Месть Королеве. Воздаяние.

      Реджина припарковала машину у дома Зелены уже на закате. Небо над крышей горело густым багрянцем, и свет длинными, теплыми полосами просачивался в окна. В багажнике лежали тяжёлые пакеты — слишком много для одного вечера, слишком много для человека, который «не собирался оставаться». Она не планировала заботиться, не планировала ничего, кроме короткого «вот, ешь и не умирай». Но всё равно купила больше, чем нужно: свежий хлеб, овощи, сыр, даже бутылку того красного, которое любила сама и явно была не против поделиться с сестрой. Будто продукты могли стать аргументом, будто еда могла переписать хоть одну строчку из их общей истории.       Она открыла багажник, подхватила пакеты обеими руками — и замерла.       У двери стелилась бордовая дымка. Знакомая магия. Сладковато-тяжёлая, как расплавленное старое золото, с привкусом ржавчины и горечи.       Голд.       Пакеты выскользнули из пальцев и глухо ударились о землю. Яблоки покатились по гравию. Реджина уже бежала к двери, сердце колотилось от страха. Он пришёл не разговаривать, он пришёл мстить.       Она влетела в гостиную и увидела сцену, от которой внутри всё обрушилось разом.       Голд стоял в центре комнаты, пальцы вытянуты, магия струилась от них невидимыми нитями, сжимая шею Зелены, приподняв её над полом. Ноги ведьмы беспомощно дёргались в воздухе, пальцы хватались за пустоту. Лицо стремительно теряло цвет — губы синели, глаза закатывались.       — Голд! — рявкнула Реджина.       Его рука дрогнула. Захват ослаб, магия рассеялась — и Зелена рухнула на колени, закашлявшись, жадно, судорожно втягивая воздух, словно только что вынырнула из ледяной воды. Кашель перешёл в рвущий хрип, она прижала ладони к горлу, пытаясь унять боль.       Голд уверенно повернулся. В его глазах плескалось холодное и недоброе намерение. Как у человека, который пришёл забрать долг и уже подсчитал проценты.       — Ты пришла как раз вовремя, дорогуша, — произнёс он ласково. — Я думал, ты захочешь поприсутствовать.       Реджина шагнула вперёд и встала между ними — не раздумывая, не взвешивая. Тело сделало это само.       — Убирайся.       — О, я никуда не спешу, — усмехнулся он, но ухмылка не дошла до глаз. — У меня здесь незавершённое дело. Она убила моего сына.       Стоя на коленях, Зелена подняла голову.       — Технически, — прохрипела она, — я создала обстоятельства. Он сделал выбор сам.       Голд посмотрел на неё без тени юмора. Взгляд был пустым и тяжёлым.       — Ты подтолкнула его к гибели.       — Я не держала нож, — ответила она, будто оправдывая себя, но все в комнате знали, что это был лишь язвительный укол.       Реджина резко обернулась к ней.       — Замолчи.       Зелена усмехнулась — слабее, чем обычно, но всё равно узнаваемо. Губы дрогнули, в глазах мелькнула знакомая искра.       — Что? Ты предпочитаешь версию без деталей?       Голд снова поднял руку. Магия начала собираться вокруг пальцев.       Реджина исчезла в фиолетовом дыму и возникла прямо перед ним, почти вплотную, перекрывая обзор. Она стояла так близко, что чувствовала запах его одеколона — едкий, металлический.       — Если ты тронешь её, — произнесла она низко и отчётливо, каждое слово падало как удар, — я заставлю тебя об этом пожалеть.       Голд наклонил голову, изучая её.       — Что, дорогуша… вспомнила ваши шалости по молодости?       Слова ударили точно в старый, давно зашитый шрам. Реджина почувствовала, как внутри лопается нить, которой были стянуты все её старые раны. Нахлынули непрошенные воспоминания: те ночи в тёмных коридорах, те взгляды, те прикосновения, которые она когда-то принимала за любовь, а потом — за предательство. Он знал, куда бить. И бил без промаха.       Она почувствовала, как щёки вспыхнули от ярости на саму себя: за то, что до сих пор болит. За то, что он может достать её словами. За то, что она стоит здесь, защищая Зелену, — и это почему-то кажется продолжением той же самой слабости.       Но она не отступила. Не моргнула. Только пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.       — Уходи, — повторила она.       Магия в воздухе сгустилась на секунду — тяжёлая, давящая, — затем рассеялась. Голд смотрел на неё дольше обычного, оценивая, взвешивая. Потом уголок его губ дёрнулся — что-то между улыбкой и оскалом.       — Это не конец, — произнёс он спокойно. — Я не прощаю долги.       Бордовая дымка вспыхнула, и он исчез.       Дом погрузился в тяжёлую, звенящую тишину.       Реджина опустилась на колени перед Зеленой. Пальцы бережно коснулись её шеи: кожа была горячей, на горле уже проступали тёмно-фиолетовые следы удушья, словно отпечатки невидимых пальцев.       — Ты в порядке? — спросила она жёстче, чем хотела.       Зелена подняла на неё взгляд. Глаза были красными от напряжения, но ясными.       — Я ведь действительно убила его сына, — сказала она спокойно, почти равнодушно. — Так что, думаю, лёгкое удушение — это справедливо.       Реджина ударила ладонью по щеке рыжеволосой — и тут же почувствовала, как её собственную грудь сдавило болью от осознания: она бьёт не только Зелену. Она бьёт страх, что если Зелена умрёт — то эти чувства, эта связь, эта боль, что держит её на плаву, исчезнет. И она останется одна — с пустотой внутри, которую никто не заполнит.       Рука Реджины задрожала в воздухе. Она не убрала её сразу — просто замерла, глядя на красный след на щеке сестры. В горле встал ком — горький, огромный. Она хотела сказать что-то жёсткое, отрезать, оттолкнуть. Но слова не шли.       Зелена моргнула, на губах мелькнула слабая, но живая тень усмешки.       — А вот это уже знакомо, — хрипло сказала она. — Ты всегда лучше справлялась с правдой через физическое воздействие.       Реджина сжала челюсть так сильно, что зубы скрипнули.       — Ты могла умереть.       — И? — вызывающе спросила Зелена. — Это облегчило бы твою жизнь?       В этом вопросе отчётливо ощущалась глубокая усталость, нежная в своей обнажённости. Зелена смотрела на неё снизу вверх, ожидая встретить любой ответ и принять его, каким бы болезненным он бы не был.       Реджина молчала. Пальцы легли на шею сестры, касаясь следов. Она не спешила. Просто сидела на коленях, глядя в эти глаза, и чувствовала, как внутри что-то ломается — не от ярости, а от чего-то гораздо более опасного.       Она хотела сказать «да». Хотела крикнуть, что да — смерть Зелены освободила бы её от этой боли, от этой злости, от этого зеркала, в котором она видит худшее в себе.       Но правда была страшнее.       Нет. Это не облегчило бы. Это убило бы окончательно ту её часть, которую она только недавно вспомнила, но уже скорбела и оплакивала.       Она не ответила. Просто смотрела.       А после поднялась с пола. Движение вышло резким, как будто тело решило за неё, что стоять на коленях больше нельзя. Голос её стал ровным — слишком ровным.       — Собирайся.       Зелена поднялась следом, опираясь ладонью о стену. Пальцы разъехались по штукатурке — она проверяла, выдержит ли тело вертикаль, или ноги снова подкосятся. Горло всё ещё саднило, каждый вдох отзывался тупой болью.       — Что? — переспросила она тихо от абсурдного несоответствия между тем, что только что произошло, и этим словом.       — Ты переезжаешь ко мне.       В комнате повисла неловкая пауза. Зелена почувствовала, как воздух в лёгких застыл.       — Прости? — в голосе вернулась слабая тень прежней язвительности, но она вышла надтреснутой, неубедительной. — Я, возможно, всё ещё в шоке после удушения, но, мне кажется, я ослышалась. Или это теперь официально: «Мэр Миллс забирает проблемных граждан под домашний арест»?       Реджина скрестила руки на груди. Поза была знакомой — та самая, королевская, закрытая. Но пальцы, сжимавшие предплечья, побелели от усилия младшей Миллс держать эмоции в узде.       — Ты не поставила ни одного защитного заклинания, — продолжила Реджина, голос стал жёстче. — Ни одного. Ты слишком уверена в себе. В своих планах. А планы, как мы уже выяснили, у тебя всегда заканчиваются катастрофой.       Это было жестоко. И сказано намеренно — чтобы ударить туда, где больнее всего. Зелена выпрямилась чуть резче, чем следовало: спина отозвалась вспышкой боли, но она стиснула зубы и выдержала.       — Я не собираюсь отдавать тебе полный контроль над своей жизнью, — в голосе появилась упрямая нота — старая, привычная защита.       Реджина посмотрела на неё так, что спорить с ней больше не хотелось. Она шагнула вперёд.       Медленно.       Опасно.       Зелена инстинктивно отступила на шаг. Потом ещё на один. Пока спина не упёрлась в стену — холодную, твёрдую, без возможности дальнейшего отступления.       Реджина подошла вплотную, сокращая дистанцию так, как когда-то это делала Зелена — без касания, но достаточно близко, чтобы воздух между ними стал плотным, горячим, почти электрическим.       — Ох, — в её глазах зажегся опасный огонь. — Ты хочешь поговорить о контроле?       Рыжеволосая сглотнула. Горло болезненно дёрнулось — следы удушья всё ещё горели. Взгляд её не отрывался от лица Реджины: от тёмных глаз, от сжатых губ, от едва заметной дрожи в уголке рта.       — Где был твой контроль в покоях у Леопольда? — каждое слово ощущалось ударом хлыста. — Где был твой контроль в купальне?       Зелена почувствовала, как кровь приливает к лицу — не от стыда, а от внезапного, острого воспоминания. От того, как тогда её собственное тело предало её. От того, как она позволила эмоциям, желанию и похоти захлестнуть расчёт. Пальцы её прижались к стене сильнее, ногти впились в штукатурку.       — Всё, что между нами случилось, случилось потому, что ты потеряла контроль первой.       Она склонилась чуть ближе — так близко, что Зелена ощутила тепло её дыхания на щеке, но губы не коснулись кожи.       — Если кто-то и разбирается в контроле, то это я.       Зелена закрыла глаза на секунду. Она поняла: Реджина права. Она действительно не поставила защиту. Действительно не предусмотрела. Действительно снова позволила эмоциям — злости, тоске, вине — затмить всё остальное. И если честно — она была слишком вымотана, чтобы сопротивляться. Слишком вымотана, чтобы притворяться, что может справиться одна.       Реджина ждала. Не давила. Просто стояла — близко, неподвижно, требуя ответа одним своим присутствием.       Зелена открыла глаза.       — Хорошо, — согласилась на одном дыхании.       Ситуацию пришлось принять.       — Но не потому что ты приказала, — добавила она чуть тише, почти шёпотом. — А потому что… я должна тебе.       Реджина отступила на шаг. Плечи её расслабились и Зелена почувствовала, как что-то внутри неё самой тоже отпускает.       — Собирайся, — повторила младшая уже без угрозы в голосе.       Голос был ровный, но внутри её захлестнула тревога.       Тонкая, как трещина в броне, которую она так тщательно выстраивала. Тревога за то, что если оставить Зелену одну — то в следующий раз Голд не остановится. Тревога за то, что эта женщина, которая наломала столько дров, — всё ещё жива. И что эта жизнь теперь каким-то образом связана с её собственной.       Реджина отвернулась первой — резко, чтобы Зелена не успела увидеть, как дрогнули её губы.       — Пять минут, — бросила она через плечо. — И не вздумай паковать только зелёное.       Зелена слабо усмехнулась — впервые за вечер улыбка вышла почти настоящей.       — Как скажешь… сестрёнка.       Реджина на мгновение замерла у двери, застигнутая врасплох этим словом, но комментировать не стала, выходя из дома.       Зелена не стала долго раздумывать. Она открыла шкаф и почти не глядя начала сгребать вещи и складывать их в чемодан — несколько комплектов нижнего белья, пару платьев, шёлковый халат цвета старого изумруда. Движения были небрежными. Ей было слишком всё равно, чтобы выбирать тщательно. Но всё же недостаточно всё равно, чтобы позволить себе появиться в одежде Реджины. Она прекрасно помнила, как однажды Реджина уже одела её — и в этом воспоминании было слишком много власти, слишком много близости, слишком много того, что она не хотела повторять добровольно.       Когда очередной чемодан с тихим щелчком защёлкнулся, в доме стало ещё тише. Они вынесли вещи к машине вместе, без слов. Реджина открыла багажник, аккуратно уложила чемоданы, закрыла крышку с лёгким хлопком и села за руль. Зелена устроилась на пассажирском сиденье, глядя в окно так, будто это обычная поездка по делам, а не капитуляция в чужой дом.

***

      Машина выехала на дорогу. Несколько минут они ехали молча — только низкий гул двигателя заполнял пространство между ними, как дыхание, которое никто не хотел прерывать первым.       — Почему мы едем в этой душегубке? — наконец спросила Зелена, не поворачивая головы. Голос вышел хрипловатым, но с привычной иронией. — Не проще ли просто перенестись к тебе домой вместе с вещами?       Реджина не отрывала взгляда от дороги. Пальцы крепче сжали руль.       — Мне нужно забрать Генри.       Имя прозвучало тяжело.       Генри.       И именно в этот момент до неё дошло в полной мере, что она делает. Перевозит опасную ведьму — пусть ослабленную, пусть разбитую, пусть временно безобидную — в дом, где живёт её сын. Разумеется, сейчас Зелена не опасна. По крайней мере, не опаснее назойливого комара, который жужжит над ухом и которого хочется прихлопнуть. Но Генри этого не знает. Для него она — Злая Ведьма Запада. Та, что пыталась уничтожить его город. Та, что чуть не убила его мать и угрожала ему самому.       Реджина почувствовала, как внутри поднимается острое осознание собственной безрассудности. Она не подготовилась. Не продумала речь. Не просчитала реакцию. А объяснить придётся — и очень скоро. Она начала прокручивать варианты в голове: строгий, честный, успокаивающий, рациональный. Ни один не казался достаточным. Все звучали как оправдания.       — Ты плетёшься, — заметила Зелена сухо, глядя в боковое зеркало. — За нами уже колонна.       Реджина бросила взгляд в зеркало заднего вида. Несколько машин выстроились позади, как будто ждали, когда она наконец нажмёт на газ.       Кольнуло раздражение. Никто не умел выводить её из себя так филигранно, как эта женщина рядом.       — Я вожу так, как считаю нужным, — отрезала она. — И если кому-то не нравится — они могут обогнать.       Зелена тихо фыркнула, но промолчала. Уголок её губ дрогнул — почти улыбка.       Генри уже ждал у школы. Он шагнул к машине, открыл пассажирскую дверь — и замер. Удивление на его лице было искренним, почти детским. Он смотрел на Зелену несколько секунд дольше, чем следовало.       — Привет, — сказал он осторожно.       Она кивнула — коротко, без улыбки.       — Привет, племянничек.       Генри, не задавая вопросов, обошёл машину и сел на заднее сиденье.       — Я всё объясню дома, — произнесла Реджина, опережая неизбежный вопрос.       Генри кивнул. Он не выглядел напуганным. Скорее — настороженным, как человек, который привык, что в их жизни ничто не бывает просто.

***

      Когда они подъехали к особняку, Реджина вышла первой. Зелена вышла следом и, не дожидаясь приглашения, прошла в дом. В гостиной она буквально рухнула на диван, без грациозности и театральщины, просто потому, что ноги её больше не держали. Закинула руку на глаза, будто свет раздражал сильнее, чем всё остальное.       Реджина закрыла дверь кабинета. Щелчок замка в тишине прозвучал слишком отчетливо. Она указала Генри на стул, сама осталась стоять — не потому, что хотела возвышаться, а потому что не могла усидеть на месте.       — Садись, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Генри сел. Сложил руки на коленях, поднял на неё глаза. Слишком серьёзные для тринадцати лет. Слишком внимательные.       — Зелена останется здесь, — начала Реджина, глядя куда-то мимо него, на корешки книг за стеклом. — Временно. Сейчас она не опасна, но… она нуждается в присмотре. И если она будет под наблюдением, это безопаснее для города.       — То есть ты её… держишь под домашним арестом? — спросил Генри без осуждения, просто уточнял.       — Не совсем. — Реджина наконец села напротив, положила руки на стол, пальцы переплела, чтобы не дрожали. — Я даю ей шанс. Она сейчас не враг, Генри. Она…       Она замолчала. Слова застряли в горле.       — Она твоя сестра, — договорил за неё Генри.       Реджина кивнула.       — И я решила, что она останется здесь. Никто не должен знать. Это… наше дело.       Генри нахмурился. В его взгляде появилось то, чего Реджина боялась больше всего: сомнение.       — А как же город? Они её боятся. Она угрожала всем нам. И вдруг она просто… живёт у нас?       — Я уверена, что она не причинит вреда. Ни тебе, ни нашим друзьям.       — Ты думаешь, это часть её коварного плана? — спросил Генри. — Типа, притвориться сломленной, чтобы ты её пожалела, а потом ударить?       — Нет, — ответила Реджина, и на этот раз искренне. — Это не план. Она… она действительно не в состоянии для подобного сейчас.       Мальчик молчал. Потом медленно кивнул.       — Если ты справилась, — сказал он просто, — значит, она может измениться. Ты ведь изменилась.       Это прозвучало так легко. Так искренне. Тепло прокатилось по груди Реджины. Она вдруг подумала: какого хорошего мальчика она вырастила. Несмотря на всё. Несмотря на неё саму.       — Спасибо, — голос дрогнул, но лишь на мгновение.       Генри встал. Задержался у двери.       — Мам.       — М?       — Если что — я ей пока не доверяю. Но тебе доверяю.       Он вышел, оставив её одну.

***

      В гостиной Зелена лежала всё так же — рука на глазах, дыхание ровное, но поверхностное. Когда Реджина вошла, она приоткрыла один глаз.       — Что, — протянула Зелена с тенью прежней насмешки, — на этот раз мои покои будут выбирать не слуги? Или ты уже выделила мне каморку под лестницей, как Золушке?       — Я подготовлю для тебя гостевую комнату, — произнесла Реджина деловито.       Но внутри, вопреки себе, она почувствовала лёгкое, почти забытое движение радости. Эта интонация. Этот укол. Эта искра, которая пробивалась сквозь усталость и боль.       Зелена чуть приподнялась на локте — движение далось с усилием, но она выдержала. Голос стал тише, более хриплым.       — Теперь у меня будет комендантский час и проверка шкафов на наличие ядов?       Реджина остановилась в дверях. Медленно повернулась. В её глазах мелькнула тёмная, но ласковая угроза.       — Проверка будет обязательно, — произнесла она тихо. — И если я найду хоть один флакон, ты проведёшь остаток жизни в подвале, где даже крысы не жалуют вид.       Ведьма коротко фыркнула с той самой узнаваемой интонацией, которая всегда означала: «я слышу, и мне это почти смешно». На губах — не улыбка, а просто тень чего-то живого. Она откинулась обратно на подушки, прикрыв глаза.       — Вот это уже больше похоже на тебя, — выдохнула она еле слышно, без сил на дальнейший сарказм.       Реджина задержалась ещё на секунду, позволяя себе вновь скользнуть взглядом по сестре. В прошлый раз, когда она была в этом доме, в её голову летели предметы. Это даже немного позабавило.

***

      Так и начались их дни под одной крышей.       Реджина не вмешивалась. Не давила. Не требовала разговоров, объяснений, обещаний. Но заходила — каждый день, под разными предлогами. Проверить, всё ли в порядке. Формально. По привычке мэра, который обязан контролировать ситуацию. На самом деле — чтобы убедиться, что Зелена ещё дышит. Ещё здесь.       Чаще всего она заставала её у окна.       Зелена стояла, опираясь ладонью на стекло, и смотрела на яблоню во дворе. Ту самую. Под которой когда-то всё закрутилось — первое настоящее касание, первое настоящее предательство. Теперь они обе это помнили. Ветви покачивались на ветру, листья ловили последние лучи солнца, и это казалось издевательски мирным. Словно дерево ничего не знало. Словно оно просто стояло и жило, не неся на себе тяжесть их общей истории.       Реджина понимала, что творится в душе у Зелены. Потому что в её собственной душе бушевало не меньше. Привезя сестру в свой дом, она не избавилась от вихря в груди. Она лишь ограничила его площадь — стенами особняка, расписанием дня, присутствием Генри. Надеялась, что однажды этот вихрь утихнет сам собой. Что они смогут поговорить — по-настоящему. Без яда. Без масок. Без игры в «кто сильнее ударит». Она хотела ответов. Хотела понять, почему. Хотела услышать хоть одно «прости», которое не будет звучать как насмешка.       Но пока от Зелены оставалась лишь тень былого величия — бледная, тихая, почти прозрачная. Реджина не задавала ей вопросов.

***

      Однажды, собираясь вынести мусор, она заметила что-то на самом верху корзины. Изумрудный кулон. Тот самый.       Реджина замерла. Сердце пропустило удар.       Теперь она знала: в нём заключена магия Зелены. Её сила. Её оружие. Её щит. Всё, что делало её той самой Зелёной Ведьмой Запада — опасной, неуязвимой, одинокой. Кулон лежал среди обрывков бумаги, пустых упаковок и кофейной гущи — словно безделушка, которую можно заменить.       Неужели она решила отказаться от магии? Полностью отречься от себя прежней? Лишиться защиты — перед Голдом, перед городом, перед миром? Перед ней самой?       Эта мысль не понравилась Реджине. Это было не похоже на смирение. Это было регрессом. Самоуничтожением. И от одной этой мысли внутри всё перевернулось.       Она взяла кулон. Металл был холодным, почти ледяным в ладони — как будто магия внутри уже начала угасать. Поднявшись в гостевую комнату, брюнетка вошла без стука.       Зелена сидела на кровати, спиной к двери. Плечи опущены, волосы рассыпаны по спине — тёмные, безжизненные.       — Ты ничего не теряла? — спросила Реджина, держа кулон на виду.       Она дала ей шанс. Шанс сказать, что это ошибка. Что кулон выпал случайно. Что она не собиралась его выбрасывать.       Зелена повернула голову — медленно, будто потеряла интерес к беседе ещё до её начала.       — Не понимаю, о чём ты, — ответила она ровно. Без эмоций. Без защиты.       И вот тогда в Реджине что-то вспыхнуло — резко, как спичка в темноте.       — Не понимаешь? — голос стал металлическим. — Ты выбрасываешь собственную магию в мусор, а потом говоришь, что не понимаешь?       Зелена не пошевелилась. Только пальцы на коленях чуть сжались.       — Я не хочу её, — сказала она тихо. Почти беззвучно.       — Ты не хочешь или ты сдаёшься? — резко перебила Реджина. — Потому что это разные вещи.       Она шагнула ближе. Воздух в комнате стал тяжелее.       — Думаешь, мне сейчас легко? Думаешь, я просыпаюсь с ощущением ясности? Я живу в доме с ведьмой, которая может взорвать город одним импульсом, и каждый день притворяюсь, что всё под контролем. Я должна быть мэром. Матерью. Женщиной Робина. И при этом носить в себе знание, о котором не могу никому рассказать.       Голос её стал ниже, но напряжённее — каждое слово падало, как камень.       — Ты понимаешь, как звучит фраза: «Ах да, моя старшая сестра лишила меня невинности в ложе короля»? Не слишком поэтично. Не слишком удобно для светских разговоров. Не слишком безопасно для моего сына, для моего города, круга общения.       Зелена вздрогнула — едва заметно. Плечи дёрнулись, будто от удара током. Но она не отвернулась.       Реджина сделала ещё шаг.       — Из-за тебя я каждый день живу с мыслью, что мои отношения с Робином могут рухнуть. Что моя семья под угрозой. Что город может снова пострадать. Потому что я не знаю, что ты выкинешь дальше. И меня утомил этот хаос.       Тишина упала — густая, вязкая.       Имя Робина прозвучало — и Зелена не шелохнулась. Ни тяжелого взгляда. Ни дрожи в пальцах. Она слишком хорошо умела держать лицо — годы практики, годы масок, годы, когда любое движение могло стоить жизни. Но сердце забилось так резко, что на мгновение перехватило дыхание. Лёгкие будто сжало в кулак, и она вынуждена была сделать медленный, почти незаметный вдох через нос, чтобы не выдать себя.       Она не ждала, что Реджина уйдёт от него. Никогда не строила иллюзий. Она прекрасно знала, кем была для неё — вспышкой, запретом, ошибкой, вызовом. Не жизнью. Не будущим. Не тем, кто остаётся утром после ночи. И всё же мысль о том, что кто-то касается её так, как когда-то она… что кто-то целует её шею, слышит её дыхание, знает изгиб её спины, ощущает, как она вздрагивает под ладонью — эта мысль впивалась глубже, чем любой упрёк. Глубже, чем пощёчина. Глубже, чем яд.       Зелена опустила взгляд на свои руки, лежавшие на коленях ладонями вверх, словно ждали чего-то, чего уже не будет. Разумеется. У сестры есть жизнь. У неё есть мужчина. У неё есть выбор. А ты — лишь эпизод, который следовало стереть. Сама стёрла себя. Сама сделала этот выбор. И теперь расплачивалась —тихо, день за днём, в этой комнате, в этом доме, в этом теле, которое всё ещё помнило её прикосновения.       Рыжеволосая нехотя подняла на неё взгляд. Глаза были пустыми, но в глубине что-то шевельнулось.       — Ты всё ещё думаешь, что я разрушаю твой мир, — произнесла она наконец тихо. Без язвительности. Устало. Словно констатировала факт, который давно стал очевидным даже ей самой.       Реджина продолжала говорить, рыжеволосая слушала. Не спорила. Не перебивала. Просто сидела, чувствуя, как каждое слово оседает где-то под рёбрами, тяжёлое и холодное.       Если бы всё было так просто… Она не собиралась рассказывать, что кулон оказался в мусоре не из позы и не из капитуляции. Не собиралась объяснять, что магия в её руках сейчас — как спичка в сухом лесу. Что любая вспышка может обернуться тем, о чём потом невозможно будет забыть — ни ей, ни Реджине, ни этому дому. И уж точно она не собиралась говорить, что без магии Тёмный разберется с ней быстрее. Что она чувствует его взгляд где-то на краю сознания как обещание расправы. Эти мысли остались внутри. Она уже знала — Реджина подобных намерений не прощает. Не сейчас. Может быть, никогда.       — Хаос — это лишь непризнанный порядок, — произнесла она.       Те же слова. Та же интонация.       У Реджины по коже прошла холодная дрожь.       Это была одна из тез фраз, которую она услышала от неё в маске на балу.       На секунду Реджина замолчала. Дыхание сбилось.       Но она не отступила.       — Мне не нужен твой философский туман, — сказала она уже тише, но твёрдо. — Мне нужно, чтобы ты перестала исчезать. Перестала разрушать. Перестала превращать всё в пустые страдания без конца и цели.       Она подняла кулон — выше, чтобы Зелена видела его ясно.       — Я не могу видеть тебя такой. Не могу.       Пауза повисла между ними — не враждебная, не тяжёлая. Просто пауза. Две женщины в одной комнате, связанные всем и ничем одновременно.       Зелена посмотрела на кулон в руке Реджины — зелёный камень поймал свет лампы и на миг вспыхнул, как будто напомнил о себе.       — Оставь его у себя, — сказала она спокойно. — Пока.       Просто слова. Просто жест.       — Если ты так боишься, что я что-то выкину… пусть будет так. Считай это страховкой.       Это был компромисс. Добровольный. Она не просила вернуть. Не оправдывалась. Не объясняла. Просто отдала — как отдают то, что больше не нужно защищать, потому что защита теперь в чужих руках.       Реджина стояла неподвижно. Пальцы сжали кулон чуть сильнее — металл впился в ладонь, но она не почувствовала боли. Только тепло — странное, непривычное, — которое начало разливаться от груди к горлу.       Рыжеволосая опустила взгляд. И в этот раз тишина между ними перестала быть враждебной. Она стала просто… ожидающей. Как будто обе наконец-то услышали друг друга — не слова, а то, что под ними.       Зелена откинулась на подушку. Реджина вышла, аккуратно закрыв дверь. Но кулон остался в её руке — тяжёлый, живой, как свидетельство чужого доверия.

***

      Следующая ночь в особняке была тихой — слишком тихой для дома, в котором под одной крышей жили бывшая Злая Королева и Злая Ведьма Запада, когда-то правящие в своих столицах. Тишина казалась натянутой струной.       Зелена спустилась на кухню босиком, не зажигая свет. Она двигалась на ощупь — знала планировку уже наизусть. Стакан звякнул о край раковины, вода зашумела тонкой струёй. Ей просто нужно было чем-то занять руки. Ночь снова отказалась быть милосердной.       Дверь в холле щёлкнула.       Она не сразу обернулась. Только плечи едва заметно напряглись.       Реджина вошла в дом как можно тише, будто боялась разбудить домочадцев, и лёгким движением руки включила свет. Пальто легло на вешалку, сумка — на консоль, движения привычные, отточенные, почти бессознательные. Она машинально повела плечом, сбрасывая напряжение, но оно не уходило.       Взгляд скользнул в сторону кухни. Там, в полумраке, у раковины, маячил знакомый силуэт. Зелена. Не спала. Реджина замерла на пороге гостиной, чувствуя, как внутри поднимается знакомая тяжесть — уже привычное ощущение, когда она остаётся с сестрой наедине.       Она тихо выдохнула, чтобы не выдать себя. Сказать или пройти мимо? Взвесив, всё же шагнула в сторону кухни.       — Привет.       Зелена повернулась, свет из коридора скользнул по её лицу — бледному, с красноватыми глазами, со следами недосыпа. Она стояла со стаканом воды, упираясь на столешницу так, будто ей было тяжело стоять.       — Привет.       Коротко. Неловко. Почти чуждо.       — Не спится? — спросила Реджина, делая шаг ближе.       — Браво, Шерлок, — Зелена закатила глаза, но в голосе не было привычной игривости, только раздражение и усталость.       И тут же её взгляд скользнул по сестре. Задержалась на лице. Помада на губах была почти стёрта. Ну и что? Вечер уже — кто к вечеру с идеальной помадой? Или она стёрлась от поцелуев?       Волосы чуть растрепаны с одной стороны. Возможно, ветер на парковке. Или, быть может, чужие пальцы, запутавшиеся в них.       Взгляд упал на блузку — тонкий шёлк, глубокий оттенок, вырез чуть смелее, чем обычно для мэрии. Красивая вещь. Реджина могла надеть её для важной встречи. А могла — для свидания. Чтобы потом эти пуговицы расстёгивали чужие, нетерпеливые руки.       Мысль была отвратительной, но она уже пустила корни. Зелена почувствовала, как внутри закипает знакомое, липкое чувство. Она попыталась его подавить, но безуспешно.       — Свидание с Робином? — спросила ведьма, делая глоток воды. Голос прозвучал ровно, почти скучающе, но пальцы на стакане побелели, выдав бурю, которую она пыталась удержать внутри.       — Нет. Просто работы накопилось, — ответила Реджина. Слишком быстро. Слишком буднично.       Зелена кивнула, но в её лице что-то дрогнуло — едва заметно, словно мышца, которую она не успела удержать. Облегчение. Мимолётное, почти детское. Оно мелькнуло — и исчезло. Реджина это заметила и замерла, потрясённая внезапной догадкой.       — Боже мой, — произнесла она тихо. — Ты серьёзно ревнуешь.       Зелена коротко рассмеялась — зло, нервно.       — Не льсти себе.       Она покачала головой и отвела взгляд, будто сама не верила, что этот разговор вообще происходит.       — Нет, ну правда, Реджина… Ревновать… к Робину? — последнее слово прозвучало с едкой насмешкой, как будто она выплёвывала что-то несъедобное.       Реджина мгновенно напряглась. Плечи застыли, голос стал ниже.       — Следи за тоном.       — А что не так с тоном? — Зелена пожала плечом, сделала ещё один глоток воды, стараясь казаться беззаботной, но в глазах уже разгорался опасный огонь. — Я просто пытаюсь понять, когда именно бывшая королева начала бегать на свидания с мужчиной, который выбирает одежду из каталога “Охота и рыбалка”.       — Зелена. — Предупреждение прозвучало тихо, но в нём звенела сталь.       Но ведьма уже почувствовала это — то самое раздражение Реджины, в которое всегда так легко было ткнуть пальцем. И ткнула. С наслаждением, почти с азартом.       — Нет, серьёзно. Что вы делаете на свиданиях? Он рассказывает тебе про охоту? Про лес? Про... не знаю, белок?       — Достаточно.       — Или вы молча сидите, пока он пытается собрать одну мысль дольше трёх секунд?       Реджина резко вскинула голову, глаза её сузились.       — Ты ведёшь себя отвратительно.       Улыбка Зелены стала шире. Почти победной. Она чувствовала, как Реджина теряет контроль, и это пьянило.       — А ты ведёшь себя так, будто я оскорбила любовь всей твоей жизни.       И вот тут Реджина сорвалась. Плотину прорвало.       — Может, проблема не в Робине, а в том, что ты не выносишь саму мысль, что мир не крутится вокруг тебя!       Улыбка с лица рыжеволосой исчезла мгновенно. Зелена медленно выпрямилась, и в её позе появилось что-то опасное.       — О, вот как.       — Да, вот так. Ты задаёшь вопрос, получаешь ответ, а потом начинаешь устраивать дешёвый цирк посреди ночи, потому что тебе нужно задеть хоть кого-то.       — Я никого не трогала.       — Ты только что поливала грязью человека, который вообще ничего тебе не сделал.       — Господи, да я пошутила!       — Нет, Зелена. Ты хотела унизить его, потому что тебе больно.       Прямо в цель.       Но Зелена не собиралась признавать поражение. Внутри всё вскипело от ярости. Как смеет Реджина так с ней разговаривать? Как смеет копаться в её чувствах, вытаскивать на свет то, что она сама от себя прятала?       — Не строй из себя психолога, — процедила она сквозь сжатые зубы.       Но Реджина уже не останавливалась. Сделала шаг вперёд, сокращая расстояние, и в её голосе зазвенел металл.       — Ты злишься не потому, что я с Робином. Ты злишься, потому что он занял место, которое ты сама когда-то выбрала не занимать.       — Не смей мне читать нотации!       — А что ты сделаешь? — Реджина повысила голос, и в нём прорезалась королева, та, чьи приказы не обсуждались. — Нашлёшь проклятие? Устроишь сцену? Ты уже устроила. Истерику? Ну давай, покажи мне, на что способна Злая Ведьма Запада.       Зелена побелела. Пальцы впились в край столешницы.       — Ты… ты не…       — Не имею права? — Реджина шагнула ещё ближе, почти касаясь её. — Это ты не имеешь права лезть в мою жизнь и указывать, с кем мне спать, с кем встречаться, с кем быть. Ты сама выбрала уйти. Сама стёрла память. А теперь хочешь, чтобы я тебя жалела и ушла от Робина, чтобы тебя не нервировать.       Реакция Зелены была мгновенной. Стакан в её руке отлетел в стену. Стекло разлетелось с резким звоном, осколки посыпались на пол.       Реджина не вздрогнула. Только спокойно смотрела, будто это был не первый разбитый стакан в её жизни.       — Закончила?       Несколько секунд Зелена просто тяжело дышала, не сводя с Реджины взгляда. В груди всё ещё бушевало — ярость, унижение, желание сказать что-нибудь ещё, что-нибудь по-настоящему жестокое, лишь бы стереть с лица сестры это ледяное спокойствие. Она была готова взорваться снова, выплеснуть всё, что накопилось. Но потом взгляд сам собой скользнул вниз.       На осколки.       И вместе с этим пришло внезапное, отвратительно ясное осознание того, как она сейчас выглядит со стороны. Не ведьма. Не та, что держала в страхе весь Оз и другие миры. Просто женщина, которая швыряет стакан в стену из-за ревности. Жалкая. Смешная. Потерявшая себя.       Зелена резко выдохнула через нос и отвернулась. Горячая волна стыда обожгла щёки.       — Господи… — хрипло бросила она, проводя ладонью по лицу. — Ненавижу, когда ты права.       Реджина ничего не ответила. Она стояла, опустив руки, и в её молчании уже не было злости — скорее настороженность, ожидание, что будет дальше.       Зелена опёрлась руками о столешницу, опустив голову. Несколько рыжих прядей упали ей на лицо, скрывая глаза. Она смотрела на свои руки, на побелевшие костяшки, и чувствовала, как ярость медленно, неохотно отступает, оставляя после себя пустоту и усталость.       —Я… я не претендую, — произнесла она наконец, тише. Без привычного яда. — Просто… иногда ты смотришь на меня так, будто уже вычеркнула. И меня от этого кроет сильнее, чем хотелось бы.       Реджина медленно выдохнула. Часть напряжения ушла из её плеч, хотя голос всё ещё оставался осторожным, как у человека, который не до конца верит, что буря улеглась.       — Тогда не превращай каждый разговор в поле боя.       Зелена коротко усмехнулась себе под нос — без радости, скорее, с горечью.       — Поздновато для этого совета.       Она опустилась на корточки и начала собирать крупные осколки стекла. Пальцы всё ещё подрагивали от адреналина, осколки холодили кожу. Она не обращала на это внимания — нужно было чем-то занять руки, чтобы не смотреть на сестру, перед которой было стыдно за свой срыв.       Реджина смотрела на неё несколько секунд, потом всё решила смягчиться.       — Оставь. Порежешься.       — Уже бывало.       — Зелена.       В этом тоне снова появилось что-то знакомое. Не злость. Не угроза. Забота. Та самая, от которой у Зелены каждый раз перехватывало дыхание, потому что она не знала, как на неё реагировать.       — Не лезь, — отмахнулась она, но было поздно. Острый край осколка полоснул по подушечке указательного пальца, и на белой плитке расцвела алая капля. — Чёрт.       Она отдёрнула руку, зажав пальцы. Боль была острой, но почти невесомой по сравнению с тем, что творилось внутри.       Реджина тяжело вздохнула, опустилась на корточки рядом.       — Будешь злорадствовать? — буркнула Зелена, не глядя на неё. — Скажешь «я же говорила»?       — Нет, — Реджина мягко, но уверенно отвела её ладонь. — Дай посмотреть.       Порез был неглубоким, но сильно кровоточил. Реджина вздохнула — на этот раз тише, и, не спрашивая разрешения, взяла её руку в свои, провела большим пальцем по порезу. Кожа под подушечкой потеплела, края раны стянулись, и через несколько секунд от пореза не осталось и следа.       — Спасибо, — выдавила Зелена.       — Не за что.       Реджина не отпускала её руку. И тогда Зелена подняла взгляд.       Их лица были слишком близко. Слишком. Дыхание смешалось, и где-то в груди у обеих гулко стукнуло сердце. Реджина чувствовала, как часто бьётся пульс под её пальцами. Или это её собственный? Она не разбирала.       Зелена смотрела на неё в упор, не моргая. В глазах больше не было злости. Было что-то другое, тёплое и опасное одновременно.       Реджина резко отпустила её руку, и поднялась, чувствуя, как затекли колени. Выпрямилась, одёрнула блузку, подняла подбородок — привычные, отточенные годами жесты, которые помогали вернуть контроль, когда внутри всё разрывалось. Холодная маска вновь легла на лицо.       — Иди спать, — произнесла она ровно, глядя на осколки. — Я сама уберу.       Ведьма не стала спорить. Поднялась, поправила спутанные волосы и, бросив последний взгляд на младшую сестру — долгий, полный того, что не высказать словами, — направилась к лестнице.       — Спокойной ночи, — сказала она, не оборачиваясь.       — Спокойной ночи, — ответила Реджина в пустоту.       Она осталась на кухне одна. Постояла, слушая, как затихают шаги наверху. Потом вздохнула, взяла совок и щётку и принялась собирать осколки.       Руки слегка дрожали. Она не знала — от усталости или от того, что едва не случилось. Но гнала эту мысль прочь, загоняла её глубоко внутрь, туда, где не было места слабости.       «Ничего не случилось», — сказала она себе, поднимая крупный осколок. — «И не случится».       Она выбросила осколки в мусорное ведро, вытерла пол, выключила свет. В темноте кухни всё казалось проще — не было видно её дрожащих пальцев, не было слышно сбитого дыхания.       Она пошла к себе. В коридоре было темно и тихо. У двери в спальню задержалась на секунду, прислушиваясь — ни звука. Только её собственное дыхание, всё ещё неровное, и сердце, которое никак не хотело успокаиваться.       Она вошла, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, закрыв глаза.       — Ничего не случилось, — прошептала она снова.       Где-то глубоко, на самом дне усталости, шевельнулось тихое удовлетворение. Она смогла. Взяла себя в руки, не дала слабины. И в следующий раз тоже сможет — нужно лишь держать маску, дышать ровно, не смотреть слишком долго.       Но пальцы всё ещё помнили тепло чужой руки, а сердце всё ещё стучало слишком громко. И она знала, что это неправда. Случилось. И случится снова.