Мы все ещё друзья?

***

      Голова гудела. Глухо, равномерно, без остановки — как будто внутри черепа кто-то монотонно бил молотком. Глаза открывались с трудом, и даже когда веки наконец разлеплялись, мир вокруг не становился чётче. Всё плыло, расплывалось, оставалось мутным — словно смотришь сквозь грязное, запотевшее стекло. Было очень холодно. И сыро. Этот холод не просто окружал — он проник внутрь, въелся под кожу, засел в костях. Тело дрожало, но не согревалось. Мышцы тряслись мелкой, противной дрожью, а тепла не было и, казалось, уже не будет никогда. Откуда-то снизу, по голым ногам, дул лёгкий холодный ветерок. Откуда именно он брался — оставалось загадкой, но каждый его порыв заставлял кожу сжиматься, будто в ожидании удара. По телу бежали мурашки. Не те, что от страха, а те, что от холода и полного истощения. Они поднимались от ступней к животу, от живота к спине — и не могли остановиться, кружили по телу, как стая мелких ледяных насекомых. Блс лежал на чём-то твёрдом и мокром. Он не мог вспомнить, как здесь оказался. Он вообще с трудом соображал: голова казалась слишком тяжёлой, мысли ворочались медленно, с усилием, будто камни. Он понимал только одно: его раздели. Оставили голым на холодном полу. А вокруг — тишина и мрак. Он наконец пришёл в себя окончательно. В глазах рябило, но толку от этого не было — всю комнату поглотила тьма. Такая плотная, что казалось, будто её можно потрогать рукой. И тут же Блс заметил, что он снова прикован. Но на этот раз — только одна рука. И на том спасибо. Он потёр свободной рукой лицо. Ладонь еле поднялась — будто к ней привязали десятикилограммовую гирю. Мышцы отказывались слушаться, каждое движение давалось через силу. Ноги словно онемели. Двигались они с трудом, вообще не поднимались. Блс провёл рукой по одной из них — и почувствовал, что кожа ужасно ледяная. Жаль, он не мог их осмотреть: в полной темноте всё равно ничего не разглядеть. Но тревога закралась в голову. Он не чувствовал в ногах ни боли, ни холода, ни даже собственных прикосновений. Это было странно. И страшно. Прошло несколько минут, а может, и час — время потеряло всякий смысл. В помещении стало немного светлее. Ну как сказать… Лишь слабые отблески тускло мерцали из соседней комнаты. Оттуда, сверху, вела каменная лестница. И по этой лестнице кто-то спускался. Медленно, но уверенно, переступая ступеньку за ступенькой. Алфедов. Его злобную улыбку можно было разглядеть даже в темноте. И это делало её только страшнее. — Доброе утро, соня, — раздался знакомый голос. Алфедов подошёл ближе и присел на корточки прямо перед лицом Блса. Он внимательно, почти с любопытством, всматривался в глаза парня. Потом полез в карман своего халата, достал что-то маленькое и направил прямо на лицо. — Ты всё ещё не проснулся? — голос звучал почти ласково. — Похоже, тебя нужно разбудить. Иначе ты всё проспишь. Резкая, ослепительная вспышка ударила в глаза. Блс инстинктивно отвернулся, зажмурился изо всех сил. Перед глазами всё вспыхнуло оранжевыми и красными пятнами. Но Алфедов грубо взял его за подбородок и развернул обратно. — Не очень культурно — вот так отворачиваться, когда с тобой разговаривают, — произнёс он с милосердной, как ему казалось, улыбкой, продолжая светить фонариком прямо в зрачки. — Прекрати, мне больно! — прохрипел Блс. Это были его первые слова после пробуждения. Он попытался отвернуться или прикрыть глаза свободной рукой, но Алфедов только сильнее сжал его щёки и приблизил фонарь к лицу. — Заткнись и слушай вопрос. Тебе сейчас холодно? Алфедов спросил это будто нарочно, чтобы позлорадствовать, чтобы лишний раз подчеркнуть его беспомощность. Блс ответил грубо, сквозь зубы: — Придурок, конечно, мне холодно! Алфедов убрал фонарик, но щёк не отпустил. Наоборот, сжал их ещё сильнее. А свободной рукой надавил на рану на груди — ту самую, которую сделал совсем недавно. Заметил Блс краем сознания, что рана зашита. Кто-то постарался, чтобы он не истёк кровью. Алфедов? Зачем? Блс скривился от невыносимой, рвущей боли, заскулил, как побитая собака. — Извини… пожалуйста… прекрати… — выдавил он сквозь стиснутые зубы. Алфедов заулыбался ещё шире. Снова спросил: — Тебе холодно? Блс кивнул. Быстро, нервно, несколько раз. Алфедов отпустил его. И тут же взял вторую, до сих пор свободную руку Блса и приковал её к стене — так же, как первую. Блсу это совсем не понравилось, но возражать он не решился. — Сиди смирно, — приказал Алфедов и ушёл в другую комнату, снова поднимаясь по лестнице. Как только его шаги затихли, Блс снова ощутил этот проклятый холод. Страх немного отступил, но тело продолжало дрожать — теперь уже просто от слабости и стужи. Прошло несколько минут. Стук туфель по каменным ступеням зазвучал снова — и с каждым шагом становилось понятнее, что идёт смерть. Ближе. Ближе. Ближе. Алфедов спустился, подошёл к Блсу и опустился перед ним на колени. В одной руке у него был фонарь, в другой — маленькая склянка. Он открыл её, и по подвалу разнёсся сладковатый, приторный запах ароматического масла. Алфедов измазал руки, а потом капнул немного на ноги Блса. — Будешь хорошо себя вести — получишь награду, — сказал он будто между прочим. — А будешь плохо — ты видел, что бывает. Блс промолчал. Смотреть на трупы он не хотел даже в воспоминаниях. Алфедов начал делать массаж ног. Нежно, аккуратно, профессионально — разминал онемевшие мышцы, растирал ледяную кожу. По ногам пошло тепло, закололо тысячами иголок — но это была хорошая, живая боль, боль возвращения чувствительности. — Ну как? — спросил Алфедов, не прекращая движений. Блс не понимал, что происходит. Ещё недавно он лежал на кушетке и выл от боли, когда в рану лили кипящий сироп. А теперь этот же человек нежно массировал ему ноги, возвращая их к жизни. Это было странно. Это было страшно. Но Блсу почему-то нравилось. Боль отступала, уступая место сначала покалыванию, а потом — почти приятному теплу. Ноги оживали. Пальцы начинали чувствовать холодный пол. Вот только Блс никак не мог понять: как они умудрились отмёрзнуть, если в помещении было просто прохладно, а не адски холодно? Можно было отморозить кончики пальцев, уши, нос… но не ноги целиком. Алфедов резко закончил массаж и с силой надавил на коленную чашечку. — Приятно? — спросил он, и в голосе зазвучали прежние ледяные нотки. — Было приятно, пока ты не надавил мне на колено, — сквозь зубы ответил Блс. Алфедов надавил сильнее. Нога заболела — терпимо, но ощутимо. Блс заскулил. — Приятно? — повторил Алфедов с нажимом, и его губы растянулись в жуткой ухмылке. Блс сглотнул. Нервно кивнул. Алфедов убрал руку. Подполз ближе, почти вплотную к лицу. Прошептал: — Послушный мальчик. Не то что все остальные. — Остальные? — голос Блса дрогнул. — За непослушание я их… наказал. Блс вспомнил ту стену. Три трупа. Хайди с зашитыми глазами. Кролика Муна с выпотрошенным брюхом. Фарадея, изрезанного, как лист бумаги. Его чуть не вырвало. Алфедов лишь ухмыльнулся, легонько похлопал Блса по щеке, поднялся и ушёл. Дверь за ним захлопнулась. Блс остался один. Единственным источником света был фонарь, который Алфедов оставил на полу. Он кое-как, дрожащей ногой подкатил его к себе, направил луч в противоположную сторону — и осветил комнату целиком. Это был подвал. Пустой, сырой, с каменными стенами. Ничего лишнего — только острые предметы, подвешенные к потолку, да наручники, вделанные в стены в разных местах. Зрелище не из приятных. Блс попытался заснуть. Если спать — может, время пройдёт быстрее? Может, это вообще окажется сном? Но сон не шёл. Прошёл, наверное, час. А может, и больше. Блс уже начал проваливаться в забытье, когда дверь с грохотом распахнулась. Стук туфель — уверенный, приближающийся. Алфедов вернулся. Блс резко проснулся. Ноги снова замёрзли, но не так сильно, как в первый раз. Алфедов подошёл, остановился напротив. Посмотрел на Блса с чем-то, отдалённо напоминающим жалость. — Ты голоден? — спросил он. Блс подумал, что это сон. Но свет фонаря, холодный пол и цепи на руках быстро развеяли эту надежду. — Д-да? — ответил он неуверенно. Он прижал ноги к себе, стараясь не касаться Алфедова. Тот кивнул, развернулся и снова ушёл наверх. Вернулся через несколько минут. Что-то прятал за спиной. Из-за спины капало. Кап. Кап. Кап. На пол падали тёмные, почти чёрные капли. — Не зря я отрезал ей голову! — весело объявил Алфедов и бросил к ногам Блса то, что прятал. Голова Кэтрин. Блс закричал. Не от страха — от ужаса. Он рассмотрел детали: мёртвое, искажённое лицо, застывшие глаза, ссадины, кровь, засохшую на шее. Его вырвало. Он успел отвернуться в сторону, и рвотная масса плеснула на пол рядом с ним. Вокруг головы расползалась маленькая тёмная лужица. — Тебе не нравится? — голос Алфедова звучал искренне удивлённо. — Ты сумасшедший?! — закричал Блс, отодвигаясь от головы так далеко, как позволяли цепи. Алфедов посмотрел на него с притворным шоком. Потом наклонился, поднял голову Кэтрин и положил её прямо на живот Блсу. Тот попытался скинуть её, но Алфедов придержал, развернул лицом вверх — так, чтобы мёртвые глаза смотрели прямо на Блса. — Ешь, что дают, — спокойно сказал Алфедов. — Тем более ты всё равно хотел, чтобы она умерла. — Я не имел это в виду! Это было не всерьёз! — Блс уже не кричал, он почти рыдал. — А я имел. Ешь. Алфедов начал пихать голову прямо в лицо Блсу. Волосы Кэтрин щекотали щёки. Её холодная, липкая кожа касалась губ. Блс не выдержал — его снова вырвало, на этот раз сильнее, на пол, на себя, на голову, которая всё ещё лежала у него на животе. Алфедов поморщился. С отвращением посмотрел на Блса, забрал голову и ушёл, не сказав ни слова. Дверь закрылась. Блс остался лежать рядом с лужей собственной рвоты. Живот крутило, тошнота подкатывала снова и снова, но желудок уже был пуст — выворачивало желчью, кислой и горькой. Вонь стояла невыносимая: резкая, приторно-сладкая, смесь крови, желудочного сока и чего-то ещё, чему он не мог подобрать названия. Он попробовал не дышать. Не получилось. Попробовал отвернуться. Запах всё равно был везде. Оставалось только одно: позвать Алфедова. Попросить убрать эту гадость. — Алфедов! — позвал он тихо. Никто не ответил. Громче: — Алфедов! Тишина. — ПОЖАЛУЙСТА, УБЕРИ ЭТО! Ни звука в ответ. Будто дом был пуст. Будто Алфедов просто исчез, оставив его одного с этой вонью и тошнотой. Блс перестал звать. Лёг обратно, уставился в потолок. Нос уже начинал привыкать к запаху — или просто мозг отключил это чувство, чтобы не сойти с ума. Он закрыл глаза. И, сам не заметив как, провалился в тяжёлый, беспокойный сон.