Мы все ещё друзья?

Ни с чем не сравнить то упоительное наслаждение, которое дарит человеческому слуху щебетание птиц в ранний час, когда небо только-только начинает розоветь на востоке. Лучи солнца — ещё несмелые, но уже тёплые — с материнской нежностью поглаживают кроны деревьев, заставляя их кудрявую листву искриться изумрудом и жидким золотом. Трава колышется от лёгкого дуновения ветра, словно зелёное море, каждое её былинка кланяется земле в безмолвном танце. В дивном краю, что звался Блебебестан, царила безмятежная благодать. Солнышко светило везде — и на холмы, и на низины, и на крыши причудливых домиков. Воздух, напоённый ароматами утренней свежести и полевых цветов, ласкал лёгкие подобно глотку ледяной родниковой воды. От небольшого озерка, что примостилось у подножия пологого склона, исходила живительная прохлада и струился яркий, почти ослепительный свет — водная гладь сверкала подобно чеканному серебряному щиту. Казалось, сам мир замер в состоянии безоблачного счастья. Но, как это часто бывает, именно в такие мгновения абсолютного покоя судьба готовит человеку самое суровое испытание. Нашему приятелю, которого в этих краях все звали Блс, срочно потребовались краски для кое-каких дел. Он перебрал в уме всех знакомых, кто мог бы помочь с этим нехитрым запросом, и вдруг вспомнил: у Алфедова же есть фарма цветов — обширная плантация редчайших растений, способных давать соки самых невероятных оттенков. — Вот удача, — пробормотал Блс себе под нос, натягивая походную куртку. — Давненько я не наведывался к этому снеговичку. Не теряя времени, он активировал портал — мерцающий овал, что с лёгким шипением разорвал ткань реальности — и шагнул внутрь. Яркий, залитый солнцем Блебебестан пропал за спиной, сменившись сумеречным, маслянисто-жёлтым свечением чужого измерения. — Алфедов! — голос Блса гулко пронёсся по пустым коридорам, ударился о стены и замер, поглощённый тишиной. — У тебя же всё ещё есть эта фармилка цветов? Мне нужно пару красителей! В ответ — тишина. Ни шороха, ни шагов, ни привычного хихиканья хозяина. Пугающая, звенящая пустота, какая бывает только в давно заброшенных склепах или в местах, где случилось нечто непоправимое. Блс нахмурился. Алфедов, как он знал, обладал странной страстью к подземным лабиринтам — у того под самой обычной с виду базой простирались настоящие катакомбы. Коридоры, комнаты, тупики, лестницы, ведущие в никуда. Запутаться в этом подземелье было проще, чем найти иголку в стоге сена тёмной безлунной ночью. — Чёрт побери, — проворчал он себе под нос, ступая на скрипучие половицы. — Он решил в прятки поиграть? Где этот снеговичок, когда он так нужен?! Блс зашёл в одну комнату — пусто. Из неё длинный, слабо освещённый коридор привёл в другую. За следующей дверью обнаружилась целая спальня с незаправленной кроватью и пыльным трюмо. В общем, после получаса блужданий он уже окончательно перестал понимать, где находится: направо, налево, вверх или вниз — все ориентиры стёрлись, уступив место липкому чувству тревоги. Устав плутать, Блс толкнул дверь очередного неприметного домика, прилепленного сбоку от главной штольни. Впереди показалась ещё одна дверь — приоткрытая, словно кто-то нарочно оставил её так, зазывая любопытного гостя. Блс засомневался: заходить или нет? Что-то внутри отчаянно сопротивлялось, посылало тревожные сигналы, но любопытство и отчаяние найти друга пересилили. Он вошёл. И сразу замер, ослеплённый. Ярко-красный — киноварный, кровавый — свет ударил слева, рассекая темноту подобно раскалённому лезвию. Весь остальной огромный зал был поглощён густым, вязким мраком, который, казалось, шевелился по углам. Блс прищурился, но багровое сияние неумолимо дрожало и рябило, мешая хоть что-то разобрать. Он сделал несколько осторожных шагов вперёд, прикрывая ладонью глаза. Подойдя ближе, сначала принял увиденное за аквариум или большой витринный шкаф. — Ох, что это такое? — выдохнул он растерянно. — Рыбы? Стойте… Это не… Зрение наконец сфокусировалось. Пелена спала. И мир для Блса перестал быть прежним. Перед ним возвышалась громадная деревянная стена — грубо обтёсанные доски, потемневшие от времени и ещё кое от чего. И на этой стене, на проржавевших гвоздях, висели тела. Три трупа. Тех, кто когда-то пропал без вести или ушёл по своей воле из острова. Теперь они вернулись сюда — уже в таком виде, что у Блса подкосились ноги. Первый — Хайди. Блс с трудом подавил рвотный позыв. Всё его тело, иссушенное и изломанное, хранило следы невыразимых мучений. Всё лето у Хайди, помнил Блс, было с изжогами — теперь это казалось мелочью по сравнению с тем, что он увидел. Хвост рыбы, которым тот так гордился, был вырван с корнем, осталась лишь рваная, гниющая культя. Висел бедняга на гвоздях — распятый, как тот священный образ (Блс мысленно попросил прощения у всех верующих за это кощунственное сравнение). Жабры, что когда-то украшали его голову, исчезли напрочь — будто их вырвали, выгрызли, съели прямо на месте. Глаза были грубо зашиты пуговками — чёрными, тусклыми, уставившимися в никуда. Рот тоже зашит, причём нитки легли так, что образовали жуткую, неестественную улыбку — оскал мёртвого клоуна. Половина волос выжжена дотла, обнажая обугленный, потрескавшийся череп. Кровяные пятна, старые, бурые, покрывали тело пятнами, а сама плоть уже начала гнить — от неё тянуло сладковатым, тошнотворным аммиаком. Несколько жирных, бледных личинок неторопливо ползали по открытым ранам, пируя на останках того, кто когда-то был живым, смеющимся человеком. Второй — Кролик Мун. Длинные уши, некогда пушистые и бархатистые, превратились в кровавые лохмотья. Их ужасно жгли, резали, а потом кое-как зашивали — грубыми стежками, не жалея ни ткани, ни плоти. Теперь уши гнили, отваливались кусками. Ног не было вовсе — они отсутствовали, и чёрные провалы на их месте выглядели так, будто их отсекли каким-то чудовищным инструментом. На деревянной стене, прямо у срезов, засохли толстые потёки крови — жизнь вытекала из этих ран долго и мучительно. Брюхо было вскрыто и выпотрошено: никаких органов внутри — ни желудка, ни кишок, ни печени. Всё это, плотно набитое, лежало во рту Кролика, засунутое туда с какой-то дьявольской аккуратностью. Руки были по локоть забиты прямо в стену — грубо, с хрустом, навсегда. Третий — бедолага Фарадей. Похоже, над ним не сильно старались — по крайней мере, по сравнению с первыми двумя. Но зрелище всё равно было ужасающим: тело бедняги было густо изрезано, исчерчено десятками ран — кто-то словно тренировался в каллиграфии на живой плоти, вырисовывая замысловатые узоры лезвием. Блс медленно, словно во сне, отступил на шаг. Пол под ногами стал ватным. К горлу подкатил комок, дыхание перехватило. Он смотрел на это кровавое панно и не мог поверить, что всё это — реальность. Вдруг сзади раздался шорох. Сухой, торопливый звук — будто кто-то шаркает босыми ногами по бетону или перебирает пальцами по битому стеклу. Блс резко развернулся, впиваясь взглядом в густую темноту, ожидая нападения. Кулаки сжались сами собой, тело напряглось, готовое к бою или бегству. Шорох не прекращался. Он становился всё громче, ближе. И вдруг из мрака, спотыкаясь и хрипя, вывалилась Кэтрин. Живая! Вернее, ещё живая. Но насколько — вопрос времени. Она была ужасно потрёпана: одежда висела кровавыми лохмотьями, лицо покрыто ссадинами и синяками. Правого глаза не было — на его месте зияла страшная, воспалённая впадина. Она шаталась, едва держась на ногах, и когда увидела Блса, из её груди вырвался отчаянный, полный нечеловеческого страдания крик: — ПОЖАЛУЙСТА, ПОМОГИ МНЕ!!! Блс, забыв обо всём на свете — о страхе, об осторожности, о подозрениях — рванулся к ней. Он уже протянул руки, чтобы подхватить несчастную, как вдруг сзади бесшумно возник кто-то ещё. Блс не успел ни обернуться, ни вскрикнуть. Чья-то железная, неумолимая хватка сдавила его торс. Огромная ладонь, пахнущая химией и старым тряпьём, зажала ему рот и нос. Тряпка была влажной, пропитанной чем-то приторно-сладким, обжигающим дыхательные пути. Хлороформ? Эфир? Какое-то колдовское снотворное? Блс дёрнулся, попытался вырваться, но мышцы стремительно наливались свинцовой тяжестью. Перед глазами поплыли радужные круги, звуки стали глухими, будто через толщу воды. Он услышал, как оборвался крик Кэтрин, почувствовал, как пол уходит из-под ног, и провалился в густую, беспросветную черноту. Сколько прошло времени — час, день или целая вечность? Блс не знал. Очнулся он от того, что в глаза ударил робкий, но болезненный свет. Он попытался прийти в себя, сфокусировать взгляд, но когда попытался встать — у него ничего не вышло. Он дёрнулся. Сильнее. Ещё раз. Тело не слушалось. Руки и ноги были намертво прикованы к ложу — широкой деревянной доске, обитой чёрной, промасленной кожей. Цепи глухо звякнули, но даже не скрипнули. Блс задёргался с новой силой, в надежде вырваться, но оковы держали мёртво. Тут его слух уловил пение. Тихое, нежное, почти ласковое — кто-то напевал мелодию в дальнем конце комнаты. Блс повернул голову. Там, под тусклым, едва мерцающим светильником, был накрыт небольшой столик. Свет освещал поверхность, на которой в зловещем порядке были разложены острые предметы: скальпели, пинцеты с кривыми зубьями, маленькие пилы, крючья и ещё какие-то инструменты, назначение которых Блс предпочёл не угадывать. А за столиком, повернувшись к нему спиной, сидел человек. — Алфедов? — голос Блса прозвучал хрипло, срывающимся шёпотом. Внутри теплилась безумная, почти детская надежда: ну конечно же это он, кто же ещё. Силуэт медленно повернулся. На Блса смотрело знакомое лицо. — Да, да, Блс, — ответил Алфедов спокойным, ровным голосом. Блс выдохнул. С облегчением, с такой силой, что закружилась голова. Ну вот! А он уже напридумывал себе невесть чего. Это просто пранк. Дурацкая, жестокая шутка от вечно дурачащегося снеговика. — Ох, Алф, — Блс даже позволил себе слабую, нервную улыбку, — я так рад, что это ты. Освободишь меня? По-братски, а? — Нет, — ответ прозвучал мгновенно, холодно и безжалостно, как удар лезвия. Блс замер. Улыбка сползла с его лица. — Чего? — переспросил он, силясь сохранить остатки самообладания. — Ха-ха… Алф, я понял шутку. Освобождай, правда, уже не смешно. Алфедов медленно поднялся из-за стола. Его движения были плавными, вальяжными — как у сытого, довольного собой хищника. Он неторопливо направился к прикованному, и каждый его шаг гулко отдавался в каменном полу. — Я же сказал нет, — повторил он, останавливаясь в полушаге от ложа. — И, боюсь, тебя огорчить, но это не шутки. Он улыбнулся. Ужасающе, неестественно широко. Улыбка резанула по глазам Блса хуже любого ножа — в ней не было и намёка на былую дружбу, только холодное, патологическое веселье. По спине Блса побежали мурашки — крупные, колючие. В руке Алфедова блеснул пинцет. Блс запаниковал. — Алфедов, — голос его сорвался на фальцет, — шутки кончились! Давай заканчивай всем этим! Алфедов не спеша натянул медицинскую перчатку — резина туго обхватила пальцы. Затем он подошёл вплотную, ехидно улыбаясь, и прижал острый угол маленького ножа к груди Блса. Лезвие холодно кольнуло кожу. Блс нервно, прерывисто задышал, грудь его вздымалась, и остриё то отходило, то снова касалось тела, оставляя крошечные царапины. — Алфедов, кончай уже!!! — почти выкрикнул Блс, понимая всю бесполезность своего крика. — А ты чего так паникуешь? — наигранно удивился тот, склонив голову набок. — Это же просто детская игра в доктора и пациента! Алфедов хихикнул — тихо, хрипловато. А Блсу было уже не до смеха. Он с ужасом следил за рукой бывшего друга. Алфедов начал делать прорез. Лезвие легко вошло в кожу, и Блс, закусив губу до крови, издал глухой, сдавленный стон. Боль была острой, жгучей, неожиданно реальной. Алфедову это понравилось — его глаза загорелись нездоровым блеском, и он сильнее нажал на рукоятку. Блс заскулил громче, тело его выгнулось в неестественной дуге, цепи натянулись со звоном. Помучив жертву, Алфедов отложил нож и отошёл к своему столу. Блс же остался один — с болью, с ужасом, с осознанием того, что человек, которому он доверял, окончательно и бесповоротно сошёл с ума. Что это не розыгрыш. Что Алфедов стал тем самым монстром, который развесил Хайди, Кролика Муна и Фарадея на той страшной стене. Тем временем Алфедов что-то искал среди инструментов. Найдя нужное — небольшую медную ёмкость с длинным носиком — он поставил её на нагревательный прибор. Комнату наполнил сладковатый, приторный запах. Через несколько минут Алфедов снял ёмкость, проверил температуру кончиком пальца, довольно кивнул и снова направился к Блсу. В его глазах всё так же горела безумная улыбка. — Ты любишь сироп? — спросил он проникновенно, почти ласково. Блс, обескураженный таким вопросом, моргнул. Он не понимал, к чему ведёт этот разговор, но всё же решил ответить: — Ну да… — Ну, тогда это тебе понравится, — просиял Алфедов. Он наклонил ёмкость. Тонкая струя кипящего, только что снятого с огня сиропа потекла прямо на свежую рану на груди. Мир взорвался для Блса болью. Вселенской, невыносимой, липкой. Кипяток впивался в разорванную плоть, заливал каждый миллиметр пореза, выжигал нервы. Блс закричал — не просто закричал, а завыл, забился в цепях, выгибаясь и дёргаясь. Кожа вокруг раны мгновенно покрылась прозрачными, налитыми сукровицей волдырями. Сироп всё лился, лился, и каждое новое прикосновение было адовой пыткой. А Алфедов, не переставая улыбаться, начал чесать эти волдыри. Резко, остервенело, с каким-то болезненным наслаждением. Он чесал их как безумный, сдирая тонкую кожицу, обнажая розовое, живое мясо. Блс снова заорал. Снова забился. Слёзы хлынули из глаз, смешиваясь с потом и кровью. Он умолял: — ПРОШУ, ПЕРЕСТАНЬ, МНЕ БОЛЬНО! — хрип, всхлип, и снова крик: — АРГХ!!! — Кому ты чешешь)) — беспечно отозвался Алфедов, продолжая своё чудовищное занятие. Боль достигла своего пика. Блс почувствовал, как сознание начинает уплывать — в спасительную серую мглу. Он ещё успел увидеть расстроенное лицо Алфедова, понял, что теряет сознание прямо под рукой палача, и провалился в темноту. Алфедов с досадой цокнул языком, отпуская обмякшее тело жертвы. — Эх, — пробормотал он, вытирая руки. — А я только разогрелся… Но в его глазах уже зародилась новая идея. И она была ещё страшнее предыдущей. ---