Месть Королеве. Воздаяние.

      Зелена появилась на ферме рывком — так резко, словно магия не перенесла её, а выбросила прочь из лодочного сарая. Воздух вокруг ещё дрожал остатками зелёного свечения, но сама она едва удержалась на ногах. Боль от магии Эммы не исчезла вместе с телепортацией. Она осталась под кожей — жгучая, чужая, светлая. Магия Спасительницы жгла иначе, сильнее, чем любое тёмное заклинание. Она словно выжигала изнутри саму тьму, из которой Зелена была соткана, — и потому это было похоже на пытку.       Зелена схватилась ладонью за край стола, тяжело дыша. Сердце билось быстро и зло, будто пыталось вырваться из грудной клетки. Несколько секунд она просто стояла, пытаясь вернуть себе ощущение контроля. Получалось плохо.       Ведьма сжала челюсть и медленно выпрямилась. Нет. Всё ещё можно исправить. Пока кинжал у неё — всё ещё можно повернуть вспять. Переиграть.       Пальцы дрогнули, когда она достала кинжал Тёмного.       — Румпельштильцхен, — произнесла она хрипло, чувствуя, как магия призыва заполняет воздух. — Явись.       Он возник почти мгновенно — нервный, напряжённый, с настороженностью, которая появляется у человека, слишком долго просидевшего в клетке. Его взгляд тут же метнулся к кинжалу в её руке.       — Ну надо же, — протянул он с фальшивой лёгкостью. — А я уж начал думать, что ты, дорогуша, решила оставить меня в том подвале навечно.       Зелена хотела ответить. Хотела бросить что-нибудь язвительное, вернуть привычный ритм их игры. Но в этот момент мир вокруг дрогнул.       Что-то изменилось.       Магия прошла тёплой волной, проникающей под кожу.       Память.       Кинжал выскользнул из её пальцев. Она даже не попыталась его удержать. Картинки прошлого сменяли друг друга с бешеной скоростью, не давая возможности сосредоточиться ни на одной из них.       Румпельштильцхен бросился к кинжалу быстрее, чем она успела моргнуть. Подхватив его обеими руками, с жадностью прижал к груди. В его глазах вспыхнуло неверие — дикое, счастливое.       — О, это просто восхитительно, — выдохнул он. — Ты наконец-то умудрилась проиграть самой себе.       Зелена почти не слышала его. Даже если бы он попытался убить её прямо сейчас, она не успела бы среагировать и дать отпор.       Но Тёмный отступил к двери.       — Наслаждайся последствиями, дорогуша, — бросил он уже другим тоном, торопливым и довольным. — И советую не искать меня в ближайшее время. Я сам тебя найду.       А затем исчез в бордовом облаке.       Зелена резко втянула воздух — с таким усилием, будто до этого мгновения забывала дышать. Лёгкие обожгло холодом, а по рёбрам прошла судорога. И вслед за ней, где-то в доме, с глухим звоном разлетелось стекло, но Зелена даже не вздрогнула, не повернула головы.       Перед глазами всё плыло, но образы рвались сквозь пелену один за другим, слишком быстро, слишком ярко. Реджина в саду, дарящая ей свою мягкую улыбку. Реджина, целующая её так, будто между ними никогда не было проклятий, крови и многолетней мести. Реджина, которая смотрит без ненависти, и от этого взгляда у Зелены перехватывало горло.       И она сама вырвала это. Своими руками заставила себя забыть.       Из груди вырвался звук — хриплый, рваный, похожий не на крик, а на попытку вытолкнуть из себя что-то чужеродное, застрявшее поперёк горла. Зелена согнулась пополам, вцепилась пальцами в ткань юбки с такой силой, что нитки затрещали и несколько швов лопнули.       — Нет…       Голос прозвучал чужим, почти беспомощным. Она не узнала себя.       Тело затрясло крупной дрожью, от которой лязгнули зубы. Магия металась под кожей, вырываясь наружу зелёными вспышками. Лампы в коридоре хаотично замигали, а потом погасли одна за другой, и в доме стало темно, только собственное свечение ведьмы билось в полумраке, как больное сердце.       Как она могла это сделать? Как посмотрела Реджине в глаза новым взглядом, свободным от воспоминаний, и всё равно выбрала месть?       Зелена ударила ладонью по полу со всего размаха так, что пальцы онемели, а запястье пронзила острая боль. Не помогло. Ничего не помогло. Она попыталась подняться, опираясь плечом о стену, но ноги не держали. Плечо тяжело ударилось о штукатурку, оставляя ссадину, которую она даже не почувствовала. Ведьма медленно сползла вниз, сжимаясь, обхватывая себя руками, будто пыталась удержать то, что внутри уже рассыпалось в прах.       Слёзы пришли не сразу — только когда тело перестало трясти. Они полились беззвучно, тяжело, сочась из глаз, как кровь из раны. Зелена смотрела в пол, не моргая, и не могла остановить этот поток. Она чувствовала, как лицо становится мокрым, как соль разъедает тонкую кожу под глазами, и ничего не могла с этим сделать — только сидела, сжавшись, и ждала, когда боль внутри хоть немного отпустит.       А потом открылась дверь.       Шаги Реджины она узнавала из тысячи — всегда, даже сейчас, после всего, что между ними произошло. Зелена не подняла головы, но не от нежелания видеть, а от страха.       Строгий голос сестры прошёл сквозь неё.       Она была другой. Совсем другой.       Не той женщиной из сада, не той, что целовала её в темноте покоев. Эта Реджина смотрела так, словно едва сдерживала в себе ненависть. И Зелена понимала почему. Каждое слово сестры било сильнее магии, каждое обвинение находило место, которое и без того уже кровоточило изнутри. Но страшнее всего оказалось не это.       Страшнее было видеть её такой. Видеть и помнить о том, что Зелена уничтожила все собственными руками.       Когда пощёчина обожгла кожу, она даже не дёрнулась. Заслужила.       Эта мысль пришла спокойно, почти равнодушно.       Заслужила всё. И ненависть, и взгляд, полный отвращения, и дрожащий голос.       Она смотрела сквозь сестру, потому что в ту секунду внутри уже не осталось ничего, кроме пустоты. Настоящей, глухой пустоты, что возникает после катастрофы, когда тело ещё живо, но уже не понимает, зачем.       Когда дверь закрылась, дом снова погрузился в тишину.       Зелена ещё долго сидела неподвижно, глядя на капли собственной крови на белом полу. Они казались почти нереальными. Слишком яркими.       Она всё же заставила себя подняться. Ноги дрожали. Медленно, придерживаясь за стены, дошла до ванной. Свет резанул глаза. В зеркале напротив стояла женщина, которую она почти не узнавала — размазанная тушь, бледное лицо, распухшие губы, пустой взгляд. От этого жалкого зрелища ей захотелось разбить зеркало. Просто швырнуть в него пульсаром, уничтожить это отражение вместе с собой, не видеть больше ни собственного лица, ни того, что в нём осталось. Но сил не было даже на злость.       Она открыла кран с холодной водой и умылась, смывая кровь с подбородка и губ. Вода стекала по запястьям, по шее, впитывалась в ткань блузки, а она всё продолжала стоять, упираясь ладонями в раковину.       Дышать было тяжело. Каждый вдох словно цеплялся за что-то острое внутри грудной клетки. Зелена медленно подняла руки к волосам и одну за другой вытащила шпильки. Рыжие пряди рассыпались по плечам. Обычно этот жест приносил ощущение освобождения. Сейчас — ничего.       Она машинально дошла до спальни и рухнула на кровать поверх покрывала, даже не переодевшись, лишь сбрасывая накидку у порога.       Темнота не приносила покоя. Мысли продолжали ходить по кругу, возвращаясь к одному и тому же месту.       Она проиграла. Дважды.       Тогда, много лет назад, когда позволила чувствам разрушить собственную месть, и сейчас, когда снова попыталась превратить боль в оружие и уничтожила остатки того, что ещё можно было спасти.       Реджина.       Её имя отзывалось болью.       Зелена зажмурилась, чувствуя, как к горлу снова подступает что-то болезненное и злое. Как она вообще смогла оставить её тогда? Как смогла выпить то зелье? Как смогла убедить себя, что так будет лучше? И почему она не смогла просто держаться подальше?       И теперь за всё это она ненавидела себя с такой силой, что становилось дурно.       Боль не отпускала. Ни магическая, ни та, что разрасталась глубже, под рёбрами. Казалось, тело больше не справляется с собственными чувствами.       Но даже сейчас, лежа в темноте, она чувствовала, как внутри поднимается что-то знакомое.       Старое.       Ядовитое.       Желание снова обвинить Реджину. Снова сделать её виноватой.       Потому что иначе пришлось бы признать единственную правду, от которой Зелена бежала всю жизнь:       она сама разрушила всё, что любила.

***

      Радость от падения проклятия продержалась недолго. Город ещё улыбался, но в этой радости уже появилась трещина. Все знали, что Злая Ведьма Запада никуда не исчезла. И празднование постепенно сменилось насторожённостью. Люди снова оглядывались через плечо — слишком хорошо они помнили, чем заканчивается преждевременное чувство безопасности.       У Реджины утро выдалось тяжёлым.       Каждый раз, когда она закрывала глаза, это возвращало её к ночи, к проклятому дому, к крови на губах, к пустому взгляду голубых глаз. И к тому, как она оставила её там.       К рассвету она уже не могла оставаться в особняке. Стены давили.       Она поехала к квартире Мэри-Маргарет.       На улице было светло. Слишком светло. И всё равно внутри неё царил сумрак.       Реджина поднималась по лестнице медленно, словно надеясь, что за дверью её ждёт простая версия мира — где есть сын, чай, обычные разговоры, и где не существует ни зелья забвения, ни сестры, ни украденных воспоминаний.       Дверь открыла хозяйка.       — О, — улыбнулась Мэри-Маргарет, но взгляд её тут же стал внимательнее. — Мы как раз… Генри и Эмма ещё не вернулись. Кажется, разговор затянулся.       Это было логично. Это было правильно. Это было нужно.       Но внутри что-то опустилось.       Реджина кивнула, проходя внутрь. Квартира была тёплой, наполненной запахом кофе и выпечки — слишком живым и домашним. Она вдруг почувствовала себя чужой в этой идиллии.       — Ты выглядишь… — Мэри-Маргарет прищурилась, подбирая слово, — будто ночь была бурной. Что-то с Робином? Надеюсь, он жив? — она улыбнулась, пытаясь разрядить атмосферу. — Я за него больше переживаю, если честно. Ты-то за себя всегда постоишь.       Горькая усмешка скользнула по губам Реджины быстрее, чем она успела её остановить.       За себя всегда постоит.       Когда-то она не смогла сделать это перед отцом Мэри-Маргарет.       Если бы не огонь. Если бы не…       Мысль оборвалась, но имя уже успело вспыхнуть.       Зелена.       Даже здесь. Даже в светлой кухне с цветами на подоконнике любая тропинка мысли вела туда.       Белоснежка заметила, как что-то изменилось в её лице.       — Это из-за ведьмы? — спросила она мягче. — Ты переживаешь?       — Да, — честно ответила Реджина.       Она действительно переживала. Просто не так, как они думали.       — Мы справимся, — уверенно сказала Мэри-Маргарет. — Мы снова вместе. В этот раз у неё нет преимущества. Никакие злые ведьмы нам не страшны.       Реджина кивнула, но не позволила себе улыбнуться.       Преимущество. Если бы Мэри знала, какое преимущество уже было у той. Чёртова память. Она почувствовала, что больше не может находиться здесь — в этом безопасном мире, где никто не догадывается о масштабе произошедшего.       — Передай Генри, что я заходила, — сказала она ровно. — Я… увидимся позже. Белоснежка хотела добавить что-то ещё, но услышала, как за Реджиной уже захлопнулась дверь.

***

      Прошёл ещё день.       Город жил в томительном ожидании. Ни обезьян в небе, ни взрывов, ни проклятий, ни новых ультиматумов. Затишье казалось почти невыносимым. Слишком ровным для Злой Ведьмы Запада, которая привыкла действовать театрально.       Реджина начинала нервничать.       К этому моменту Зелена уже должна была оправиться. Уже должна была что-то предпринять. Хоть атаку, хоть насмешку, хоть попытку поговорить. Но ничего не происходило, и это отзывалось тревогой. Как вдох, который слишком долго не может вырваться наружу.       Документы в кабинете мэра лежали аккуратной стопкой. Она читала один и тот же абзац снова и снова, не запоминая ни слова, потому что буквы расплывались. Наконец, тяжело выдохнув, опустила лицо в ладони, позволяя себе на секунду не быть сильной.       Но расслабиться ей снова не дали собственные мысли. Робин. Он предлагал встретиться вечером. Просто прогуляться, поужинать, побыть вместе. Она тогда кивнула, почти не думая, ведь должна была, потому что это её мужчина, её выбор. Та жизнь, которую она выстраивала шаг за шагом, с трудом отвоёвывая право быть кем-то кроме Злой Королевы. Женщина Робина Гуда.       Она должна хотя бы попытаться.       Стрелка на часах медленно отмерила ещё час. Бумаги так и остались нетронутыми. Тишина продолжала давить. И Реджина наконец поняла, что больше не выдержит. Неизвестность казалась хуже удара.       Она резко поднялась, и фиолетовый дым окутал кабинет.       Дом ведьмы встретил её тем же молчанием, что и вчера. Ни защитных заклинаний, ни иллюзий, ни насмешливых фраз из темноты. Словно время здесь замерло.       В спальне было холодно.       Зелена лежала в постели лицом к двери, словно просто устала. Но в этой позе была неподвижность, которая настораживала.       Реджина замерла на пороге.       Она видела её разной — насмешливой, провоцирующей, опасной, уязвимой, жестокой. Почти счастливой. Но пустой — никогда.       Она подошла к кровати и неуверенно села на край. Матрас едва заметно прогнулся. Женщина осторожно коснулась пальцами её лба.       Холодный. Не мёртвый, но холодный, будто тело перестало бороться даже за тепло. Зелена не отвернулась. Только едва двинула головой, словно отгоняя чужое прикосновение, как назойливую мысль.       И в этот момент Реджина поняла, насколько в комнате холодно. Термостат был выкручен почти до нуля, воздух был тяжёлым и неподвижным. И Зелена, казалось, даже не замечала этого.       Осознание пришло следом: она, вероятно, не вставала. Не ела, не пила.       В груди вспыхнула злость.       — Прекрати это, — бросила она жёстко. — Ты не единственная, кто вынужден страдать. Её голос звучал резче, чем следовало. Словно она защищалась.       — Я каждый день выживаю, — продолжила она тише, но холоднее. — Каждый день улыбаюсь людям, которым должна быть опорой. Каждый день делаю вид, что всё под контролем. И я не могу позволить себе роскошь лежать в темноте и разваливаться.       Она встала, раздражённо прошлась по комнате, будто беспорядок был личным оскорблением. Рука сама повернула термостат. Тёплый воздух медленно начал заполнять пространство. Зашла на кухню за стаканом воды и, вернувшись, поставила его на прикроватную тумбочку.       — Даже не мечтай, — сказала она тихо, почти зло. — После всего, что ты натворила, никто не будет о тебе заботиться.       Слова прозвучали как приговор. И как ложь... Ведь она уже позаботилась.

***

      Подготовка к свиданию шла своим чередом. Платье Реджина выбрала строгое. Без намёка на лёгкость. Накинула пальто — аккуратно, словно собиралась не на свидание, а на деловую встречу.       Взгляд в зеркало вышел коротким. Спокойное лицо. Слишком спокойное.       Звонок в дверь.       Реджина распахнула её, ожидаемо увидев Робина с цветами.       Розы. Красные.       Когда-то она бы улыбнулась. Почувствовала бы тепло. Приняла бы это как знак заботы, как мягкое подтверждение того, что она желанна. Теперь же это показалось ей неуместным. Слишком правильным. Слишком предсказуемым.       И всё же она взяла букет, и поставила в воду. Запах роз разлился по комнате — терпкий, тяжёлый.       И всё равно не тот. Не тот аромат роз, который однажды задерживался на её коже.       Мысль вспыхнула и тут же вызвала раздражение. Это уже начинало выходить за рамки. Снова становилось навязчивым. Любой запах, любой жест, любое слово — всё возвращало к ней.       Ей нужно было остановить это во что бы то ни стало.       Она обернулась к Робину, не дав себе времени обдумать. Шагнула вперёд, схватила его за воротник и притянула к себе, целуя резко, почти требовательно.       Он удивлённо замер.       — А как же свидание? — пробормотал он, едва отстранившись.       — К чёрту свидание, — ответила она.       Это прозвучало как вызов самой себе.       Она утянула его внутрь, закрывая дверь. Пальто упало с плеч и осталось в прихожей. Его рука скользнула по её талии, уже увереннее, отвечая на импульс. Туфли остались на лестнице.       Она целовала его так, будто пыталась доказать что-то невидимому свидетелю. Будто каждый поцелуй должен был заглушить имя, которое продолжало звучать внутри. Её пальцы расстёгивали пуговицы по дороге в спальню, но движения были чуть резче, чем обычно. В них не было привычной мягкости. В них было напряжение.       Робин это почувствовал. Он на мгновение отстранился, вглядываясь в её лицо.       — Реджина…       Она не дала ему договорить. Снова притянула к себе и снова поцеловала. Ей нужно было убедиться, нужно было убедиться, что это работает, что она может хотеть. Что тело способно забывать быстрее, чем память.       Она толкнула Робина на кровать резко, почти зло. Он упал на спину, простыни смялись под ним. Реджина нависла сверху — платье осталось где-то в коридоре, нижнее бельё сброшено, волосы растрепались, губы припухли от поцелуев. Она смотрела не на него, а словно сквозь, будто пыталась увидеть кого-то другого.       Реджина опустилась на его бёдра, чувствуя натяжение ткани от возбуждения. Твёрдость упиралась в неё — очевидная, настойчивая, требующая ответа. Она наклонилась, поцеловала его снова — жадно, почти агрессивно, язык вторгся, зубы чуть прикусывали губу, как будто она хотела оставить метку. Руки Робина уверенно скользнули по её спине, по бокам, сжали бёдра.       Его руки были слишком грубыми и как будто чужими. Слишком широкие ладони, слишком жёсткая кожа, слишком сильный захват. Всё было не так. Не те пальцы. Не тот ритм. Не то тепло. Реджина двигалась — бедрами, плавно, механически, пытаясь найти в себе хоть какой-то отклик. Она чувствовала его возбуждение и это должно было стать тем самым откликом. Должно было.       Она наклонилась ниже — губами по шее, по ключице, по груди Робина. Поцелуи были резкими, будто она хотела наказать его за то, что он это он. Она пыталась забыться. Пыталась доказать себе, что может хотеть кого-то другого, что воспоминания не помешают ей строить своё будущее. Но всё, что она чувствовала — это контраст. Слишком мускулистое тело. Слишком грубые руки. Слишком мужской запах — кожа, пот, одеколон. Ни намека на знакомый цветок.       Она замерла. Рука, лежавшая на его груди, дрогнула.       — Я не могу, — голос вышел хриплым, надломленным. — Прости.       Робин замер под ней. Его дыхание всё ещё было тяжёлым, возбуждённым, но он не двигался. Только смотрел с тревогой и непониманием.       — Реджина… — начал он тихо.       Она не дала договорить. Слезла с него — резко, будто обожглась. Села на край кровати, спиной к нему: локти на коленях, лицо в ладонях.       — Прости, — повторила она уже тише, уже спокойнее.       — Это не ты. Это… я.       Тишина в комнате стала густой. Только дыхание — его, тяжёлое, и её, прерывистое. Робин неуверенно сел. Протянул руку — не коснулся, просто замер в воздухе.       — Что происходит? — спросил он тихо.       Реджина не ответила сразу. Она смотрела в пол — на свои босые ноги, на ковёр, на тень от лампы.       — Я не знаю, — сказала она наконец. — Я думала, что смогу.       Она подняла голову. Посмотрела на него с усталостью.       — Это не твоя вина. Это всё я.       Робин молчал. Потом придвинулся ближе и мягко положил ладонь на её плечо.       — Ты не обязана ничего доказывать, — сказал он тихо. — Ни мне, ни себе.       Реджина не ответила. Только закрыла глаза и почувствовала, как слеза — одна, горячая — скатилась по щеке.       Робин больше ничего не сказал.       Он медленно поднялся, не глядя на неё с упрёком и не требуя объяснений, молча поднял рубашку с пола, надел, аккуратно застегнул пуговицы. В его движениях ощущалось какое-то странное спокойствие, будто не его женщина только что выгнала из своей постели.       — Я буду рядом, — произнёс он наконец.       Реджина не повернулась.       Дверь закрылась бесшумно. И лишь тогда она позволила себе выпрямиться, будто до этого на её плечи давил тяжкий груз.       Точка невозврата была пройдена.       Губы Реджины сжались в тонкую линию. Внутри всё разом смешалось: привычное раздражение, старая злость, тяжёлая усталость, которая уже поселилась где-то под рёбрами… Но поверх этого, словно холодная вода на раскалённый металл, легла тревога. Острая. Непрошеная. Вдруг она не встанет? Вдруг действительно перестанет есть? Вдруг в этот раз всё действительно закончится иначе…       Реджина выдохнула резко, почти со свистом, и решение пришло само собой.       Она оделась быстро. Никакого платья, никакой тщательно выстроенной королевской безупречности. Просто брюки, тёмная водолазка, пальто — то, в чём можно двигаться, не думая о внешнем виде. Через секунду воздух в комнате сгустился, фиолетовый дым вихрем вспыхнул вокруг неё, горьковато-сладко, как запах сожжённого ладана. Она сделала шаг из своего дома, и шагнула уже в другой.

***

      В доме ведьмы было тихо. Теплее, чем в прошлый раз: видимо, она не зря подкрутила термостат. Но тишина осталась той же: густой, вязкой, обволакивающей, как паутина.       В спальне почти ничего не изменилось. Зелена лежала на боку, лицом к стене, свернувшись так плотно, будто пыталась стать меньше, незаметнее. Простыня скомкалась вокруг неё неровными складками. Стакан воды на тумбочке остался нетронутым.       Реджина замерла в дверях. Странно, но именно здесь, в этой комнате, мысли вдруг перестали расплываться. Они не исчезали — просто становились чёткими, острыми, как лезвие. Присутствие Зелены не размывало боль — оно придавало ей форму, края, вес.       Брюнетка молча вышла на кухню, пройдя к холодильнику. Внутри — почти ничего: пара соусов в дверце, кусок подсохшего сыра, хлеб с обветренными краями, что-то с виду очень древнее, покоившееся в пластиковом контейнере. Реджина фыркнула — коротко, беззлобно — и собрала сэндвич из того, что казалось съедобным. Ничего изысканного. Просто еда. Просто необходимость, которую кто-то обязан был впихнуть в это тело, пока оно ещё дышит.       Вернувшись, она аккуратно поставила тарелку на тумбочку. Сев на край кровати, осторожно коснулась плеча Зелены. Кожа даже под слоем одежды ощущалась холодной.       — Тебе нужно поесть.       Молчание. Даже дыхание не изменилось.       Раздражение вспыхнуло мгновенно, как спичка.       — Хватит. Это уже не драматично. Это глупо.       Зелена едва повернула голову — медленно, будто каждое движение отнимало последние крохи сил. Глаза её были полуприкрыты, взгляд расфокусирован.       — Ты ведёшь себя, как Генри в пять лет, когда не получал игрушку, — голос Реджины стал жёстким, режущим. — Ему можно было простить истерику. Тебе — нет. Еда — не привилегия. Это необходимость.       Долгая пауза растянулась между ними — такая тяжёлая, что, казалось, стены начали смыкаться.       — Без еды всё это закончится быстрее, — прозвучало наконец почти шёпотом.       Без пафоса, без вызова. Устало.       И в этот момент в Реджине что-то щёлкнуло. Не жалость, нет. Ярость — чистая, горячая, почти животная.       Она резко перевернула Зелену на спину, пальцы впились в её плечи с такой силой, что наверняка останутся синяки. Рыжеволосая даже не вскрикнула — только шумно выдохнула.       — Не смей, — прошипела Реджина сквозь зубы, наклоняясь так близко, что её дыхание обожгло щёку сестры. — Не смей говорить это так, будто тебе позволено выбирать.       Голос дрожал от напряжения, от того, что внутри всё кипело и рвалось наружу.       — Ты не имеешь права уходить, пока ничего не объяснила. Пока не ответила. Ты разрушила мою жизнь дважды — и теперь решила просто лечь и исчезнуть?       Она наклонилась ещё ближе. Глаза её горели — тёмные, бездонные.       — Ты хотела, чтобы тебя выбрали? — голос стал тише, опаснее. — Я здесь. И ты не посмеешь умереть только потому, что так проще. Это не выход. Это бегство.       В её взгляде было требование — жёсткое, непреклонное, как удар.       Жить.       Она не отпустила плечи. Просто сидела, глядя сверху вниз, и ждала. Ждала хоть какого-то ответа. Хоть искры в этих потухших глазах. Хоть малейшего сопротивления. Потому что если сопротивления не будет — значит действительно всё кончено. А этого Реджина уже не позволит.       Ведьма, на удивление, откликнулась. Не словами, не протестом, не даже язвительным замечанием. Она медленно поднялась, словно движение требовало от неё усилия, к которому тело давно не привыкло. Пальцы потянулись к тарелке. Сэндвич выглядел нелепо — слишком простой для их истории, слишком бытовой для двух ведьм, привыкших вершить судьбы королевств.       Она откусила немного.       Жевала лишь потому, что понимала: должна. Должна Реджине хотя бы это — если та требует жизни, значит жизнь начинается с куска хлеба.       Реджина наблюдала несколько секунд, пока не убедилась, что это не показная уступка. Затем поднялась с кровати.       Дом выглядел так, будто в нём никто не жил, а если и жил, то не считал себя обязанным вести быт так, как все нормальные люди. Разбросанные вещи, посуда в раковине, пыль на полках.       «Как раз то, что нужно», — подумала она, закатывая рукава.       Для Реджины Миллс уборка никогда не была просто про чистоту. Это был ритуал возвращения себе хотя бы иллюзии власти. Когда всё вокруг трещало по швам, когда чужие слова, предательство и собственные старые раны грозились захлестнуть с головой — именно тогда поверхности должны были сиять. Стекло, дерево, металл — всё обязано было отражать порядок, которого внутри уже давно не осталось.       Она двигалась по комнате размеренно, как хозяйка. Туфли выстроились вдоль стены. Сброшенная небрежно одежда теперь лежала аккуратными стопками. Тарелки и чашки тихо стучали друг о друга в раковине под горячей водой. Тряпка скользила по столешнице с той же точностью, с какой ещё недавно скользили по воздуху её огненные заклинания.       Под нос она роняла короткие, ядовитые фразы — больше для себя, чем для кого-то ещё.       — Даже ведьма должна помнить, что такое ложка… и куда её класть после еды… невероятно.       Если бы у Зелены хватило сил хотя бы на саркастический взгляд — она бы не постеснялась. Но сил не хватало даже на это.       Когда Реджина вернулась в спальню, половина сэндвича исчезла. Крошки лежали на простыне, как маленькие улики капитуляции. Реджина посмотрела на них и уголок её губ дрогнул — не улыбка, просто тень чего-то, что могло бы ею стать при других обстоятельствах. Уже проглотила. Уже не отвернулась от еды демонстративно. Маленькая, почти неприметная победа.       А потом её взгляд зацепился за шкаф.       Она подошла к нему без малейшего сомнения, словно дверцы эти открывались по её личному праву уже тысячу раз. Ручка отдавала холодом. Створки мягко разошлись.       Внутри висели платья. Глубокие, насыщенные цвета — баклажановый, изумрудный, тёмный бордо, почти чёрный в тени. Однако силуэты были более мягкими, чем подразумевали эти цвета. Почерк был до дрожи знакомым. Почти зеркальным.       — Вкус у тебя всё-таки есть, — выдохнула Реджина тихо, почти с нежностью, которую тут же возненавидела в себе.       Пальцы пробежались по вешалкам и остановились на шёлковой пижаме — конечно же, изумрудной, что застенчиво струилась в глубине шкафа. Реджина сорвала её с плечиков одним резким движением и бросила на кровать.       — В душ. Бегом.       Зелена не шелохнулась. Просто перевернулась на другой бок, подтянув колени ближе к груди.       Она не стала кричать. Не стала бить. Молча взяла стакан воды с тумбочки — тот самый, что поставила вчера — и выплеснула содержимое прямо в лицо Зелене.       Холодная вода обожгла. Зелена дёрнулась — впервые за долгое время резко и живо. Взгляд вспыхнул, сфокусировался. В глазах читалось немое возмущение, но младшей было плевать.       — А теперь, — произнесла Реджина спокойно, опуская стакан, — встань. И иди в душ. Повторять не стану.       Зелена смотрела на неё, моргая, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Дрожь прошла по плечам от неожиданности и чего-то, что внутри разжало застывшие мышцы.       Она поднялась очень медленно. Взгляд её оставался пустым, но движения уже не были такими вялыми. Пальцы сомкнулись на шёлке пижамы. Без слов, без возражения, без привычного яда.       Просто пошла в ванную.       Дверь закрылась с мягким щелчком. Следом послышался шум льющейся воды. Реджина осталась стоять посреди спальни, среди только что созданного порядка, который уже начинал казаться ей чужим.       Она выдохнула — тяжело, надтреснуто.       Она должна была её ненавидеть.       Город ненавидел. Эмма ненавидела. Снежка, Генри, Крюк, Дэвид… А Робин, если бы все узнал, устроил бы охоту на ведьм.       Но она — нет.       Она не желала ей смерти. Пока — только этого.       И одного этого странного, упрямого «пока» хватало, чтобы ноги не унесли её прочь из этого дома, из этой комнаты, из этой невыносимой близости.       Взгляд упал на кровать — смятые, влажные простыни, сбитое покрывало, подушка с вмятиной от головы. Скомканная серая ткань хранила запах чужого тела.       Она не раздумывала. Схватила край простыни, потянула — ткань выскользнула из-под матраса с глухим шорохом. Подушки полетели в кресло, одеяло — туда же. Реджина работала быстро, разбирая постель, словно разбирала бастион собственной беспомощности.       Чистое бельё лежало в нижнем ящике комода — аккуратно сложенные стопки, пахнущие лавандой. Она достала простыню, встряхнула, и та повисла в воздухе огромным белым полотном. Затем опустилась на матрас. Ровно, без единой складки. Пододеяльник, наволочки — всё выглядело идеально, как и всегда, когда за дело бралась мадам мэр.       Когда всё было готово, Реджина остановилась. Провела ладонью по свежей простыне — сухой, прохладной, гладкой. Потом замерла, прислушиваясь.       За стеной всё ещё шумела вода.       Она тяжело выдохнула. И вдруг поняла, что делает это не из долга. Не из жалости. Просто... кто-то должен был. Кто-то должен был поменять эту промокшую от слёз и воды постель, раз она сама не может. Кто-то должен был убедиться, что Зелене не будет холодно, когда она выйдет.       И почему-то этим «кем-то» оказалась именно она.       Вода в ванной лилась долго. Слишком долго даже для человека, который моется медленно и тщательно. Это уже не было просто душем — это было время, которое Зелена взяла себе, чтобы хоть на несколько минут остаться одной между «до» и «после».       Реджина стояла у окна спальни, скрестив руки на груди так сильно, что ногти впились в кожу предплечий. Смотрела на тёмный двор, где фонарь лениво освещал мокрый асфальт и несколько голых веток. Она ловила себя на том, что прислушивается к самому факту присутствия. К тому, что за дверью всё ещё кто-то есть. Живой. Пока ещё живой.       Дверь наконец открылась — тихо и очень робко.       Зелена неуверенно вышла. Волосы, тёмные и тяжёлые от воды, прилипли к шее и вискам. Лицо без привычного макияжа выглядело неожиданно уязвимым: бледное, с синеватыми тенями под глазами, но уже не мертвенно-серое, каким было несколько часов назад. Изумрудная шёлковая пижама сидела на ней по-домашнему, странно — слишком мягко, слишком просто. Словно кто-то на мгновение снял с неё всю броню: корсеты, высокие воротники, ядовитые улыбки, театральные жесты. Осталась только женщина, которой было холодно и страшно.       Она остановилась в дверном проёме, будто спрашивая разрешения войти в собственную спальню. Пальцы правой руки невольно сжались — не сильно, но достаточно, чтобы побелели костяшки. Дыхание было поверхностным, словно она боялась вдохнуть слишком много воздуха.       — Ты могла не возвращаться, — сказала Зелена тихо. Голос хриплый, надтреснутый от долгого молчания, но уже не надломленный.       Реджина не обернулась сразу. Дала словам осесть в воздухе, как дым от потухшей свечи. Внутри у неё что-то болезненно сжалось. Она знала этот тон. Знала, каково это — говорить, когда каждое слово кажется последним, что у тебя осталось.       — О, — произнесла она наконец сухо, с лёгкой издёвкой, которая вышла почти автоматической. — Она наконец-то заговорила.       Зелена усмехнулась — всего лишь краешком губ. Старая привычка сработала раньше, чем успела включиться усталость. Но улыбка тут же дрогнула и почти исчезла, будто она пыталась удержать себя от чего-то большего.       — Не начинай.       — Я? — брюнетка медленно повернулась. Глаза её были тёмными, почти чёрными в полумраке комнаты. — Это ты начала. С балов. С масок. С игр.       Пауза упала между ними тяжёлая, как мокрый бархат.       Зелена выдержала взгляд. Плечи её чуть опустились — почти незаметно, но Реджина увидела. Увидела и почувствовала, как в её собственной груди что-то отзывается эхом очень старой боли, которую она давно запретила себе ощущать.       — Я не планировала… так, — сказала она так, словно каждое слово приходилось вытаскивать из глубины. Голос дрогнул на последнем слоге; она тут же сглотнула, горло дёрнулось.       — Ты вообще хоть что-нибудь планировала до конца? — холодно перебила Реджина. — Или это всегда был импульс, красиво замаскированный под стратегию?       Рыжеволосая сделала шаг в комнату. Осторожно, словно пол под ногами мог треснуть. Словно любое резкое движение снова могло спровоцировать пощёчину или чего хуже. Левая рука поднялась к шее — защитный жест, который она тут же осознала и опустила, но пальцы всё равно остались подрагивать у ключицы.       — Ты решила за меня, — сказала Реджина тише. — Ты дала мне почувствовать… всё. А потом вырезала это из меня, как будто это была ошибка. Как будто я была ошибкой.       Слова вырвались резче, чем она хотела. Она сжала челюсть, пытаясь вернуть контроль, но сердце уже колотилось слишком громко — она была уверена, что Зелена это слышит.       — Я спасала тебя.       — От кого? — Реджина резко развернулась. — От себя? Или от того, что ты не знала, как жить дальше, если я узнаю всё и уйду?       Ведьма отвела взгляд на долю секунды — вниз, на свои босые ноги, — и тут же заставила себя смотреть обратно. Глаза блестели, но слёз не было — только этот влажный, почти лихорадочный блеск.       — Я думала, так будет легче.       — Кому? — голос Реджины стал острым, как лезвие.       Ответа не последовало.       И в этом молчании становилось очевидным, что ей нечем себя оправдать. Зелена стояла, слегка покачиваясь, будто тело уже не могло держать равновесие под весом того, что происходило внутри.       Реджина сделала шаг ближе. Не агрессивно, просто ближе — настолько, чтобы видеть каждую тень на лице сестры, каждую дрожь ресниц, каждую каплю, всё ещё медленно сползавшую по шее.       — Ты разрушила всё, — произнесла она глухо, почти без интонации. — Мою память. Моё доверие. Мою попытку жить дальше. Мою надежду, что я наконец-то могу быть не одна. Она почувствовала, как горло сжимается, как в глазах становится горячо. Пришлось моргнуть, чтобы прогнать это ощущение.       Зелена смотрела прямо, не отводя глаз.       — Я разрушила и своё.       И это не прозвучало как оправдание. Не как попытка переложить вину. Просто ещё один факт. Ещё одна рана, которую она тоже носит. Голос был таким же надтреснутым, как и у Реджины секунду назад.       Тишина снова наполнила комнату. Но теперь она была другой. Не ледяной, лишь напряжённой. Живой. Как натянутая струна, которая вот-вот либо лопнет, либо зазвучит. Реджина первой отвела взгляд. Посмотрела куда-то в сторону, на мокрые рыжие волосы, на каплю, которая всё ещё медленно сползала по её шее. Пальцы её собственной руки невольно сжались в кулак — и тут же разжались, будто она сама испугалась этой силы.       — Я не прощу тебя, — голос был ровным, но в нём чувствовалась трещина.       — Я и не прошу, — ответила Зелена.       Они стояли так ещё несколько секунд — две женщины в одной комнате, связанные кровью, ненавистью, любовью и всем, что между ними. Ни одна не сделала шага ни вперёд, ни назад. Но впервые за долгое время ни одна из них не отвернулась полностью.       Мадам мэр долго смотрела на неё после последних слов. Взгляд был тяжёлым, неподвижным, как будто она пыталась разглядеть в лице Зелены что-то, чего раньше не замечала. В нём не было примирения, но и прежней слепой, обжигающей ярости тоже не было. Что-то сдвинулось — не между ними, а глубоко внутри самой Реджины. Словно кто-то осторожно, против её воли, ослабил узел, который годами стягивал рёбра.       Она коротко выдохнула.       — Я вернусь завтра, — прозвучало сухо.       Зелена едва заметно напряглась. Плечи поднялись на полсантиметра, пальцы, лежавшие на коленях, сжали ткань пижамы — не сильно, но достаточно, чтобы шёлк смялся под ладонями. Рефлекс сработал раньше разума.       — Не стоит.       Реджина не дала этой мысли развиться.       — С таким набором продуктов ты долго не протянешь. А в город тебе лучше не соваться. Это прозвучало как распоряжение мэра, а не как забота. Но в самой интонации — в этой привычной холодной властности — сквозило что-то ещё. Непоколебимое упрямство. «Я не позволю тебе умереть просто потому, что так проще».       Рыжеволосая медленно кивнула. Движение вышло неловким, будто шея затекла от долгого напряжения. Она не спорила. Не язвила. Просто смотрела на Реджину снизу вверх, и в этом взгляде было больше покорности, чем она когда-либо себе позволяла.       — Я и не собиралась, — тихо ответила она.       Реджина уже направлялась к двери. Шаги были ровными, уверенными — как всегда, когда она уходила, чтобы не дать эмоциям взять верх. У порога остановилась — всего на секунду. Не обернулась. Плечи её напряглись, выдавая её раздражение.       — И не смей исчезнуть, — добавила она холодно, почти сквозь зубы. — Я устала догонять. Последние слова упали в тишину, как камень в глубокий колодец. А потом фиолетовый дым вспыхнул — резкий, горьковато-сладкий. Воздух на мгновение сгустился, и она исчезла.       Дом снова погрузился в тишину. Но теперь она была другой — не мёртвой, а выжидающей.       Зелена осталась стоять посреди спальни, не до конца осознавая, что произошло. Ноги вдруг подкосились от внезапной потери опоры. Она опустилась на край кровати, словно боялась упасть. Пальцы провели по ткани пижамы, будто проверяя, реально ли произошедшее. Шёлк был прохладным, но под ним ощущалось тепло собственного тела. Живое. Настоящее.       Тепло.       Странное. Непривычное.       От простого, почти невозможного факта: кто-то сказал, что вернётся.       Чувство вины никуда не исчезло. Оно сидело в груди, как старый шрам, который ноет перед дождём. Но на это мгновение оно перестало душить. Будто чья-то невидимая рука, годами прижимавшая её к полу, слегка — всего на несколько миллиметров — ослабила хватку.       Зелена сделала медленный, осторожный вдох.       Грудь поднялась — без боли, без рези, без ощущения, что лёгкие вот-вот разорвутся. Просто воздух. Просто дыхание.       Она подняла взгляд на пустое место у двери, где только что стояла Реджина.       Сестра не простила её. Не обняла. Не сказала ни одного мягкого слова.       Но не ушла навсегда.       И этого, такого маленького, такого хрупкого обещания оказалось достаточно, чтобы ночь больше не казалась концом.       Чтобы тишина в доме перестала быть приговором.       Чтобы впервые за долгое время Зелена позволила себе просто сидеть и дышать — без борьбы, без плана, без следующего хода.       Просто дышать.       И ждать завтра.