело предательски отзывалось на каждое движение сильной руки Ферстаппена. Это было самое страшное чувствовать, как физиология берет верх над волей, как ненависть мешается с вынужденным, животным откликом. Когда наступил пик, мир для Даниила окончательно рассыпался на тысячи ледяных осколков. Это не было освобождением; это было падением в бездну. Вспышка белого шума в голове на мгновение заглушила даже его страх. Он чувствовал себя полностью опустошенным, выпотрошенным, лишенным последней капли достоинства. Но Макс не собирался давать ему передышку. Как только судорожное дыхание Квята начало понемногу выравниваться, он почувствовал новое движение. Макс, не меняя положения, начал исследовать его тело дальше, целенаправленно ища те зоны, где Даниил был наиболее беззащитен. Его пальцы, всё еще властные и требовательные, коснулись самого уязвимого места, той самой черты, за которой заканчивался просто страх и начинался первобытный, парализующий ужас. - Макс... не надо... - выдохнул Даниил. Его голос был едва слышным, лишенным всякой силы. Это была уже не борьба, а мольба о милосердии, которого в арсенале Ферстаппена никогда не существовало. Макс проигнорировал его слова, как и все предыдущие. Он действовал методично, почти по-научному, изучая реакции Даниила на это новое, предельно интимное вторжение. Каждое его прикосновение было пропитано желанием окончательно подчинить себе Квята, сломать последние барьеры, которые тот выстроил в своей душе. Даниил чувствовал себя распятым на этих смятых простынях. Присутствие за стеной Келли и Пенелопы теперь казалось ему не просто угрозой, а изощренной пыткой. Он был заперт в этом пространстве между «семьи» и этой грязной, тёмной реальностью, которую Макс создавал здесь и сейчас. Пальцы Макса действовали уверенно, вызывая у Даниила новую волну дрожи. Это было вторжение на территорию, которую Квят считал неприкосновенной. Он чувствовал, как его последние силы уходят, оставляя лишь звенящую пустоту и ощущение полной подвластности чужой, безумной воле. В этой темноте, под мерный звук работающего кондиционера и рваное дыхание своего мучителя, Даниил Квят окончательно осознал: завтрашнее утро для него никогда не наступит в том мире, который он знал раньше. Тьма в комнате окончательно утратила свои очертания, превращаясь в вихрь из жара, рваного дыхания и невыносимого, электрического напряжения. Даниил чувствовал, как мир вокруг него сжимается до размеров этой постели, до веса Макса, до этого пугающего, нового ощущения, которое коротким замыканием прошило его позвоночник. В тот момент, когда боль, сковывавшая его всё это время, внезапно и резко трансформировалась во вспышку слепящего удовольствия, Квят потерял последнюю точку опоры. Это было предательство самого высокого уровня, предательство собственного тела. Его разум всё еще кричал «нет», его душа всё еще содрогалась от ужаса, но нервные окончания больше не подчинялись воле. Даниил задохнулся, его голова безвольно откинулась на подушку. Теперь его главной битвой стало не физическое сопротивление, а отчаянная попытка не издать ни звука. Он до боли прикусил собственную ладонь, заглушая рвущийся наружу стон, который мог бы разрушить тишину квартиры и выдать их. Стены словно давили на него, напоминая о том, что в нескольких метрах отсюда спит его прошлое и его будущее, в то время как здесь, в эпицентре шторма, Макс окончательно стирал его настоящее. Макс почувствовал эту перемену мгновенно. Он видел, как зрачки Даниила расширились, заполняя всю радужку, как его тело, секунду назад напряженное, словно натянутая струна, вдруг обмякло, поддаваясь этой лихорадочной волне. Это был тот самый триумф, которого Ферстаппен жаждал больше всего, не просто физическое обладание, а момент, когда он заставил Даниила «почувствовать» то же, что чувствовал он сам. Когда Макс, не давая ему опомниться, окончательно перешел последнюю черту, для Даниила время остановилось. Это было резкое, властное вторжение, которое не оставило места для мыслей. Весь его мир сузился до этого ощущения полноты и тотального захвата. Это было сокрушительно. Это было окончательно. В этот момент Даниил перестал бороться. Он просто тонул. Тонул в этом жаре, в запахе Макса, в ритме, который теперь диктовал не он. Он чувствовал, как его личность рассыпается, как он превращается в продолжение чужой, темной воли. Макс двигался с беспощадной уверенностью, каждый его вдох был синхронен с его движениями, а его глаза, не отрываясь, смотрели на лицо Даниила, фиксируя каждое проявление его слабости и его вынужденного наслаждения. Это была сцена из самого страшного и одновременно самого яркого кошмара. В тишине ночи, прерываемой лишь шорохом простыней и тяжелым, синхронным дыханием, Макс Ферстаппен завершал свою самую важную гонку. Он не просто взял Даниила, он аннексировал его территорию, его тело и его чувства, оставив Квята один на один с осознанием того, что после этой ночи он никогда не сможет посмотреть на себя в зеркало прежними глазами. Рассвет был еще далеко, но для Даниила свет уже давно погас, оставив лишь этот обжигающий, греховный жар, в котором он сгорал дотла под немигающим взглядом своего победителя. Комната окончательно превратилась в герметичный кокон, где время и пространство диктовались лишь ритмом движений Макса. Для Даниила всё происходящее стало катастрофой мировоззрений. Он, человек, всегда привыкший контролировать свою жизнь и свои реакции, теперь тонул в океане ощущений, о существовании которых даже не подозревал. Тело, предавшее разум, отзывалось на каждый толчок Макса обжигающими вспышками, которые лишали воли сильнее любых угроз. Когда Макс, не разрывая контакта, заставил Даниила перевернуться лицом вниз, Квят почувствовал себя окончательно раздавленным. Это положение лишало его даже возможности видеть лицо своего мучителя, оставляя лишь физическую мощь Ферстаппена, навалившуюся сверху. Даниил уткнулся лицом в подушку, сминая зубами наволочку, чтобы задушить рвущиеся из груди звуки. Каждый выдох превращался в сдавленный хрип. Он ненавидел это удовольствие, он ненавидел ту легкость, с которой Макс нашел его самые уязвимые точки, превращая его из человека в послушный инструмент. Но Максу было мало простого подчинения. Ему нужно было видеть, как Даниил ломается под его взглядом. Макс резко, почти грубо перехватил волосы Даниила, заставляя его запрокинуть голову назад. Дыхание Квята оборвалось, когда его вынудили встретиться с этим взглядом в отражении зеркала на шкафу или просто почувствовать доминирующую близость голландца. Он впился в его губы, лишая последней возможности спрятаться в тишине подушки. Это был не поцелуй, а клеймо. Вкусом крови и пота они скрепляли этот негласный договор, где один был абсолютным хозяином, а другой его законной добычей. Каждое движение Макса отдавалось в теле Даниила не просто физическим контактом, а настоящим электрическим разрядом. Жар, о котором просил Квят, превратился в настоящий пожар, выжигающий остатки его «я». Ферстаппен не просто двигался, он исследовал Даниила так, словно хотел выучить наизусть каждую реакцию его мышц, каждый судорожный вдох. Его руки, сильные и уверенные, не оставляли на теле Квята ни одного сантиметра свободного пространства. Он владел его болью, его неожиданным, постыдным наслаждением и его страхом. «Ты ведь никогда не думал, что можешь так чувствовать, Даня?» казалось, шептал весь облик Макса в этой душной тишине. «Никто не знает тебя так, как я. Теперь ты это понимаешь?» Под стоны декораций их теней на стене, Даниил чувствовал, как границы его личности окончательно стираются. Он больше не был отцом, не был гонщиком, не был бывшим мужем Келли. Он был лишь точкой концентрации этого темного, невыносимого пламени, которое Макс раздувал с каждым новым движением. В этой ночи, полной греховного жара, не осталось места для морали, только первобытная, сокрушительная страсть, превратившая их обоих в единое целое, сгорающее в центре Монако, пока остальной мир видел лишь тихие огни спящего города. Ночь, превратившаяся в бесконечный шторм, закончилась внезапно, организм Даниила просто не выдержал перегрузки, и он провалился в темноту, едва достигнув пика. Когда он открыл глаза, комнату уже заливал мягкий утренний свет, но чувство тяжести не исчезло. Он был зажат в кольце сильных рук. Макс спал, прижавшись к нему со спины, и его ровное, спокойное дыхание щекотало шею Даниила, прямо там, где остались багровые отметины. Первая мысль Квята была о побеге. Он попытался осторожно высвободиться, но как только он шевельнулся, хватка Макса мгновенно ужесточилась. Голландец не спал, он караулил его пробуждение. - Отпусти... - прохрипел Даниил, его голос после ночных криков и шепота был сорван. - Макс, пожалуйста. Пенни... Келли... они могут зайти в любую секунду. Ты с ума сошел, если они увидят тебя здесь, в моей постели... Уходи, пока не поздно! Даниил паниковал, он судорожно оглядывался на дверь, ожидая услышать топот маленьких ножек, но Макс лишь лениво притянул его еще ближе, вжимаясь лицом в его плечо. - Успокойся, Даня, - небрежно бросил Макс. В его голосе звучало абсолютное, сытое удовлетворение. - Я вчера дал Келли карту и сказал, чтобы они ушли на шоппинг с самого рассвета. Их нет в доме. Мы здесь одни. Эти слова подействовали на Квята как холодный душ. С одной стороны, дикий страх разоблачения перед дочерью отступил, но с другой, пришло осознание того, насколько детально Макс всё спланировал. Он купил это время. Он изолировал Даниила, подготовив почву для своей расправы. Даниил замер, пытаясь осознать масштаб катастрофы, и в этот момент почувствовал нечто, что заставило его сердце снова пуститься вскачь. Между бедрами было мокро. Ощущение того, как из него медленно вытекает чужое семя, неопровержимое доказательство его поражения вызвало вспышку унизительных воспоминаний. Перед глазами, словно кадры кинохроники, пронеслись моменты прошлой ночи: темнота, боль, его собственные сдавленные стоны в подушку и торжествующий взгляд Макса в зеркале. Лицо Даниила вспыхнуло, он резко дернулся, пытаясь скрыться от этого позора. Макс почувствовал эту перемену мгновенно. Он приподнялся на локте, глядя сверху вниз на Даниила, и его глаза снова начали темнеть. - Вспоминаешь? - вкрадчиво спросил он, и его рука начала медленно спускаться по животу Квята. - Тебе не нужно прятаться. Мне нравится, как ты выглядишь сейчас. С моими следами на тебе. Он снова начал приставать, его прикосновения были властными, требующими продолжения, и Даниил почувствовал, как внутри снова начинает разгораться тот самый постыдный жар. Но Макс, словно проверяя его на прочность, внезапно остановился. Он увидел, как Даниил зажмурился, едва сдерживая дрожь. - Иди в душ, - внезапно приказал Макс, отпуская его. - Приведи себя в порядок. У нас есть час до их возвращения. Я не хочу, чтобы Келли задавала лишние вопросы, когда увидит, что ты не можешь ровно стоять. Даниил не заставил себя ждать. Он буквально выскочил из кровати, чувствуя себя оскверненным, и бросился в ванную. Под ледяными струями воды он отчаянно пытался смыть с себя запах Макса, его прикосновения, само ощущение его присутствия внутри. Он тер кожу до красноты, но багровые пятна на шее и плечах не исчезали. Через сорок минут, когда они оба были уже одеты и сидели на кухне с чашками кофе, в прихожей послышался звук открывающейся двери и радостный крик Пенелопы. - Папа! Макси! Смотрите, что мы купили! Келли и Пенни вошли в квартиру, нагруженные пакетами. Они выглядели счастливыми и ничего не подозревающими. Даниил заставил себя поднять голову и улыбнуться, хотя внутри у него всё кричало от ужаса. Макс сидел напротив, расслабленный и невозмутимый, попивая кофе, как будто ничего не произошло. Он поймал взгляд Даниила и едва заметно, одними уголками губ, улыбнулся. Атмосфера в гостиной мгновенно наэлектризовалась. Келли, которая годами жила в мире автоспорта и привыкла замечать малейшие детали, застыла. Её взгляд, до этого скользивший по пакетам с покупками, впился в шею Даниила, где под воротником отчетливо виднелся глубокий, багровый след, отметина, которую невозможно было спутать ни с чем другим. Она медленно перевела взгляд на Макса. Тот даже не шелохнулся, продолжая держать чашку, но в его глазах промелькнул вызов, смешанный с ленивым удовлетворением. - Серьезно, Макс? - голос Келли прозвучал непривычно низко. - Мы были в соседней комнате. Неужели ты не мог сдержаться хотя бы до утра? Надеюсь хотя бы нормально признался в любви? Макс поставил чашку на стол. В его жесте не было раскаяния, скорее признание очевидного. - Извини, Келли. Но если бы я не сделал этот шаг сейчас, этот момент мог бы никогда не наступить. Ты ведь знаешь, как долго я этого ждал. Даниил слушал этот диалог, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. Каждое слово Келли жалило сильнее, чем ночные укусы Макса. Она знала. Она всё это время знала об одержимости Ферстаппена? - Любовь? - хрипло переспросил Даниил, глядя то на бывшую жену, то на своего мучителя. - О чем вы говорите? Какая любовь? Келли посмотрела на него с горькой усмешкой, в которой сквозило сочувствие. - Даня... он любит тебя столько времени, сколько я его знаю. Все эти контракты, переходы, наше с ним сожительство... Он настоял на том, чтобы наши отношения были лишь прикрытием. Фикцией. Чтобы быть ближе к тебе. Чтобы иметь повод заходить в этот дом. Квят замер. Мир вокруг него окончательно перевернулся. Всё, что он считал своей жизнью, оказалось тщательно выстроенной клеткой, где Келли была лишь надзирателем, а Макс архитектором. Келли резко повернулась к Максу, и в её глазах вспыхнул гнев. - Но я не думала, что ты настолько обезумел, Макс. Ты даже не признался ему? Просто набросился, как зверь, стоило мне выйти за дверь? Ты обещал, что всё будет по-другому. Она быстро подхватила Пенелопу, которая начала тревожно оглядываться на взрослых. - Пенни, идем. Мы забыли купить ту куклу в витрине, помнишь? Нам нужно вернуться в торговый центр прямо сейчас. - Но мама... - начала было девочка, но Келли уже уводила её к выходу. - Идем, милая. Папе и Максу нужно... выяснить отношения. Поговорить по-взрослому. Дверь захлопнулась. Щелчок замка отозвался в пустой квартире громовым раскатом. Даниил остался стоять посреди гостиной, глядя в окно, не в силах обернуться. Он чувствовал, как Макс медленно поднимается из-за стола. - Значит... - голос Даниила дрожал от ярости и унижения. - Всё это время... Всё это было спектаклем? Ты использовал мать своего... моего ребенка, чтобы добраться до меня? Макс подошел сзади. Даниил не видел его лица, но кожей чувствовал исходящий от него жар. - Не спектаклем, Даня. Стратегией, - тихо произнес Макс. Его руки легли на плечи Квята, и на этот раз в них не было грубости, только пугающая, собственническая нежность. - Ты был слишком слеп. Слишком занят своей правильной, скучной жизнью. Мне пришлось разрушить твой мир, чтобы ты наконец заметил мой. Он развернул Даниила к себе, заставляя смотреть в свои глаза, которые сейчас горели тем самым фанатичным огнем. - Теперь ты знаешь всё. Нет больше Келли, нет больше тайн. Только ты и я. И теперь, когда я наконец попробовал тебя на вкус... ты действительно думаешь, что я тебя когда-нибудь отпущу? Две недели после той ночи в Монако превратились для Даниила в бесконечный марафон по пересеченной местности. Он жил в режиме призрака: отключал уведомления, менял маршруты и заходил в квартиру Келли только тогда, когда точно знал машина Макса припаркован у базы или на другом конце города. Каждое утро он просыпался с фантомным ощущением чужих рук на своих запястьях. Стоило закрыть глаза, и тишина квартиры взрывалась эхом властного шепота Ферстаппена. Даниил злился на себя, на свою слабость, на то, что его тело помнило жар той ночи лучше, чем разум, причиненную боль. Он перестал забирать Пенелопу на выходные к себе. Сердце разрывалось от тоски, но страх столкнуться с Максом в дверях, увидеть этот его немигающий, «собственнический» взгляд, был сильнее. Пятничный вечер застал Даниила в его пустой гостиной. Он сидел в темноте, глядя на огни города, пока экран телефона не вспыхнул. Сообщение от: «Пенни ❤️» «Я скучаю, папуля. Пожалуйста, приходи сегодня. Я жду тебя. Очень очень». Внутри у Даниила всё перевернулось. Вина, копившаяся две недели, хлынула через край. Он представил, как маленькая Пенни сидит у окна, не понимая, почему папа вдруг исчез. Квят не стал раздумывать. Он схватил ключи и, не обращая внимания на ливень, бьющий в лобовое стекло, погнал машину к дому Ферстаппенов. Дом встретил его подозрительной тишиной. Окна первого этажа были темными, лишь в прихожей горел тусклый свет. Даниил взбежал по ступеням, на ходу отряхивая воду с куртки. Его пальцы едва коснулись дверной ручки, чтобы постучать, как дверь словно ждала этого момента резко распахнулась сама. Он не успел даже вскрикнуть. Чья-то мощная рука рванула его за воротник внутрь, а вторая обхватила за талию, буквально отрывая от земли. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным грохотом, отсекая шум дождя и весь остальной мир. - Пусти! Отпусти меня, черт возьми! - Даниил забился в железной хватке, его голос сорвался на крик, эхом разлетаясь по пустому холлу. - Макс, я знаю, что это ты! Хватит! Уйди! Он бил локтями назад, пытался вывернуться, его ботинки скользили по мраморному полу. Он ждал чего угодно: новой агрессии, циничных слов, нападения. Но Макс не отвечал. Тишина в доме Ферстаппенов была почти оглушительной после грохота захлопнувшейся двери. Даниил тяжело дышал, его грудная клетка ходила ходуном, упираясь в твердую грудь Макса. Он всё еще пытался вырваться, его пальцы впились в предплечья голландца, пытаясь разжать этот живой замок, но Макс стоял непоколебимо, как скала. Он не пытался поцеловать его. Не пытался сорвать одежду. Он просто держал его, уткнувшись лицом в изгиб шеи Даниила, и Квят чувствовал, как бешено, почти аритмично колотится сердце Макса сквозь тонкую ткань футболки. Это был не ритм хищника, это был ритм человека, который находился на грани эмоционального краха. - Тише... Даня, просто тише... - прошептал Макс. Его голос был надломленным, лишенным привычной стальной уверенности. Даниил постепенно перестал бороться. Силы покинули его, оставив лишь дрожь во всем теле. Он понял, что сообщение от Пенни было лишь наживкой, последним шансом Макса выманить его из норы, в которой он прятался последние недели. - Если бы я знал... - Макс наконец заговорил, и его слова обжигали кожу Даниила. - Если бы я знал, что ты будешь бегать от меня как от огня, что ты перестанешь приходить даже ради дочери... я бы, наверное, никогда не переступил ту черту. Я бы жил врагом, лишь бы видеть тебя, лишь бы знать, что ты не боишься моего присутствия. Он чуть ослабил хватку, но не отпустил, позволяя Даниилу немного отстраниться и посмотреть ему в глаза. В синеве зрачков Макса больше не было торжества, там была голая, неприкрытая боль и мольба. - Но я не жалею, - Макс судорожно выдохнул, его пальцы слегка коснулись щеки Даниила, но он тут же отдернул их, вспомнив о своем обещании. - Я люблю тебя, Даниил. Всегда любил. Каждое мое действие, каждая победа, всё это было ради того, чтобы ты смотрел на меня. Пожалуйста... не избегай меня. Не игнорируй. Я не вынесу этой пустоты. Даниил смотрел на него, и внутри него боролись два чувства: привычный страх перед этой одержимостью и странная, тягучая жалость к человеку, который разрушил его жизнь ради призрачной надежды на взаимность. - Больше я не буду к тебе приставать, - быстро добавил Макс, видя колебание на лице Квята. - Клянусь. Я не приближусь к тебе ближе установленной границы. Я буду просто... рядом. Позволь мне просто видеть тебя. Позволь Пенни видеть нас вместе, без этой войны. Даниил закрыл глаза. Он понимал, что эта «граница» вещь хрупкая, но тишина в доме и искренность в голосе Макса заставили его сдаться. Жить в постоянном бегстве было выше его сил. - Хорошо, Макс, - выдохнул Даниил. - На этих условиях. Никаких прикосновений. Никакого принуждения. Только ради Пенни... и ради какого-то подобия мира. Макс медленно отступил назад, освобождая пространство. Он выглядел так, будто у него с плеч свалилась огромная скала. Он кивнул, преданно и серьезно. - Спасибо, Даня. Я сдержу слово. Он отошел к окну, давая Даниилу возможность прийти в себя и поправить одежду. В комнате повисла хрупкая, неустойчивая тишина. Они заключили перемирие, но оба знали: в этом доме, полном теней прошлого и невысказанных слов, настоящая битва за сердца только начиналась. Время пролетело, словно затянувшийся затяжной поворот, из которого они так и не вышли прежними. Мир большого спорта продолжал вращаться, газеты пестрели заголовками, а в тихом особняке в Монако застыла странная, стерильная реальность. Макс сдержал слово. С того самого вечера у двери он превратился в тень самого себя, вежливого, сдержанного и пугающе холодного. Он больше не касался Даниила. Даже случайно, передавая чашку кофе или подписывая документы, он следил за тем, чтобы их пальцы не соприкоснулись. Граница, проведенная Даниилом, стала для Ферстаппена священным алтарем и одновременно камерой одиночного заключения. Чтобы окончательно зацементировать этот «порядок», Макс и Келли пошли на шаг, который казался логичным завершением их фиктивного союза. С помощью ЭКО у Пенелопы появилась младшая сестра. Макс стал дважды отцом, образцовым главой семейства, чьи фото в соцсетях вызывали восторг у миллионов. Но Даниил, приходя в этот дом, видел правду: за идеальным фасадом скрывалась выжженная пустыня. Даниил жил своей жизнью. У него были свои проекты, свои увлечения, мимолетные встречи, которые не оставляли следа в душе. Он получил всё, о чем просил: безопасность, покой и возможность быть рядом с дочерью. Но внутри него поселилось странное, сосущее чувство потерянности. Он часто ловил себя на том, что, сидя в гостиной Ферстаппенов, он невольно ждет того самого тяжелого взгляда или властного жеста. Его тело, когда-то предавшее его в ту страшную ночь, теперь тосковало по тому электричеству, которое заставляло его чувствовать себя по-настоящему живым. Он ненавидел себя за это, но в чистоте и вежливости их нынешних отношений он ощущал себя медленно умирающим от холода. Он был свободен, но эта свобода была похожа на открытый космос безграничный и мертвый. Последний вечер их общей истории наступил незаметно. Даниил собирался переезжать, зашел забрать свои старые записи и наткнулся на Макса в кабинете. Ферстаппен сидел в темноте, глядя на пустую трассу в симуляторе. Он больше не был тем хищником из «Дома страха». Его плечи осунулись, а в глазах застыла вечная, непроницаемая тоска. - Ты уходишь? - спросил Макс, не оборачиваясь. Его голос звучал так, будто он доносился с другого конца кладбища. - Да, - коротко ответил Даниил. - Завтра рейс. Они замолчали. Между ними было всё: предательство, насилие, одержимость и годы вымученного притворства. Даниил посмотрел на спину человека, который разрушил его, чтобы любить, и который уничтожил себя, чтобы сдержать слово. Макс действительно упал в свой персональный ад. Он добровольно запер себя в клетке из вежливости, каждый день видя человека, которого жаждал до безумия, и не имея права даже коснуться его края одежды. Это была пытка длиной в жизнь. - Знаешь, Даня... - тихо произнес Макс, и в его голосе послышался хруст разбитого льда. - Иногда я думаю, что лучше бы ты тогда меня убил. Чем эта... тишина. Даниил ничего не ответил. Он не мог его простить, но и ненавидеть уже не было сил. Он просто вышел из дома, чувствуя, как за спиной закрывается последняя глава его жизни. На улице шел мелкий, холодный дождь. Даниил сел в машину и посмотрел в зеркало заднего вида на освещенное окно кабинета. Там, в золотистом свете, остался человек, который отдал всё за иллюзию близости. А здесь, в машине, сидел человек, который получил свободу, но навсегда утратил способность чувствовать тепло. Они остались «отцами». Они остались тенями. Хэппи-энда не случилось, потому что на руинах такой одержимости никогда не вырастает ничего, кроме черных цветов памяти. Конец.